воскресенье, 10 февраля 2019 г.

Александр Карлюкевич. Избранные очерки. Койданава. "Кальвіна". 2019.




    Любые большие дороги начинаются из малых городов и деревень, из скромных уголочков сельской провинции и городских улиц, дворов... Так и в писательских судьбах. Родился на Гродненщине, а как известный многим поколениям детский литератор состоялся в Москве. Первые уроки грамоты получил где-нибудь в Слуцке или Несвиже, а большие дороги вывели в широкий мир, дали университетское образование в Санкт-Петербурге или Москве. Устремленность к новому, жизненные коллизии объединяют в судьбах известных людей разные города и страны. Все это отражается и на биографии, и на творчестве. Случается еще и по-другому, когда в силу тех или иных социальных, политических явлений жизнь заставляет двигаться, шагать в солдатском строю, защищать мирных сограждан, просто обустраивать новую жизнь или часть ее в других краях и весях. И тогда в сознание художника слова приходят новые сюжеты, новые символы и образы. Их подсказывают встречи с людьми, сама природа, которая везде и одинаковая, и вместе с тем разная...
    На страницах книги, которую предлагаю вниманию читателей, я собрал разные имена, разные события и факты, которые и составляют общую картину белорусско-российских литературных связей. В дополнение к рассказу об известных и не очень известных, иногда незаслуженно забытых поэтах, прозаиках, публицистах, литературоведах России и Беларуси, сопричастных с народами наших стран, я побеседовал с людьми, творческими личностями, теми, кого по праву можно назвать культурными или литературными дипломатами. Речь идет о переводчиках, одинаково внимательных и к своей литературе, к своим приоритетам, и в то же время понимающих, что знакомство с чужим (а как показывает жизнь, и далеко не чужим) национальным миром, другим по языку художественным словом обогащает, открывает новые горизонты, привносит в собственное развитие новое содержание. А самое главное – помогает понять друг друга, помогает быть ближе, осознавать особенности и схожести. Таких увлеченных, любящих Беларусь художников слова, питающих родственные, братские чувства к Беларуси, немало. В Чечне работает известный переводчик Адам Ахматукаев, антология белорусской поэзии в его переводах начинается от Франциска Скорины и Янки Купалы, Якуба Коласа и Максима Богдановича. В Чувашии и переводами белорусских авторов занимается, и белорусские литературные вечера организовывает Валери Тургай... А еще день изо дня утверждают свою сопричастность с белорусским литературным миром народный писатель Удмуртии Вячеслав Ар-Серги, калмыкский мастер стихосложения Эрдни Эльдышев, башкирская поэтесса Зульфия Ханнанова, народные поэты Татарстана Роберт Миннуллин и Ренат Харис...
    Ведь не случайным был интерес к Беларуси и у Александра Твардовского. А его дружба с народным поэтом Беларуси Аркадием Кулешовым навечно останется в истории белорусской литературы. В. Беларуси и сегодня помнят, как партизанили в могилевских и витебских лесах калмыкский поэт Михаил Хонинов и татарский писатель Заки Нури. Не забывают белорусские школьники о могиле удмуртского поэта Филиппа Кедрова, погибшего за освобождение Беларуси от немецко-фашистских захватчиков. Но и российские литературные следы присутствуют в биографии многих литераторов, для которых Москва стала и школой, и университетом гражданственности, помогла открыть широкий художественный мир. В разные годы в столице России формировался талант десятков поэтов и прозаиков, которые своим рождением обязаны белорусским городам и деревням, а выросли, прошли первые творческие испытания, одолели первые высоты уже далеко от дома. Одна только сопричастность с Литературным институтом имени М. Горького — это добрая часть биографии современной белорусской литературы. В Литинституте, на Высших литературных курсах кто только не учился!.. Владимир Короткевич, Раиса Боровикова, Иван Ласков (он так потом и остался в России, жил в Якутске, написал немало интересных книг поэзии и прозы, стал переводчиком якутской литературы на русский язык), Любовь Филимонова, Виктор Шнип, Леонид Голубович, Владимир Глушаков, Алесь Савицкий... А сколько белорусских писателей жило и работало в России только в XX веке — Констанция Буйло, Евгения Ковалюк, Аркадий Пинчук, Иван Летка, Анатолъ Кирвель... Назвал тех, кто или начинал писать на белорусском, или потом всю жизнь работал как белорусский литератор. Но и каждый из них ощущал поддержку коллег, товарищей по творческому цеху из России.
    Наверное, когда-либо будут написаны, созданы и отдельные книги о белорусских литературных адресах в Москве и Санкт-Петербурге. Сегодня архивная, историко-литературная память, встречи с разными собеседниками подсказали те страницы, которые сейчас и открываются перед читателем. Написаны они с добрым сердцем и открытой душой, с пониманием того, что мы, белорусы и россияне, не просто друзья, а братья, которых объединяют история и современность, которых объединяет будущее.
    Именно общность наших исторических, духовных истоков служит мощным фундаментом, на котором строится Союзное государство. Его создание дало мощный толчок дальнейшему развитию, в том числе культурных белорусско-российских взаимоотношений, что нашло свое отражение и на страницах этой книги. Благодаря Союзному государству сегодня появляются новые адреса русской литературы в Беларуси и белорусской литературы в России. По ним можно найти имена поэтов, прозаиков, публицистов, которые представляют собой уже молодую литературную смену, достойно продолжающую традиции своих знаменитых предшественников.
    [С. 3-6.]
                                                    ЗЕМЛЯК-ЛИТЕРАТОР ИЗ ЯКУТИИ
    В библиографическом справочнике «Писатели Восточной Сибири», изданном в Иркутске в 1973 году, есть пометка о публикации «Рассказы об Ойунском» в шестом номере журнала «Хотугу Сулус» («Полярная звезда») за 1960 год. Автор — В. В. Бялыницкий-Бируля. Нет никакого сомнения, что фамилия наша, белорусская. Но кто он — белорусский друг родоначальника современной якутской литературы?..
    Конечно же, не Витольд Каятанович, знаменитый художник. А может... Память лихорадочно вспоминает очерк из книги В. Грицкевича «От Немана до берегов Тихого океана». Герои того уникального тома — уроженцы Беларуси, которые прокладывали новые маршруты в Сибири и на Дальнем Востоке.
    Раскрыв обложку, находим и нужный рассказ: в очерке «За розовой чайкой» историк и краевед знакомит с зоологом Алексеем Андреевичем Бялыницким-Бирулей. Годы жизни — 1864-1937. Но ведь в Сибири он был только во время полярной экспедиции. Летом 1902 года на острове Новая Сибирь, к северу от Якутии, изучал необычную птицу — розовую чайку. Притом у героя очерка В. Грицкевича другие инициалы, и ни одним словом исследователь не упоминает о встрече Бялыницкого-Бирули с Ойунским. А имел бы место такой факт, то вряд ли обошел бы его вниманием скрупулезный биограф многих наших земляков. Впрочем, Платон Ойунский и родился только в 1893 году. Словом, зоолог Бялыницкий-Бируля здесь ни при чем.
    Видно, что разгадки относительно В. В. Бялыницкого-Бирули нужно искать прежде всего в Якутии. И оказывается, что некоторая информация о нашем земляке-литераторе лежит, по существу, на поверхности. В том же «Хотугу Сулус» еще в 1960 году (в шестом номере) была напечатана статья Л. Габышева «В. В. Бялыницкий-Бируля». Здесь и снимок пожилого возраста человека в очках, с длинными шляхетскими усами. После короткой биографической заметки — публикация рассказов, записок нашего земляка в переводе на якутский язык.
    «На фотографии с метрики вы видите девяностолетнего человека. Сейчас он живет в западной части города Якутска у озера Сайсары», — пишет Л. Габышев.
    Из этого источника, а также из других публикаций-свидетельств сложился некоторый портрет литератора-естествоиспытателя Вячеслава Викентьевича Бялыницкого-Бирули. Родители его — из Беларуси. Здесь, в Беларуси, в семье полковника царской армии и учительницы французского языка и родился Слава. Как свидетельствуют якутские авторы, приблизительно в 1869 году отец будущего литератора участвовал в русско-турецкой войне. Вместе с родителями юный Слава переехал в Восточную Сибирь, которая и стала любимой страницей в жизни Бялыницкого-Бирули на долгие десятилетия.
    Образование получил в Иркутске. А трудовая биография началась в Верхоленске. Там Вячеслав занял должность бухгалтера казначейства.
    На начало века приходятся и первые серьезные шаги Бялыницкого-Бирули на литературной и журналистской ниве. Молодой бухгалтер шлет свои сообщения в местные периодические издания — «Восточное обозрение», «Сибирь», «Иркутский вестник», «Губернские ведомости». Вячеслав не замыкался в домике, составленном из одних цифр. Писал о социальном положении простого народа. Сейчас может кому не нравится такая характеристика публицистического задора Бялыницкого-Бирули, но зачем выбрасывать хорошее слово из песни: молодой человек защищал рабочих, охотников, писал острые корреспонденции, фельетоны. Не раз местные власти пытались привлечь рачительного корреспондента к ответственности.
    В Верхоленске Вячеслав Викентьевич познакомился с политическими ссыльными. Двум из них помог убежать на Запад. Вот как об этом вспоминает сам Бялыницкий-Бируля: «Оказал помощь в бегах... двум ссыльным. Если бы об этом узнали, меня бы убили...»
    Интересно, что 8 февраля 1880 года в Иркутске состоялся еще один побег с участием Бялыницкого-Бирули. Нашему земляку-литератору было тогда всего лишь десять-одиннадцать лет... И разговор — о человеке с его фамилией... А упоминается тот побег в работе С. Ф. Коваля «Польские ссыльные и народовольческие организации в Восточной Сибири в 1879-1882 годах». Вот что пишет исследователь: «По делу о побеге с Иркутского тюремного замка в ночь на 8 февраля 1880 г. девяти народовольцев (И. Колошенко, Г. Березнюк, И. Тищенко, А. Калюжный, П. Позен, ... Г. Иванченко, названный «неизвестным, раненым в голову» при задержании) следствием было установлено, что к побегу имеет отношение только группа арестованных народовольцев (около десяти человек, в их числе три поляка — М. Чачковский, Л. Чарневский и И. Щапаньский), а также «хранитель» — политический ссыльный А. Лукашевич, срочный арестант — немец Ч. Ф. Лейхнер (был прислугой у надзирателя тюрьмы Селиванова и подготовил побег через кладовые помещения, где жил смотритель) и смотритель госпиталя Бялыницкий-Бируля, который доставлял из парикмахерской Фрейнберга «накладные бороды» для беглецов». Как видим, еще один наш земляк из рода Бялыницких-Бирулей возникает из неизвестности. Также пока что загадка...
    Но вернемся к судьбе Вячеслава Викентьевича. Работу бухгалтера, счетовода, литературные и журналистские хлопоты он сочетал с охотой. Современники свидетельствуют, что Бялыницкий-Бируля убил двенадцать медведей, охотился на лося, на белку. Да убить зверя, прийти домой с добычей — разве это являлось самоцелью литератора?! Наш земляк спешил в тайгу как влюбленный в природу человек. Неравнодушно относился Бялыницкий-Бируля к браконьерам, всячески боролся со злостными насильниками природы.
    Постепенно Вячеслав Викентьевич становится активным корреспондентом центральных российских изданий. В первую очередь — журналов «Охота», «Русская охота». Еще в июле 1905 года редактор журнала «Охота» обращался к нему с просьбой: «Вы самый активный сотрудник, очень много помогаете нам. Опишите, пожалуйста, более подробно таежное охотничье хозяйство».
    Где-то после 1910 года Бялыницкий-Бируля переселился в Якутск. Занимался по-прежнему финансовым делом. А в свободное время корпел за письменным столом, ходил на охоту. Много публикаций появляется в то время в изданиях «Ленские волны», «Якутская окраина». Вячеслав Викентьевич с этнографической точностью вырисовывает якутский быт. Среди других произведений привлекает внимание лаконичная, художественно краткая зарисовка «Сандра». В центре повествования — молодой якутский парень, которого зовут Сандра. В публикации с присущей автору детализацией рассказывается о неудачной попытке Сандры очистить соседские ловушки. «Наградой» за то, что вытащил трех чужих зайцев, стала Сандру отпущенная из последней ловушки небольшая стрела с металлическим наконечником.
    В том же 1915 году «Ленские волны» печатают и небольшой рассказ «Чирок». Несложный его сюжет — о борьбе молодой утки за свою жизнь. Раненый уже, упав на землю, чирок все же перед самым носом охотника вырывается в воздух. Читая естественные, этнографические статьи В. Бялыницкого-Бирули, постепенно приоткрываешь для себя мир якутской, сибирской природы. Многие публикации нашего земляка, особенно рассказы, зарисовки об охотничьем хозяйстве, путешествиях человека с ружьем, можно сравнить с творчеством (также почти неизвестным современному читателю) белорусского довоенного писателя-естествоиспытателя Миколы Целеша. Та же умиленность в рассказах о лесных чащах, та же забота о животных и птицах, внимание к ним, а вовсе не натуралистическое описание, как добывают охотники свои трофеи. Может, еще так тепло писал, восстанавливал словом впечатления от увиденного, подсмотренного у природы выдающийся белорусский писатель Ярослав Сильвестрович Пархута. Чтобы так писать, нужно, прежде всего, любить природу, чувствовать свою сопричастность с ней...
    Еще при жизни Вячеслава Викентьевича Бялыницкого-Бирули ряд его произведений был переведен на якутский язык.
    Литературные плоды Бялыницкого-Бирули могли быть, безусловно, намного богаче: все-таки прожил наш земляк почти сто лет. Но все мы — заложники своего времени, определенных жизненных обстоятельств. А самое главное — тех политических, социальных коллизий, что случаются с миром, страной, с обществом, всеми нами без всякой на то оглядки со стороны интересов человека-единицы... После Октябрьской революции, поверив большевикам, Бялыницкий-Бируля становится активным участником многих мероприятий, которые проводит молодая советская власть. По предложению ее руководителей в Якутии наш земляк принимает решительные меры по организации финансового дела в городе, в крае. Но вскоре происходит новый переворот. Многие якутские большевики были арестованы, вывезены за пределы края. В. Бялыницкий-Бируля почти 10 месяцев содержался под домашним арестом. В декабре 1919 года — очередная смена власти, колчаковщину разбили. И Бялыницкий-Бируля — снова активный политический, государственный работник советской власти. В 1920 году, искренне веря Советам, участвует в национализации банков, конфискации имущества купца Кушнарёва. В первом составе правительства Якутии Вячеслава Викентьевича назначают наркомом финансов.
    А с началом коллективизации, когда друг его — Платон Ойунский — был репрессирован, Бялыницкий-Бируля едет в колхозы глухого Алекминского района, помогает готовить кадры бухгалтеров, организует финансово-счетную систему. Имея за плечами 70 лет, Вячеслав Викентьевич возглавил алекминскую артель «Сибиряк». Да старые болезни все же дали о себе знать.
    Осталась одна забота — литературный труд, общественная работа. Вячеслав Викентьевич — постоянный автор газеты «Социалистическая Якутия» (кстати, после освобождения из лагеря в этом же издании с различными публицистическими заметками выступал и белорусский поэт Сергей Михайлович Новик-Пяюн).
    Вот то, что удалось открыть...
    [С. 327-333.]
                                       ЯКУТИЯ — ПРИЮТ БЕЛОРУССКОГО ПОЭТА
    Якутия, прииск Нелькан, 27 метров под землей, лагерь НКВД, лагпункт № 3... И это — тоже «белорусский адрес»... Листаю книгу стихов Сергея Михайловича Новика-Пеюна «Песні з-за кратаў». И под многими из произведений — такая вот подсказка с точной «географической» привязкой. Иногда есть уточнения: «...поселок Нелькан... лагпункт № 4, шахта № 2...». Или — адрес с другими «отклонениями». Оно и понятно: не один год был «узником Якутии» Сергей Михайлович Новик-Пеюн...
    Биография западнобелорусского поэта Сергея Михайловича Новика-Пеюна (1906-1994) сегодня, в принципе, хорошо известна. Статьи об авторе некогда популярной песни «Зорачкі» (после Великой Отечественной войны Григорий Ширма опубликовал ее как народную) помещены в «Энциклопедии литературы и искусства Беларуси», «Энциклопедии истории Беларуси», «Белорусской Энциклопедии», энциклопедическом биобиблиографическом словаре «Белорусские писатели». Авторы — Геннадий Кохановский, Любовь Горелик, Янка Соломевич. Разумеется, на каждом из текстов — печать своего времени. Много значил уже сам факт включения биографии «белорусского советского поэта» в «ЭЛиИБел» в 1987-м (а сдали в набор четвертый том 28 ноября 1985 года, словарь же энциклопедии составлялся много раньше). Тогда персоналия вместилась в четырнадцать строк. И ни слова — о многолетних лагерных, острожных муках Сергея Михайловича.
    Лично я «открыл» поэта Сергея Новика-Пеюна по книге «Всегда с песней» (Минск, 1984). О ней и написал небольшую рецензию и опубликовал в многотиражке Львовского высшего военно-политического училища «Политработник» 27 октября 1984 года. Материал прошел в печать без всяких проблем. Писал же о книге узника Колдычевского фашистского концлагеря, о стихах, которые белорусский поэт создал в гитлеровском плену. А то, что Сергей Михайлович был еще и заключенным ГУЛАГа в Якутии, во Львове же и знать никто не знал. Как не знал, кстати, и я сам...
    Через некоторое время, найдя адрес автора книги, отправил поэту письмо и газету с публикацией.
    19 мая 1985 г. Сергей Михайлович написал в ответ: «Здравствуйте, глубокоуважаемый Александр Николаевич! От всего сердца благодарю Вас за письмо от 16.04.1985 года и газету «Политработник» № 28 (1117) за 27.Х.1984 года с Вашей рецензией на мою книгу «Всегда с песней» — «Беспрецедентная лирика».
    Мне интересно знать: «заметили» ли Вы мою книгу в львовском книжном магазине? Ведь в магазинах Минска ее не было, дали только в районные и областные книжные магазины БССР...»
    Нет, книгу я купил в Беларуси. Скорее всего — в книжном магазине в Марьиной Горке. Приобрел тогда и новый сборник стихов Рыгора Бородулина на русском языке — «Каждый четвертый». Помня из школьного чтения другие его книги — «Рум», «Балладу Брестской крепости», «Суровый выговор», по-русски открывал поэзию Рыгора Бородулина заново. Тем более что переводы были сделаны любимым мною Игорем Шкляревским (и его «Неназванную силу», кстати, я долго возил за собой в курсантском чемодане. А потом — и его, Шкляревского, перевод «Слова о полку Игореве»). О сборнике Рыгора Ивановича также написал в нашу многотиражку.
    ...Читаю письмо Сергея Михайловича и как будто возвращаюсь во Львов, вспоминаю ту «львовскую» заинтересованность родным белорусским словом. «Пишу я от 1921 года, печатаюсь с 1926 года. О моем жизнеописании Вы частично знаете из предисловия к книге Олега Лойко — моего «подшефного» юного поэта, который был учеником 3-го класса, когда его мать привела впервые ко мне. Олег называет меня своим «первым учителем на литературной стезе». Обо всем Олег не написал, так как на это потребовалось бы много времени и... бумаги.
    Вас интересует, как писалось все собранное в книжку. Должен Вас предупредить, что книга моя была задумана поэтами Владимиром Павловым и Олегом Лойко не такой брошюркой, а совсем другой. Для книги я дал 111 стихов, 21 песню — тексты и ноты (мои), 21 фотокопию моих картин (черно-белые и цветные), пьесу «Ёлка Деда Мороза», 2 рассказа — «Андрюша» и «Тишка». Прилагаю к этому письму выписку из тематического плана издательства «Мастацкая літаратура» 1984 года, из чего Вы узнаете, что книга должна была быть на 6 листах, а не на 1,5, и в твердой обложке. Наиболее интересные мои стихи не были включены в книгу. Видите, какую брошюрку сделали...»
    Забегая вперед, напомню, что у Сергея Михайловича была издана еще одна книга «взрослой» поэзии — «Песні з-за кратаў». В 1993 году в «Мастацкай літаратуры». В этот сборник вошло 78 произведений: стихи, песни, поэма «Тернистый путь».
    «...Вас интересует вопрос: «Как, как писалось все собранное в книгу?» — пишет далее Сергей Михайлович. — Должен Вам сообщить, что создавалось и «записывалось» в памяти, так как в остроге, в одиночке, в лагере смерти Колдычево я не имел ни бумаги, ни карандаша. Все создавал «в голове» и «записывал» в памяти. Все свои стихи и песни, начиная от 1921 года, я знаю наизусть. Имею рукописную книгу своих песен — тексты и музыку. Ожидая исполнения приговора гитлеровцев — расстрела, в одиночке с 14 по 25 мая 1944 года (со среды на четверг), я создал и «записал» в памяти 4 (четыре) песни: 1) «Мама, мамочка моя» — 44 (сорок четыре куплета), 2) Романс «Белый снег» — 5 (пять) куплетов, 3) «Краскі» — 3 куплета, 4) «Я так тебя люблю» — 3 куплета. Это за одну ночь. Честно признаюсь: я и сам не знаю, как это все «держится» в моей памяти.
    Может потому, что я никогда не падаю духом. Даже в лагере смерти ко мне обращались друзья по беде на разных языках: «Что делать?» Я отвечал: «Что делать, не знаю, но знаю, чего не делать! НЕ быть баранами! Поведут на расстрел, бежать, а вдруг пуля-дура минет!» И все, кто меня послушал, побежали и спаслись, только я сам был ранен. Благодаря партизанам был спасен.
    Читаю в Вашей рецензии строки: «...в 1944 году из-под пера выходит “Острожная песня”...» Теперь Вы знаете, что никакого «пера» я не имел. Имею написанного много материала, пожалуй, книг на 20 (двадцать), но дождаться их опубликования очень трудно. В издательстве «Юнацтва» готовится моя книга «Звездочки ясные», которая запланирована на 1986 год. Сдал в то же издательство третью книгу. 27 августа 1986 года мне исполнится 80 лет со дня рождения. Я пенсионер, имею 72 рубля пенсии. Только 4 декабря 1984 года меня приняли в Союз писателей БССР. 22 апреля 1985 года мне вручили членский билет Союза писателей СССР.
    Я был бы очень рад встретиться с Вами и лично мог бы Вам рассказать о себе. Моя жизнь очень сложная, даже Жюль Верн не придумал бы что-то подобное. Повторяю: А. Лойко в предисловии к моей книге много чего не договорил о моей жизни...»
    Тогда, разумеется, — и когда писал о книге, и когда читал письмо — я ничего не знал о биографии Сергея Новика-Пеюна «вне границ» Великой Отечественной. Или знал чрезвычайно мало в связи с 1920-ми годами. Да и Сергей Михайлович не спешил рассказывать. Уже позже, из последующих писем, а впоследствии и при первой встрече в июле 1985 года кое-что стало мне понятным. Хотя и представить это тоже сперва было не так просто. И о ссылке в 1926-1931 годах, аресте по возвращении и ссылке в Слоним. А был же арест и в 1939-м, перед самым освобождением Западной Беларуси. И тем более — об аресте в декабре 1944-го, когда, казалось, вся тяжесть испытаний должна остаться позади. Да нет, так только казалось. А у Новика-Пеюна за арестом — еще 14 лагерных лет на Колыме. Реабилитация пришла только в 1958-м...
    Из письма поэта: «Я Вам искренне благодарен, дорогой Александр Николаевич, за Вашу рецензию, тем более что ни «Полымя», ни «Маладосць», ни «Літаратура і мастацтва» не откликнулись...
    Посылаю Вам журнал «Беларусь» № 4 за апрель 1985 года, в котором размещен мой очерк об истории песни «Что за парень, что за девочка?».
    Еще хочу Вам сказать, что я живу один, потому что моя семья уничтожена гитлеровцами в лагере смерти Колдычево.
    А в порядке «смешинок» напишу: пионеры-тимуровцы 60-й школы города Минска на моих дверях нарисовали красную звезду, и больше я их не видел... Одним словом — «взяли шефство надо мной».
    ...Простите, пожалуйста, за «печатную ошибку». Желаю Вам хорошего здоровья и всего наилучшего.
    С сердечным приветом, глубоким уважением и благодарностью, Сергей Новик-Пеюн».
    «Всегда с песней» — не просто сборник. При всех моментах, которые и обозначил в своем письме Сергей Михайлович, книга и для него была событием. А как же иначе?! Представьте себе, что предыдущая его книга вышла в 1939 году. Еще три пьесы вышли отдельными изданиями в 1927-м. Поэтому и важны были для Новика-Пеюна отзывы читателей, критики. Максим Танк, получив от автора «Зорачак» его последнюю книгу «Песні з-за кратаў», писал Сергею Михайловичу 12 сентября 1993 года: «Стихи написаны искренне и просто, без всяких модных вывертов. И в этом — их общественная и художественная ценность. Они не выветриваются, как пух, из памяти, и к ним мы часто возвращаемся в тревожные минуты жизни, может, потому, чтобы сказать себе: “Видишь, через какой ад прошли наш народ и его поэт и — не сдались...”» Многие все же откликнулись и на книгу «Всегда с песней»: письмами, открытками, телефонными звонками, самыми добрыми словами...
    [С. 334-340.]

                                                                           СПРАВКА

    Александр Николаевич Карлюкевич (Алесь Мікалаевіч Карлюкевіч) – род. 6 января 1964 г. в мест. Затитова Слобода Пуховичского района Минской области Белорусской ССР (СССР). Окончил факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища (1985) и Академию управления при Президенте Республики Беларусь (2002). Работал в газетах «Звязда» (1995-1998), «Чырвоная змена» (1998-2002) — главный редактор, «Советская Беларусь» (2002-2006). В 2006-2011 гг. директор редакционно-издательского учреждения «Літаратура і мастацтва». Одновременно в 2009-2011 гг. главный редактор газеты «Літаратура і мастацтва», которая входила в состав РИУ. 8 ноября 2011 г. назначен главным редактором газеты «Звязда». С ноября 2012 г. одновременно исполняет обязанности, с декабря 2012 — директор и главный редактор издательского дома «Звязда». С октября 2011 г. одновременно является председателем Минского областного отделения Союза писателей Беларуси. Лауреат премии Президента Республики Беларусь «За духовное возрождение». 28 сентября 2017 г. Президент Беларуси Александр Лукашенко назначил Александра Карлюкевича, который до этого работал в должности заместителя министра информации, министром информации Республики Беларусь.
    Вальпух Пухеля,
    Койданава
                                                                     ПРИЛОЖЕНИЕ







среда, 16 января 2019 г.

Измаил Гамов. К болезням здоровых людей. (Миряки и мирячество на Лене). Койданава. "Кальвіна". 2019.



                                                К БОЛЕЗНЯМ ЗДОРОВЫХ ЛЮДЕЙ
                                                         (Миряки и мирячество на Лене).
                                                                                  I.
    Хотя предмет нашей статьи на первый взгляд покажется принадлежащим, в строгом смысле, к области медицины; но, как ниже выяснится из содержания, такое странное и болезненное проявление духа, каким представляется в данном случае «мирячество», заслуживает некоторого внимания со стороны экономических, моральных, бытовых и климатических условий местной жизни, играющих здесь чуть ли не первенствующее значение.
    С другой стороны, усиление во всех слоях нашего общества нервно-душевных болезней, все более и более стремящихся принять эпидемический характер, заставляет добросовестного наблюдателя невольно обратить серьезное внимание не на одни только патологические явления души и тела, представляющие собою лишь совершившийся результат предшествовавших причин, но именно на эти причины, которые ускользают от непосредственного наблюдения медицинского глаза. Таким образом, эти предшествовавшие причины, вызывающие в различных случаях ту или другую форму душевной болезни, в большинстве случаев так и остаются «tеrrа іnсеrtа еt іnсоgnita». В самом деле, медленное и постепенное зарождение различных душевных болезней, а тем более эпидемических, есть продукт сложных общественных причин, внешних и внутренних условий бытовой и индивидуальной жизни; отсюда понятна будет и вся трудность изучения и исследования предшествовавших причин, так как они скорее относятся к области социолога, этнографа или антрополога, и только в окончательном результате, как патологический факт — к области медицинской экспертизы.
    В данном случае, при описании мало исследованной нервно-душевной болезни «мирячества», или «мерячества», — как называет ее д-р Кашин, — как нельзя лучше выяснятся только что высказанные нами соображения. Миряками на севере европейской и азиатской России вообще называют лиц, одержимых странною психическою болезнью, которую можно причислить к разряду «болезней здоровых людей». Эта болезнь глубоко коренится в местном населении всех классов и племен, и особенно сильно распространена по системе р. Лены. Хотя д-р Кашин, наблюдавший эту болезнь в г. Якутске, называет субъектов, одержимых ею — меряками, но нам, наблюдавшим ее в южной части Якутской области, именно в Олекминском округе, пришлось убедиться, что местные жители производят это название от слова мир. Правда, при расспросах местных старожилов, чем они руководствовались, называя эту болезнь мирячеством, а одержимых ею — миряками, нам не пришлось добиться более определенного разъяснения. Но уже то, что название болезни производится от коренного слова мир, указывает довольно удачно па общественный характер самой болезни.
                                                                                  II.
    Приступая к описанию мало исследованной психической болезни омиряченных и ее странных, на первый взгляд, симптомов, мы изберем метод, который будет с одной стороны самым беспристрастным, с другой же — более удобным, как для подробного представления всех предшествовавших мирячеству причин, так и для уяснения всевозможных внешних проявлений самой болезни. С этой целью мы остановимся на одном лично известном нам омиряченном субъекте, — казаке местной казачьей команды г. Олекминска, С-ове, причем оговариваемся, что личность этого миряка избирается нами не потому, что на нем особенно сильно выразились проявления омиряченности, а по той простой причине, что из многих других наблюдаемых нами миряков казак С-ов был поставлен в такие условия, при которых нам удалось собрать о нем более правильные и непосредственные наблюдения.
    Прежде всего, мы считаем необходимым предпослать нашему изложению некоторые общие определения, чтобы дать понятие, в чем именно выражаются болезненные признаки мирячества. Лица, одержимые этой болезнью, будучи, по-видимому, совершенно здоровыми во всех других отношениях, тем не менее страдают неудержимыми конвульсивными движениями, совершаемыми часто при полной подавленности воли, причем подобные же движения можно почти всегда вызвать в них, заставляя миряков совершать подражательные движения и жесты. Кроме того, помимо мускульных непроизвольных движений, припадок мирячества часто сопровождается непроизвольными выкрикиваниями, так что совершенно аналогично можно заставить миряков повторять, в реndant к жестам, какие угодно слова, хотя бы чистейшую галиматью. Все это, конечно, зависит от степени развития болезни у данного субъекта. Нельзя, конечно, предугадать, как выразятся припадки у миряка, — в конвульсивных ли движениях, или в выкрикивании, если только они не вызваны путем подражания, а проявляются без внушения. Так, при первом же знакомстве моем с казаком С-овым, припадки мирячества обнаружились у него под влиянием неожиданно разбившейся посуды, причем миряк начал плясать, схватив за волосы жену и попавшегося ему под руку инородца, напевая «Сени» и немилосердно теребя прическу своих жертв. Припадок этот был так силен и продолжителен, что с С-овым едва справились три человека. С миряком после пароксизма произошел такой резкий упадок сил, что его принуждены были положить в постель. Лицо больного как-то сразу осунулось; он лежал бледный и усталый. Видно было, что сильные мускульные напряжения, вызванные неожиданным потрясением нерв, чрезвычайно энергично работали во время припадка, после чего наступил период бессилия и крайней усталости. Замечательно, что эта смена энергии бессилием — у миряков вполне аналогична с таким же явлением эпилептических припадков, и разница состоит лишь в том, что у эпилептика мускульные движения и выкрикивания происходят при полной потере сознания, тогда как миряк все помнит и знает, что он делает.
    Жена С-ова жаловалась, что раньше с ее мужем припадки были слабее, «а теперь приходится в постель класть». Она с убеждением, нисколько не сомневаясь, утверждала, что усиление мирячества у ее мужа произошло вследствие поддразнивания его, «скуки ради», местными жителями, т. е. вследствие умышленного вызывания подражательных припадков. Впоследствии нам пришлось и лично убедиться, что мирячество значительно усиливается в больном субъекте от внушения ему подражательных движений, жестов и словесной чепухи, воспроизводимых міряками чуть ли не автоматически, ради потехи скучающей публики. Что в душе миряка, в этом последнем случае, происходит значительная подавленность воли и мирячение проявляется, так сказать, насильственно, — это, во-первых, основывается на сознании самих омиряченных субъектов, а, во-вторых, нужно видеть проделываемые миряками все подробности подражательных движений, чтобы не оставалось никакого сомнения в том, что миряки действительно страдают душевно и борются сами с собою, тщетно стараясь проявить деятельность подавленной воли. В особенности это заметно на подготовительном состоянии перед началом подражательных припадков. У миряков, в этих случаях, сначала является подергивание лицевых мускулов, иногда и мускулов рук; часто они бледнеют; а в некоторых случаях внутренняя душевная борьба так сильна, что у омиряченного субъекта появляется даже пот на лице, — и только после таких внешних проявлений душевной борьбы начинается мирячение, т. е. подражательные припадки указанного характера, иногда с поразительною точностью повторяемые миряками.
    Случай сблизил меня впоследствии с С-овым и позволил близко подойти к внутреннему миру нервнобольного казака. Из его собственных рассказов, из личных моих наблюдений, а также из данных, сообщенных местными обывателями, пришлось узнать очень много курьезов, которые несколько уяснили причины, предшествовавшие появлению у него болезненных припадков. Тогда же мне пришлось убедиться, как благодетельно действует на уменьшение припадков мирячества спокойствие и вообще правильный образ жизни, хотя бы и в нелегкой трудовой форме. Мне нужен был для невода артельщик и, по общему совету со всей артелью, выбор пал на казака С-ова. Общий труд, где каждый артельщик является полноправным хозяином и, вместе с тем, работником, быстро сближает людей, уничтожая ту вековую сословную стену, которая несокрушимо разделяет нас в ежедневных отношениях. Казак С-ов был завзятый рыбак, знал хорошо берега, пристой рыбы, и был одним из видных членов артели. Мне он очень понравился своим добродушным и открытым характером, и сближение наше совершилось как-то незаметно и просто. С-ов был грамотен, читал и писал бойко, и жаловался на свою судьбу. Тяжелые условия жизни, ранняя женитьба заставили его остаться в черном теле, тогда как брат его — при таком же почти цензе — сделался казачьим офицером. Из его краткой биографии я узнал, что он побывал в «училище», но, по недостатку средств, принужден был остаться на казачьей службе, в разъездах по Якутской области. Некоторый, хотя и небольшой, образовательный ценз и природная смышленость дали возможность С-ову сообщить нам более подробные сведения об его странной психической болезни. Зная, что я интересовался миряками не «скуки ради», С-ов хотя и не совсем охотно, но чистосердечно поведал нам тот сокровенный мир, в котором он находился в период припадков. Он отлично помнил и сознавал все, что делал в этом состоянии, каковы бы ни были его припадки — вызванные ли путем подражания, через внушение, или же происходившие под влиянием неожиданного потрясения нервной системы, «с переполоха». Без видимой внешней причины, припадки мирячества никогда не происходят. С-ов при этом уверял, что решительно не понимает, отчего он не может совладать с собою, что ему часто бывает потом «стыдно за себя», за все курьезы которые он проделывает во время припадков, чувствуя в подобном случае, что «не он это делает, а будто кто другой». Состояние его в это время бывает нехорошее и он «не смотрел бы и не хотел бы видеть своих поступков»... Мне кажется, что некоторая «неохотность» С-ова поделиться со мною патологическим состоянием своей души в период припадков происходила не вследствие «стыдливости» и первенства нашего положения, которое не могло иметь здесь места, а по той простой причине, что местные жители, при уяснении себе миряческих проделок, не обходятся без приписывания им чертовского наваждения («не без нéчисти, надо полагать»). С-ов не помнил в точности, с какого времени он начал замечать за собою омиряченное состояние. Произошло это незаметно: «как-то потихоньку подкралась» болезнь, и сначала он стал с переполоху «ругаться крепкими словами», потом это стало повторяться сильнее и чаще, и за ним установилась уже кличка «миряка». Сделавшись предметом общественного увеселения, С-ов все чаще и сильнее чудил и убедился сам, что одержим, действительно, припадками мирячества. Здесь мы просим обратить серьезное внимание на весьма важное сознание С-ова, который, завершая свою отрывочную исповедь, как бы вскользь заметил, что «пуще всего бывает тогда, когда перед этим неприятности какие-нибудь стряслись. Тогда в постели приходится лежать». Повторяем, что признание это, якобы сказанное вскользь, имеет весьма важное значение, оттеняющее психический фон омиряченной души. Оно раскрывает целую эпопею нравственных подготовительных условий, часто незаметных по своей обыденности, но постепенно суммирующихся в расстроенной душе, достигая в результате солидной величины, точно также как и незаметное суммирование механических вибраций рук заставляет вертеться тяжелый стол, — опыт, составляющий избитый номер в программах спиритических сеансов. Мы нарочно упоминаем об этом, так как ниже, в числе причин, порождающих на севере явления «мирячества», укажем на те местныя условия, которые как нельзя лучше благоприятствуют обилию в жизни северянина (Якутской области, в частности) всевозможных неприятностей социально-этнографического характера.
    В беседах с С-овым я узнал также, что он, до появления у него миряческих припадков, заболел ревматизмом в сильной степени и лежал в больнице г. Якутска, где лечил его местный врач. Хотя редкий сибиряк в жизни своей не переболел ревматизмом, и в Сибири болезнь эта почти также неизбежна, как корь, но известно всякому, как сильно и хронически расстраивает нервную систему ревматизм, не редко порождающий и болезни сердца. Понятно, конечно, почему мирячество, а также и близкое к нему кликушество свили себе гнездо по преимуществу на севере и носят сильный эпидемический характер в этом поясе. В числе прочих местных причин, благоприятствующих появлению на севере мирячества, ревматизм — одна из главных, и обусловливается, так сказать, климатической неизбежностью. Для полнейшей иллюстрации миряков, мы приведем здесь все, что нам удалось собрать относительно курьезов миряка С-ова. Факты эти вполне достоверны, так как проверены на месте. К тому же, рассказы о курьезах С-ова повторялись почти тожественно по содержанию разными лицами, бывшими очевидцами его припадков, что еще более убеждает нас в непреложности этих курьезов. Так, не без некоторого комизма была рассказана мне история, как новоприбывший исправник П. несколько раз получал подзатыльники от казака С-ова. П. прибыл в Олекминск из России и никогда не слыхал о существовании миряков. Случилось, что в одно из своих первых посещений присутствия он обронил шубу; казак С-ов, бывший дежурным и не успевший подхватить ее, ударил исправника по затылку. П—ву, получившему столичное военное образование, конечно, была не по вкусу такая фамильярность, уже помимо нарушения дисциплины. Он страшно вскипятился и накинулся на С-ова с кулаками, вполне забывая свое положение. Каково же было его удивление, когда С-ов с точно такими же жестами накинулся на исправника и ударил его снова. П. арестовал С-ова, но, узнавши потом причину его странного поведения, тотчас выпустил из заключения. После этого случая, исправник взял С-ова под свой призор, заинтересовавшись им, с одной стороны, как новинкой, а с другой — для полнейшего убеждения в его мирячестве. Он ставил С-ова в церкви постоянно возле себя, а так как миряки часто повторяли слова диакона или священника, то с казаком С-овым случалось иногда, что после возгласа: «миром господу помолимся!» он неудержимо выкрикивал почти всю обедню. Словом, П. задался целью выдрессировать больного казака. И вот в одну из подобных дрессировок, когда казак С-ов смирно стоял в церкви рядом с исправником, раздается вдруг неожиданный свисток парохода, — и миряк отвесил такой подзатыльник своему дрессировщику, что тот принужден был не в счет абонемента сделать низкий земной поклон.
    Другой случай, происшедший с С-овым, был из таких, которые заставляют обратить па себя более серьезное внимание. Случай этот мог бы кончиться уголовщиной, если бы простая случайность не спасла его от этого. Жена интендантского чиновника С. вздумала, по обыкновению, позабавиться над миряком, когда он проходил мимо окон ее дома в полном охотничьем вооружении. Скучающая дама начала внушать миряку подражательная движения, производя мимические жесты и другие употребляемые при этом приемы. С казаком вдруг сделались миряческие припадки, и он завершил их, выстрелив почти в упор в окно. Несчастного случая не произошло единственно потому, что весь заряд попал в деревянную часть рамы, чем и была спасена жизнь чиновничьей супруги С. Потому ли, что случай этот не повел за собой печальной катастрофы, или по другим причинам, но только следствия и суда над миряком не было. Вообще, на подобные припадки местные жители смотрят снисходительно, и всякий из них утверждает, что «миряк не опасен и смирён», а если и бывают случаи, подобные сейчас рассказанному, то сравнительно очень редко, и по большей части вина всецело падает на тех повес, которые доводят миряка до такого крайнего состояния. Впрочем, при смертельных исходах, в результате не обходится без некоторого наказания и вменения миряку его вины. Один случай, аналогичный с рассказанным, произошел очень давно в той же местности и, окончившись смертельным исходом, был вменен миряку, как совершенный с некоторым сознанием: больной был приговорен к покаянию в монастырь. Этот случай ясно доказывает, что как местные жители, так и власти далеко не усвоили себе невменяемости миряческих преступлений.
    Наша артель была особенно счастлива по улову рыбы. Казак С-ов находился в самом благодушном состоянии и, в течение более чем месяца артельной работы, пользовался относительным спокойствием. По окончании рыболовной операции, мне несколько раз случалось бывать у него и я замечал, что он продолжал находиться все в том же хорошем расположении духа. Миряческих припадков за это время не повторялось. Но душевное спокойствие, — в особенности для нервнобольного человека, — вещь крайне деликатная. Оно зависит не только от материального благосостояния, но и от других бесчисленных причин. Часто бывает достаточно самой малейшей неприятности, чтобы взбудоражить больную душу. Как-то однажды С-ов, смотря на игривых котят, начал сначала выделывать уморительные гримасы, а закончил тем, что лег на пол и проделывал всевозможные кувыркания, подражая малейшим проделкам молодых животных. Только когда унесли их, припадки сразу прекратились. Конечно, подражание котятам случай весьма незначительный; но мы привели его здесь нарочно, чтобы дать полную характеристику миряческих пароксизмов. Подобная подражательность проявляется до известной степени и у совершенно здоровых людей — невольно, под влиянием неудержимого порыва. Так, например, мы придаем нашей физиономии, незаметно для себя, точно такие же мины, какие замечаем на лице искусного рассказчика и пр. Конечно, не всегда и не со всеми это случается, но факт все же существует. В миряке эти имитарные качества проявляются только в высшей степени, с изумительною точностью имитации.
                                                                                  III.
    Миряк С-ов представлен здесь не как образчик субъекта, одержимого в сильной степени мирячеством, а для того, чтобы читатель мог ознакомиться наглядно с предметом нашего сообщения. В действительности, нам случилось наблюдать миряков и мирячек, одержимых этой болезнью в более сильной степени, и если нам суждено было остановиться на вышеописанном казаке, то сделано это по той единственной причине, что в наблюдениях над ним нам удалось собрать более правильные и последовательные факты.
    До какой степени сильно развит у миряков и мирячек «подражательный характер» болезни, это всего убедительнее доказывается на женщинах-мирячках, проделывающих все те безобразные действия, которые внушают им местные безобразники.
    Трудно было поверить с первого разу, чтобы подражательность мирячества могла доходить до такого крайнего бесстыдства. Однако же результат был так поразителен, что пришлось убедиться и здесь в неотразимой подражательности болезненных проявлений при большей или меньшей степени «подавленности воли». Эти же факты подтверждает д-р Кашин.
    Мирячество сильно распространено на севере России, и в особенности на севере Сибири. В приленском крае часто можно встретить целые поселения почти поголовно омеряченных, в той или другой степени. Заразительность этой нервной болезни распространяется к тому же чрез «подражание» другим. В науке болезнь эта носит название «сhorea imitatoria» и весьма мало исследована.
    Автор статьи: «Герои и толпа», Н. К. Михайлоский, упоминает, между прочим, о наблюдениях д-ра Кашина в Якутске. («Архивъ суд. медицины» 1868 г. № 2). Вероятно, следуя д-ру Кашину, г. Михайловский употребляет вместо слова омиряченный — омеряченный; насколько этот термин верен для Якутска, мы не беремся судить — наши наблюдения ограничиваются только Олекминским округом, где, — как мы уже сказали — мирячество производится от коренного слова — мир. Г. Михайловский говорит, что болезнь миряков состоит в подражательных и, отчасти, в конвульсивных движениях и действиях, которые больные производят без всякого сознания, копируя действия и движения других. Здесь же он приводит, что раз д-ру Кашину пришлось быть свидетелем такого случая. Одно из отделений роты 3-го батальона забайкальского казачьего войска, составленное из местных уроженцев, во время учения громко повторяло слова команды. Командир, не зная, в чем собственно состоял секрет такого непозволительного поведения солдат, рассердился, стал браниться, кричать, грозить — и с удивлением услышал, что солдаты аккуратнейшим образом повторяют его ругань и угрозы. Неизвестно, чем кончилась бы эта странная сцена, если бы командир не убедился доводами Кашина, что солдаты не столько виновны в неслыханной дерзости, сколько больны.
    Мы нарочно подчеркнули в этой выдержке те слова, где говорится, что подражательные движения миряков совершаются без всякого сознания. Конечно, д-р Кашин мог наблюдать совершенно отличные индивиды миряков, где подражательные движения совершались бессознательно. Но насколько нам пришлось убедиться лично над наблюдаемыми субъектами в Олекминском округе — все они в большей или меньшей степени сознавали то, что делали, но делали это «против воли», т. е., выражаясь словами казака С-ова: «не я делаю, а будто кто другой». Эта неудержимость подражания или, вернее, «подавленность воли» — есть главная характерная черта мирячества.
    Мы уже видели, что мирячеством страдают вместе с мужчинами и женщины. Впрочем, в Олекминском округе женщины более страдают другим известным родом болезни, несколько сходным с мирячеством, а именно — кликушеством. Местные жители приписывают кликушам гораздо более «чертовщины», чем мирякам. Последних они даже вовсе не считают больными. Страдают этими болезнями и инородцы. Проезжему, случайно остановившемуся в якутской юрте, часто всю ночь приходится мучиться от раздирающих, бессмысленных и диких выкрикиваний якутки-кликуши, тянущей эту адскую музыку на разные монотонные напевы. Инородцы и местные крестьяне обыкновенно прибегают в лечении кликуш к так называемому «отчитыванью» для изгнания «нечисти», приглашая для этого шамана или священника, или того и другого вместе, причем тщательно скрывают шамана от священника.
    Местные обыватели, приписывая кликушество демоническому наваждению, в то же время не только не признают такого наваждения в омиряченных субъектах, но — как я уже сказал вовсе не считают миряков больными, хотя в редких случаях не обходится и здесь без объяснения нечистой силой. Миряк служит у них скорее шутом, чем одержимым какою либо болезнью.
    Но если для местных жителей миряк скорее шут, чем больной, то на самом деле это не всегда бывает справедливо даже и для тех темных обитателей, среди которых распространяется эта мало исследованная болезнь. Часто повторяющиеся припадки истощают и значительно обессиливают организм, а, при эпидемическом характере болезни чрез подражание, эта истощенность в большей или меньшей степени имеет массовый характер и заставляет обратить на себя серьезное внимание, какого до сих пор не уделялось мирячеству. Эта серьезность вопроса о миряках увеличивается еще более, если мы возбудим вопрос о правоспособности одержимых этою болезнью. В самом деле, что можем мы сказать в этом направлении? Благодаря почти полному пробелу в медицинской науке об этой болезни, мы, конечно, и на вопрос о правоспособности — должны ответить тем же пробелом. А между тем, в среде омиряченных, — как мы видели, — могут случаться и такие поступки, которые прямо влекут за собой вопрос о вменяемости или невменяемости, или вопрос о неудобстве для таких больных отбывать воинскую повинность и пр. Для того чтобы ответить на эти вопросы общественного характера и ответить безошибочно, нужно, конечно, уяснить себе безошибочно происхождение, характер и степени развития этой болезни здоровых людей. И вот тут-то мы видим только одну описательную сторону мирячества, более внешнюю, чем внутреннюю, да и то крайне бедную по количеству наблюдений.
    Единственное освещение внутренней психической стороны мирячества мы встречаем в той же статье г. Н. Михайловского, где автор пробует поднять таинственную завесу с омиряченной души. Чтобы окончательно уяснить себе психическую сторону мирячества, мы считаем неизбежным привести здесь его мнение.
    «Не нужно обладать чрезмерною страстью к обобщениям, — говорит г. Михайловский, — чтобы усмотреть ближайшее родство между состоянием гипноза и состоянием омиряченных, которых наблюдал д-р Кашин. Сам Ганзен не сумел бы дать более разительное представление, чем это хоровое повторение слов команды и ругательств командира. Затем омирячение, совершенно также, как и гипноз, выражается в двух формах: человек либо подражает, повторяет все, сообщаемое ему зрительными и слуховыми впечатлениями, либо повинуется всякому приказанию, как бы оно ни было нелепо или возмутительно. Спрашивается, в какой мере приложимо к омиряченью то объяснение, которое найдено для гипнотизма? Точнее говоря, есть ли какое-нибудь сходство между условиями жизни омиряченных и теми, в которые искусственно ставятся гипнотизируемые? Что условия жизни в Якутской области крайне однообразны, в этом, конечно, не может быть сомнения: скудная флора и фауна, однообразная снежная пелена, в течение слишком полугода дающая глазу исключительно впечатление белого цвета, скудость звуков, красок, форм, скудость промыслов, занятий, интересов, скудость жизни вообще. Совокупность этой скудости, очевидно, весьма немногим превосходят ту, которая дается неустанным созерцанием стеклянного шарика, постоянным прислушиванием к тиканью часов и т. п.».
    Затем автор, приводя факты аналогичных нервных болезней на севере России и Сибири, и мнение д-ра Штейнберга о влиянии на кликушество (болезнь сходная с мирячеством) «обособленного положения человека и местности», говорит:
    «Во всяком случае, однообразие и обособленность жизни в Якутской области не подлежит никакому сомнению. Там есть местности, куда почта приходит раз в неделю, раз в месяц и даже раз в год. Там зима тянется шесть месяцев (неверно: 8 и 9 месяцев). Там можно проехать 500 верст, не встретив того образа и подобия божия, который называется человеком. Там едят рыбу, рыбу и опять рыбу, а редька и капуста составляют местами едва ли не лакомство. Там человек может в течение целого дня не услышать, кроме воя ветра, почти никакого другого звука и не видеть, кроме белого, никакого другого цвета. Сгустите еще немного краски скудости и однообразия, и вы получите настоящую, только чудовищно огромную залу, приспособленную для гипнотических опытов».
    Далее г. Михайловский указывает, что омиряченью и гипнотизму одинаково подвергаются организмы слабые и сильные. Солдаты обыкновенно — цвет национального здоровья. Однако, как якутские солдаты, так и петербургские гвардейцы, и немецкие студенты, одинаково подвержены влиянию: первые — омиряченья, вторые — опытам Ганзена по части гипнотизирования. Кроме того, автор обращает внимание на то, что казарменная служба также подавляюще-однообразна, как и якутская природа.
    «Из всего этого слагается нечто, очень подходящее к Гейденгайновской физиологической формуле условий гипнотического состояния (подавление деятельности клеточек коркового вещества, вызванное слабым, постоянным, однообразно-повторяющимся раздражением тех или других нерв) и к психологической формуле Шнейдера (ненормально односторонняя концентрация сознания)».
    Таким образом, нам становятся достаточно ясными некоторые стороны мирячества, обобщенные с таковыми же формами других более или менее близких психических болезней. Конечно, автор, выдержками которого мы воспользовались, коснулся только сходственных сторон мирячества с другими подходящими психическими болезнями и сделал вывод чисто теоретический.
    На самом же деле, относительно однородности происхождения омиряченных и гипнотизированных действий, мы далеки от того, чтобы только однообразием и скудостью местной жизни объяснить происхождение и появление омиряченных душ. Помимо явлений, сходных с гипнозом, мирячество имеет еще совершенно независимые от «подражательности» черты, а именно: проявление припадков, вследствие какого либо переполоха или неожиданности.
    Со своей стороны, мы ограничимся указанием на те общие, замеченные нами, причины мирячества, которые чуть ли неглавным образом играют роль подготовительной почвы, на которой впоследствии постепенно развивается эта болезнь. Все миряки непременно, раньше первых признаков своей болезни, страдали в большей или меньшей степени ревматизмом, как известно сильно расстраивающим нервную систему; по крайней мере, все те омиряченные субъекты, которых нам случалось наблюдать лично, все до припадков мирячества болели ревматизмом. После этого понятно, почему не бывает миряков в детском возрасте, а всегда субъект начинает проявлять эту болезнь только по достижении вполне зрелого возраста, так что старые и пожилые люди более предрасположены к резким и сильным припадкам, чем менее пожилые. Точно также, нисколько не удивительно, что мирячество свило себе гнездо не на юге, а на севере, где нашел себе пристанище и ревматизм. Не менее важно и то обстоятельство, что миряки и мирячки преимущественно встречаются между бедным и необеспеченным классом, тогда как между зажиточным и обеспеченным людом они попадаются значительно реже. Между местными богатыми людьми и интеллигенцией мирячество совершенно исчезает.
    Что материальная необеспеченность, а тем более нужда и лишения имеют громадное влияние на духовную жизнь человека, об этом, конечно, никто не станет спорить. Но вряд ли читатель имеет понятие о той крайней нужде и лишениях, какие приходится выносить па своих плечах бедному и необеспеченному классу далекой северной Сибири. Чтобы хоть вскользь представить себе эти условия, я сделаю здесь беглую иллюстрацию той борьбы за существование, которую приходится выносить беднейшему классу приленскаго края. Отвоевывая с неимоверными усилиями у суровой северной природы свой горький кусок хлеба, обыватель безропотно позволяет обирать себя всякому проходимцу, начиная от местного кулака до приехавшего наживаться в сибирскую тайгу взяточника-чиновника, который (за редким исключением) далеко превзошел своими хищническими наклонностями щедринских «ташкенцев». Да и в самом деле, кому из порядочных людей придет охота забраться в такую трущобу из трущоб? И выбрасываются на эти отдаленные окраины или самые плохие чиновники, отовсюду прогнанные, или прокутившиеся в метрополии авантюристы. Твердо памятуя, что в таких трущобах как нельзя более справедлива пословица: «до Бога высоко, до царя далеко» — они властвуют почти бесконтрольно. Не мудрено после этого видеть, как инородец, не употребляя по нескольку дней никакой пищи, толчет кости и, отваривая их в кипятке, довольствуется этой импровизированной похлебкой. Не удивительно также, что обыватель полярных сибирских стран считает за счастье, если он поест особой размазни из плодов шиповника.
    «Как живут такие-то?» — осведомлялся один из местных жителей о своих знакомых, проживавших в г. Колымске и принадлежавших к обеспеченному классу.
    — «О, они живут прекрасно! Каждый день обедают», — солидно и убедительно сообщал приезжий.
    Предоставляю самому читателю дополнить картину материальной жизни бедных классов. Если главным аристократическим достоинством колыменца считается ежедневный обед, то достоинство беднейших классов, конечно, должно заключаться в ежедневном голодании...
    Такая крайняя нужда необеспеченных классов в этом глухом краю естественно служит богатой почвой для всевозможных болезней, которые, как и следовало ожидать, имеют сильную склонность к эпидемическому характеру, чему еще особенно благоприятствуют изумительные гигиенические условия, находящиеся ниже всякого представления. Грязь, вонь, удушливый воздух инородческих юрт и крестьянских жилищ до такой степени обильно наполняют жилое помещение, что свежий человек решительно не поймет, как может какое либо живое существо выживать в этих землянках.
    Вот немногие, но очень важные условия, которые мы со своей стороны прибавляем, в дополнение к указанным психическим условиям проявления омиряченных действий.
    Тем не менее, в вопросе о миряках еще много останется такого, что ускользает от научного наблюдения. Впрочем если у нас вокруг замечается полнейшая невнимательность к крайне вредному распространению опытов гипнотизирования и к другим психопатическим эпидемиям (хотя бы к спиритизму), то, конечно, винить кого бы то ни было за невнимательность к болезни заброшенного края — мирячеству — было бы по меньшей мере нелогично.
    И. Г-въ.
    /Наблюдатель. Журналъ литературный, политическиій и ученый. № 8. Августъ. С.-Петербургъ. 1889. С. 229-243./

    Измаил (Исмаил) Иванович Гамов – род. в 1852 г. в городе Новочеркасске Области Войска Донского Российской империи, в дворянской семье. Был вольнослушателем Императорского Московского Технического училища. Принимал активное участие в нелегальных студенческих кружках и волнениях, а его квартира была местам нелегальных встреч. Арестован в сентябре 1878 г. и, из-за политической неблагонадежности, по постановлению министра внутренних дел от 24 сентября 1878 г., выслан под надзор полиции в Восточную Сибирь. Предписанием генерал-губернатора Восточной Сибири от 2 ноября 1878 г. был назначен в окружной город Олекминск Якутской области, куда доставлен 13 января 1879 г. Постановлением Особого совещания от 10 апреля 1882 г. был освобожден от ссылки и выехал в Новочеркасск.
    В 1894 году в уездном городе Гомель Могилевской губернии Российской империи «типографія Ш. А. Фридланда» напечатала книгу: «И. Гамовъ. Очерки далекой Сибири», как «изданіе книжнаго магазина Я. Г. Сыркина». Также перу Гамова принадлежит книга: Два брата. Дума изъ малороссійкихъ преданій. (О чемъ говорила бандура?). Гомель. Тип.-лит. Ш. Подземскаго, аренд. А. Шимановичем и Г. Брилем. 1890. 32 с.

 

                                                                    ОЛИМПИАДА

    В 1897 г. в Якутскую область был сослан врач Сергей Иванович Мицкевич, один из основателей Московского «Рабочего Союза». 22 январе 1898 г. он был доставлен на место ссылки в г Олекминск Якутской области. В один из дней он зашел к олекминской портнихе:

    «— Вы сударский? — спросила портниха, отрываясь от шитья.
    — Да, выслан на пять лет...
    Хозяйке при виде молодого ссыльного припомнилась собственная молодость. В 1880 году в Олекминск прибыл молодой ссыльный, донской казак, народоволец Исмаил Иванович Гамов. Он полюбил Елену. Она ответила ему взаимностью. Решили пожениться. Как и положено, хотели обвенчаться в церкви, но им отказали, дескать, «государственные преступники» не имеют права обзаводиться семьей. Но, несмотря на это, они решили соединить свои судьбы и стали жить вместе. Родившуюся дочь они нарекли Олимпиадой. Девочка по существующим порядкам считалась незаконнорожденной, и при крещении ей дали отчество и фамилию по отцу матери. Так, вместо того чтобы быть Гамовой Олимпиадой Исмаиловной, она стала Поповой Олимпиадой Николаевной. Отец, однажды уехав куда-то, больше домой не вернулся. Теперь у нее отчим, работающий на заготовке и сплаве леса». /Федосеев И. В колымской глуши. Художественно-документальная повесть. Перевод с якутского И. Поповой и Ю. Алешина. Москва. 1985. С. 20./ 28 мая 1899 г. Сергей [род. 6 (18) августа 1869 г. в г. Яранск Пермской губернии] и Олимпиада [род. 10 сентября 1880 г. в г. Олекминске Якутской области] обвенчались в Средне-Колымском Покровском соборе. Ссыльный Л. Янович подарил ей свою фотографию с надписью: «Олимпиаде Николаевне Мицкевич на добрую память от Людвика Яновича. Средне-Колымск. 11 октября 1901 г.» /НА РС(Я), ф. 1426, оп. 1, д. 2, л. 37./ В годы Гражданской войны Сергей Мицкевич был помощником начальника санчасти Южного и юго-западного фронтов, лектор Реввоенсовета республики. В 1922-1924 гг. член коллегии Испарта при ЦК РКП(б), в 1924-1934 гг. директор Музея Революции СССР. Также написал книгу: Мэнэрик и эмирячение. Формы истерии в Колымском крае. Ленинград. 1929. Умер 12 сентября 1944 г. и похоронен на Новодевичьем кладбище.

    «Дочь Якутии» Олимпиада Николаевна в 1913 окончила фельдшерскую школу. Участвовала в революции 1905 г. Причем в Москве ее знали под именем «Инна [Зина] Борисовна», а в Петербурге – «Фаина [Фекла] Спиридоновна». После Октябрьской революции принимала участие в организации первого медицинского пункта в Кремле. Работала в агитпоезде «Октябрьская революция», в Совнаркоме, в Институте марксизма-ленинизма старшим научным сотрудником. В 1955 г. в связи с 50-тилетием первой русской революции она была награждена орденом Ленина. Умерла 10 сентября 1958 года и похоронена на Новодевичьем кладбище.
    Старший сын Валентин родился в мае в Средне-Колымске, работал в Союзе молодежи III Интернационала, библиотекарем В. И. Ленина. Умер в 1948 г.
    Дочь Елена родилась в 1902 г. в Якутске. Написала книгу о родителях «Одной лишь думы власть». (Москва. 1971.) Умерла в 1974 г. в Москве.
    Сын Виктор, родился в 1924 г. в Москве. Окончил артиллерийское училище. В марте 1943 г. погиб на фронте.
    Салямата Гомля,
    Койданава