Google+ Followers

суббота, 28 декабря 2013 г.

И. С. Гурвич. Оленекские и анабарские якуты. Часть 1. Койданава. "Кальвіна". 2013.


    Илья Самуилович Гурвич родился 7 июля 1919 г. в г. Менск Социалистической Советской Республики Литвы и Беларуси [Lietuvos–Baltarusijos Tarybų Socialistinė Respublika] или Литовско-Белорусской ССР /ЛитБел/, в еврейской семье Самуила Константиновича, который
закончил в 1903 г. механическое отделение Харьковского технологического института и стал инженером-путейцем, строителем мостов; мать, Евгения Ильинична, которая получила образование в Сорбонне, работала доктором.
    Тогда же в 1919 г., убегая от войны, семья Гурвичей переехала в Москву и поселилась на Сретенке, в Большом Сергиевском переулке. Одна его сестра - Анна Бастельман - стала музыкантшей, вторая - Полина Каплан - переводчицей западноевропейской поэзии. В 1928 г. его отец Самуил был арестованный органами НКВД и в ночь на 4 мая 1928 г. погиб. Дальнейшее воспитание Ильи и его младшего брата Константина легли на плечи матери и теток.
    В 1937 г. Илья закончил с отличием среднюю школу и поступил на Исторический факультет Московского университета, где с первого курса начал заниматься в этнографическом кружке уроженца Брест-Литовска Марка Косвена.
    В 1938 г. Гурвич знакомиться с Сергеем Токаревым, который в те годы работал ученым сотрудникам Центрального антирелигиозного музея, а уже летом 1939 г. принимает участие в организованной С. Токаревым экспедиции на Кавказ к черкесам-шапсугам. В 1940 г. Гурвич в составе новой экспедиции С. Токарева совершил поездку на Алтай, где занимался сбором материалов по религии, быту и материальной культуре местных тюрков.
    В 1941 г., после окончания университета, Илья Гурвич получает направление в Якутскую АССР, в распоряжение Народного комиссариата образования республики, который направляет его в отдаленный и малообитаемый заполярный Оленекский район, где Илья работает учителям, а затем директорам неполной средней школы в поселке Оленек.
    Гурвич преподает историю, географию и русский язык, выступает с лекциями, заведует методическим кабинетом и собирает этнографический материал. В 1944 г. его избирают председателем районного Комитета союза учителей. Он налаживает связь с Научно-исследовательским институтом языка, литературы и истории в Якутске и делается его ученым корреспондентом, собирая материалы по религии, фольклору, традиционному хозяйству и быту местного населения.
    В 1942-1943 гг. Гурвич исследует Оленекский наслег, в 1944 г. - Кирбейский наслег Оленекского района ЯАССР. В 1945 г. он исследует Джелиндинский наслег Оленекского района и Саскылахский наслег Анабарскога района ЯАССР. В 1946 г. был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг.».
    В 1946 г. Гурвич возвращается в Москву и поступает в аспирантуру Института этнографии АН СССР. Специализировался по этнографии народов Сибири. Защитил в 1949 г. кандидатскую диссертацию (ученый руководитель С. Токарев) по теме «Оленекские и анабарские якуты (Историко-этнографический очерк)».
    В 1950 г. Гурвич возвращается в ЯААСР и работает в НИИЯЛИ Якутского филиала Сибирского отделения АН СССР младшим ученым сотрудником. В 1951 г. совершает шестимесячную поездку в Нижнеколымский и Среднеколымский районы ЯАССР, для изучения этнического состава, культуры и быта коренного населения. В 1952 г. Гурвич был утвержден в ученом звании старшего научного сотрудника по специальности «Этнография».
    В 1956 г. И. С. Гурвич переводится в Москву, в Институт этнографии АН СССР. В 1956-1957 гг. организовывает экспедицию в Корякский национальный округ, в 1959 г. принимает участие в Комплексной юкагирской экспедиции, в 1962 г. проводить исследования на Чукотке и Камчатке.
    В Институте этнографии АН СССР. в Секторе по изучению социалистического строительства в малых народов Севера (затем переименованный в Сектор Крайнего Севера и Сибири) Илья Гурвич проработал 36 лет: старший научный сотрудник, с 1965 г. заведующий отдела, доктор исторических наук (1966), лауреат Государственной премии СССР (1981), с 1989 по 1992 г. - ведущий научный сотрудник-консультант этого отдела.
     Умер Илья Самуилович Гурвич в результате несчастного случая 14 марта 1992 г. в Москве.
    Им опубликована более чем 100 научных работ по истории и этнографии и более чем 300 статей по различным аспектам этногенезу и этнической истории народов Севера, в улусном музее п. Оленек [РС(Я)] ему посвящена экспозиция.
    Галина Далганка,
    Койданава.



 
    Якутский народ неоднократно привлекал внимание историков, этнографов и лингвистов. Однако в историко-этнографической литературе о якутах существуют значительные пробелы. Основательно изучена лишь амгино-ленская группа якутов. Прочим географическим группам якутов: олекминской, вилюйской, верхоянской, имеющим значительные особенности в своей материальной и духовной культуре, посвящены отдельные отрывочные описания и устаревшие работы. Еще более скудны сведения о якутах-оленеводах, кочующих в бассейнах рек Анабары, Оленека, Нижней Яны. Не исследованы не только их специфические культурно-бытовые особенности, но и в отношении национальной принадлежности и родового состава этих этнических групп в науке пока не существует единого мнения.
    Изучение окраинных групп якутов необходимо не только для уяснения вопросов истории и этнографии якутского народа, но и для понимания современного процесса консолидации якутской социалистической нации.
    Настоящая работа посвящена якутам-оленеводам бассейнов рек Оленека и Анабары. Цель ее — заполнить один из пробелов в якутоведческой литературе, т. е., с одной стороны, дать этнографическое описание этой мало известной группы якутов, с другой — проследить историю ее сложения, этнические процессы, протекавшие на ее территории, а также выявить дальнейшие тенденции культурного развития якутов-оленеводов в условиях советского социалистического общества.
    Источником для написания исторического раздела данной работы послужили официальные документы XVII-XVIII веков — всевозможные «отписки», «челобитные», «распросные речи», «наказы служилым людям», ясачные книги, т. е. «сметные и пометные списки», «ценовные росписи» и т. д., хранящиеся в Центральном Государственном Архиве Древних Актов (фонды Сибирского приказа и Якутского областного управления), в Архиве Академии Наук СССР (портфели Миллера), в Архиве при Институте Истории Академии Наук (Ленинградское отделение) — дела якутской приказной избы. Использованы также публикации архивных материалов — «Дополнения к Актам   историческим», «Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII веке» и др., картографический материал XVII-XVIII веков — чертежная книга С. Ремезова, карта 1730 г. В. Бгринга и др., сообщения участников Великой Северной экспедиции 1833-43 гг. Прончищева и Лаптева, путешественников XIX в. Чекановского, Маака, Хитрово и др.
    Хозяйство, материальная и духовная культура, а также современный быт оленекских и анабарских якутов описаны по материалам, собранным автором в период с 1942 по 1946 год в Оленекском и Анабарском районах Якутской АССР. Работая директором Оленекской средней школы, автор имел возможность в 1942 и 1943 г.г. ознакомиться с Оленекским наслегом, в 1944 г. летом на средства Научно-исследовательского института языка, литературы и истории Якутской АССР организовать этнографическую экспедицию в Кирбейский наслег Оленекского района, летом 1945 года — экспедицию в Джелиндинский наслег Оленекского района и Саскылахский наслег Анабарского района.
    В качестве сравнительного материала для выявления особенностей в быту, культуре и хозяйстве оленекских и анабарских якутов автором привлечен этнографический материал по якутам, эвенкам, долганам и нганасанам (тавгийцам).
                                                       1. ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК
    Ко времени проникновения русских служилых и промышленных людей в бассейны рек Оленека и Анабары эти области были населены тунгусскими племенами, за исключением низовий Анабары, где обитали тавги.
    Первое упоминание о привозе ясака с Оленека встречается в ясачной книге Мангазейского уезда за 7132 (1623-24 гг.). В ясак было взято «с новых людей с Оленьей реки род ачаны» сорок пять соболей. В 1637 г. Елисей Юрьев (Буза) взял с оленекских тунгусов пять сороков соболей. В ясачной книге за 1639-40 гг. Дружины Чистякова упоминается о взятии ясака на р. Оленеке «с тунгусского князца Омнегина отца Папырка». В (643 году из Мангазеи на проведывание р. Анабары была послана партия служилых людей во главе с Василием Сычевым. На Анабаре служилые люди нашли тунгусов и взяли с них ясак.
    Проведывание Оленских рек, т. е. притоков Оленека, партиями казаков из Якутска было закончено в 1644-1645 гг. Обследование бассейна р. Анабары мангазейскими служилыми людьми было закончено отысканием р. Юели в 1657-60 годах. Ни на Оленеке, ни на Анабаре якутов в то время не было.
    Ясачные документы позволяют определить численность ясачных плательщиков в бассейне Оленека и Анабары. В Оленекском зимовье в период с 1645 по 1651 год по данным ясачного сбора числилось 85-110 ясачных плательщиков. В 1653 г. значилось 156 ясачных плательщиков, но в этом году от оспенной эпидемии погибло 85 человек, в следующем году — 54 человека. На Оленеке осталось всего лишь 39 ясачных плательщиков. В последующие годы до 1678 г. число ясачных плательщиков колебалось от 38 до 45 человек. Принимая число ясачных плательщиков — взрослых мужчин за двадцать пять процентов всего населения и округляя число ясачных плательщиков в сторону увеличения, можно полагать, что в период с 1645 г. до 1652 г. численность населения доходила до 600-700 чел. обоего пола. После эпидемии на Оленеке осталось всего 160—170 чел. обоего пола.
    Анабарские тунгусы, платившие ясак на оз. Есей через вонядырских тунгусов, были очень немногочисленны. В 1653-54 г.г. среди них было 22 чел. ясачных плательщиков, в 1659-62 г. — 10 чел. ясачных плательщиков, в 1664-81 гг. — 8-6 человек. Таким образом в начале 50-х годов XVII в. население на Анабаре состояло из 100-120 чел. об. пола.
    Росписи аманатов, отписки служилых людей и челобитные местного населения позволяют выявить племенной состав населения. Большинство оленекских тунгусов принадлежало к племени Азян (Адян). Это племя занимало в XVII веке все среднее и нижнее течение Оленека, возможно и часть бассейна р. Анабары, так как из пяти аманатов, пойманных первой партией служилых людей на Анабаре, четыре оказались оленекскими тунгусами из племени Азян.
    Другое тунгусское племя Синигир (Силигир), близкое к азянам, но менее многочисленное, занимало верхнее течение р. Оленек и его притоков.
    Племена Азян и Синигир подразделялись на роды, именовавшиеся в русских документах по имени родоначальника (Гасиев-род, Немнин-род, Какуев-род, Буруканов-род и др.). Кровные узы, связывавшие членов этих родов, в XVII в. были еще достаточно сильны. Родовичи, как правило, не бросали своих аманатов, сообща выкупали пленных, вместе мстили за обиды.
    Взаимоотношения азянов и синигирцев с соседями были далеко не мирными. В 1640 году жиганские тунгусы жаловались на синигирцев и азянов, что они побили у них 25 человек лучших людей. В этом же году азяны подступали к Есейскому зимовью и убили десять человек ясачных людей Вонядырского рода с женами и детьми. В 1648 году азяны и синигирцы появились на Хете и на «Копюкае» убили двух промышленных людей. В 1649 году синигирцы и азяны убили 24 человека есейских ясачных тунгусов. В 1653 году мангазейские служилые люди во главе с Иваном Сорокиным совместно с боягирями и вонядырями (есейскими тунгусами) учинили ответный разгром оленекских тунгусов. Вражда между оленекскими тунгусами и вонядырями, боягирями, поддерживавшаяся соперничеством между якутскими и мангазейскими служилыми людьми, прекратилась лишь после того, как в 1682 году есейские тунгусы, возмущенные жестокостями и притеснениями есейских служилых людей, перебили их и откочевали в Якутский уезд на территорию Оленекского, затем Жиганского зимовья.
    С 1676 года число ясачных плательщиков на Оленеке увеличивается: в 1676 году — 60 чел., в 1683 г. — 92 чел., в 1693 г. — 68 чел., в 1703 г. — 88 чел. Рост населения объясняется переселением якутов. Начиная с 1678 года в ясачных книгах Оленекского зимовья значатся не одни «тунгусы», а «якуты и тунгусы». Проникновение якутов в бассейны Оленека и Анабары было связано с резким уменьшением тунгусского населения на этих реках в результате ряда эпидемий и взаимных междоусобиц. Поток якутов-переселенцев был весьма значительным. Так, в 1669 году жиганский приказчик сообщил, что «отпустили ясачных якутов на Оленек реку с женами и детьми человек со сто и больше». Большинство якутов-переселенцев принадлежало к различным подгородним волостям, главным образом к Кангаласской. На дальних реках они пытались укрыться от ясачных поборов. Характерно, что большинство якутов на Оленеке и Анабаре платили самый низкий оклад ясака. О принадлежности этих якутов к социальным низам свидетельствуют также многочисленные памяти на Оленек о розыске среди якутов-переселенцев беглых холопов и должников.
    С первыми отрядами служилых людей на Оленек и Анабару проникли партии русских торговых и промышленных людей, вместе с казаками ходившие в походы и служившие государеву службу. Как служилые, так и промышленные люди, в большинстве случаев выходцы из Поморья: мезенцы. белоозерцы, усольцы, колмогерцы и др., знакомые с таежным образом жизни и мореплаванием, легко осваивались с просторами Якутии. О высокой мореходной культуре русских свидетельствуют смелые морские походы на Оленек и Анабару, совершавшиеся в XVII веке: плавали на морских судах-кочах и речных-дошанниках с парусами, якорями, бичевой для хода против течения, с запасными скобами и корабельными гвоздями, инструментами: пилами и сверлами.
    В XVII веке на Оленеке побывали такие замечательные казаки-мореплаватели и землепроходцы, как Елисей Юрьев (Буза), Иван Ребров, Алексей Олень, Семен Дежнев.
    Привлеченные пушными богатствами северо-запада Якутии, промышленные и гулящие люди добывали на Оленеке и Анабаре во много раз больше соболей, чем местное население. По данным десятинного сбора за 1643 год на Оленеке было добыто 11-12 тыс. соболей на сумму 10-12 тыс. руб. При этом русские промышленные люди добыли за этот год в 30 раз больше туземцев. В отличие от служилых людей, промышленные люди отправлялись на Оленек и Анабару на долгие сроки, некоторые обзаводились женами из местного населения. Переселение русских посадских людей из Якутска на Оленек и Анабару особенно усилилось в 1670-х годах ввиду «хлебной скудности». Своей удаленностью Оленек и Анабара привлекали к себе беглых и недовольных. В большинстве случаев отягощенные долгами промышленники не спешили возвращаться в города и нередко оседали на Оленеке и Анабаре. Из осевших промышленников, беглых посадских людей и обнищавших казачьих детей на Оленеке и Анабаре образовалось постоянное русское население. Таким образом к концу XVII века население бассейнов рек Оленека и Анабары состояло из тунгусов, якутов и русских.
    К XVIII веку, после интенсивной добычи соболя в 30-50-х годах, Оленек и Анабара потеряли значение соболиных районов. В ясачном сборе, соболей заменили лисицы. Несмотря на оскудение соболями, Оленек и Анабара продолжали привлекать к себе переселенцев из центральных волостей Якутии. В 1710 году в Оленекском зимовье был взят ясак с 57 человек пришлых якутов. В 1712 г. на Оленек прибыло еще 56 чел. якутов. Попадая в северные условия, якуты-скотоводы усваивали тунгусский кочевой образ жизни, переходили к промыслово-охотничьему хозяйству.
    Русские, осевшие по низовьям Оленека и Анабары, по сообщениям участников Великой Северной экспедиции, в 30-40-х годах XVIII в. стали сближаться с якутами. Скудные источники по второй половине XVIII века позволяют полагать, что в бассейнах Оленека и Анабары продолжался процесс слияния русских оседлых промышленников с якутами, так же как и якутов с тунгусами.
    Во второй половине XVIII века территория Оленекского зимовья была разбита между Жиганским и Вилюйским (Оленским) комиссарствами. Присвоенное городу Вилюйску наименование Оленск, отмененное лишь в 1805 г., внесло путаницу в историческую литературу. Распространилось ошибочное мнение, что город Оленск был на р. Оленеке. Документы опровергают это заблуждение.
    К концу XVIII века социальный состав переселенцев-якутов несколько изменился. После введения денежного ясачного сбора (70-е годы XVIII в.) в бассейн Оленека и Анабары и далее на озеро Есей устремились торговцы-якуты — скупщики пушнины. Часть этой якутской торговой верхушки, занимавшейся посреднической торговлей, обосновалась в бассейнах Оленека и Анабары.
    Ко второй половине XIX века три этнических элемента, составлявшие население бассейнов рек Оленека и Анабары, слились в единое целое в языковом, культурном и хозяйственном отношениях (материалы путешественников XIX в. — Хитрово, Чекановского, Маака). Возникла своеобразная группа северных якутов-оленеводов.
    В административном отношении оленекские и анабарские якуты входили в состав Вилюйского и Верхоянского округов и объединялись в якутские административные роды (наслеги) (Статистические данные X ревизии (1860 г.) и переписи 1897 г.).
    К концу XIX века среди оленекских и анабарских якутов существовала значительная имущественная дифференциация. Большинство населения владело крайне незначительным количеством оленей, в то время как в руках отдельных владельцев находились тысячные стада оленей. Отношения зависимости и эксплуатации складывались среди якутов-оленеводов не на основе владения охотничьими угодьями, а на основе частной собственности на оленей. Слабо обеспеченные оленями хозяйства (до 20 оленей) попадали в зависимость к владельцам крупных стад и жестоко эксплуатировались ими. Все формы эксплуатации выступали под оболочкой родственной или родовой помощи (совместное кочевание, отдача оленей в пользование с последующей выплатой пушниной, неэквивалентный обмен пушнины на оленей и городские товары и т. д.). Большинство местных кулаков, старост (князцов) и старшин занималось посреднической торговлей, скупая у населения пушнину и перепродавая ее в вилюйские центры.
    Население эксплуатировалось также купцами — скупщиками пушнины и ростовщиками, из Вилюйска, Якутска и Туруханска ежегодно направлявшими торговые караваны на Оленек и Анабару.
    Общественный строй оленекских и анабарских якутов в ХIX — начале XX в. вполне подходил под определение, данное И. В. Сталиным 25 млн. преимущественно тюркского населения Поволжья, Средней Азии, Урала, Кавказа (накануне социалистического переустройства их хозяйства), «почти не имеющим своего промышленного пролетариата, сохранившим в большинстве случаев скотоводческое хозяйство и патриархально-родовой быт (Киргизия, Башкирия, Сев. Кавказ)» [Сталин И. В.  Сочинения, том 5. М., 1947. стр. 25.].
    Провозглашение советской власти в Якутии (1 июля 1918 года), завершившееся декретом ВЦИК'а о создании Якутской АССР, явилось историческим переломом в жизни якутов. С братской помощью великого русского народа якутский народ вступил в борьбу с вековой отсталостью, приступил к социалистическому переустройству своего хозяйства.
    Крупным государственным мероприятием, способствовавшим ознакомлению с малыми народами Севера, была перепись 1926-27 годов. Перепись доставила также данные о численности и состоянии хозяйства оленекских и анабарских якутов, хотя и не дала верных сведений об их национальной принадлежности, назвав их эвенками.
    На территории будущих Оленекского и Анабарского районов по данным переписи 1926-27 г.г. были следующие наслеги: Катыгын (Осогостох), Чорду (Бэту), Бэти, Угулят, Сологон, Затундренные якуты, Катыгыны и Кангаласы быв. Жиганского улуса. Наслеги, превратившиеся в XIX веке в административные единицы, не были искусственными образованиями и в прошлом представляли собой отдельные племена. Наслеги Угулят и Сологон это объякученные тунгусские племена XVII века — «Фугляцкий и Сологонский роды», наслег Бети образовался, по данным Б. О. Долгих, в результате объякучивания племени Синигир. Наслеги Катыгын и Кангалас — разросшиеся осколки древних якутских племен. В составе этих наслегов были отдельные роды. В наслеге Катыгын основным родом был род Осогостох и менее значительные Маймага, Ботулу и Оспек. Наслег Чорду (Бету) состоял из одноименного рода Чорду и рода Урюнэй; в этот наслег включались также очень небольшие роды Кобок и Батагай. В Сологонском наслеге, по данным переписи, были роды Шолохто, Нюрбогон, Кянсяй, Бэспэик, во II Угулятском наслеге — Хонтойдор, Бухучан, Дожархан. Наслег Бети на территории Оленекского района, судя по опросным данным, на роды не делился. В бассейнах Оленека и Анабары встречались также обрывки родов Брахат, Нахра; сюда заходили эвенки — илимпийцы и чапогирцы из Красноярского края. Все упомянутые роды считались экзогамными, каждый род имел свою птицу — тотема. Сохранились некоторые представления, восходящие к обычаю кровной мести. Тем не менее, вышеупомянутые роды не вели общего хозяйства и не проживали на общей территории. Ко времени переписи наслеги-племена превратились в соседские сельские общины или группы таких общин. В каждом роде были мелкие хозяйственные объединения (4-10 хоз.), состоявшие не только из родовичей, но и из чужеродцев. Эти хозяйственные объединения создавались при откочевке в тундру и рассыпались в сезоны охоты. Население сохранило память о более прочных и крупных объединениях вокруг охотников-хосунов, возглавлявших стойбища.
    За исключением илимпийцев и чапогирцев, члены всех вышеупомянутых родов и наслегов Считают себя якутами, потомками выходцев из центральных якутских улусов. Некоторые семьи сохранили генеалогии, состоящие из 4-7 поколений. Переселение из Якутии родоначальников этих семей датируется по ним серединой XVIII — началом XIX в.в.
    Ярко выраженное национальное самосознание оленекских и анабарских якутов, тем не менее, не нашло отражения в переписных материалах. Руководствуясь старой вилюйской административной традицией, причислявшей все население, занимавшееся оленеводством, к тунгусам, переписчики якуты из центральных районов Якутии записывали якутов-оленеводов бассейнов рек Оленека и Анабары тунгусами. Следует отметить, что термин «тунгус», «эвенки» понимается и в Оленекском и Анабарском районах как выражение не этнической принадлежности, а образа жизни.
    В бассейнах рек Оленека и Анабары существовало несколько типов оленеводческих хозяйств, соответствовавших определенным естественным зонам (тундра, лесотундра и тундра, лесотундра, тайга). Тундровые оленеводы с низкорослой породой оленей занимали территорию Анабарского района и Усть-Оленекского наслега Булунского района. Зимовья этой группы оленеводов располагались в крайних пределах лесотундры. Попутно, с выпасом оленей хозяйства этой группы занимались охотой на диких оленей на переправах, устраивали облавы на линных гусей и уток, ловили рыбу в низовьях рек, зимой охотились на песца. Оленеводы с крупной таежной породой оленей, зимовавшие в укрытых лесом районах лесотундры — р.р. Большая и Малая Канавка, Укекит, Беректе, весною откочевывали на гольцы, а летом — в открытую тундру. Попутно с выпасом оленей они занимались охотой, рыболовством и посреднической торговлей.
    Оленеводы таежной зоны, откочевывавшие летом на гольцы, занимались, главным образом, охотой на крупнокопытных. Пушная охота и рыболовство были для них добавочными промыслами.
    Охотники-оленеводы верховий р.р. Тюнга, Мархи, Муны, с весьма ограниченным количеством оленей, кочевали вверх и вниз по течению этих рек. Основой благосостояния этих хозяйств явилась охота на крупнокопытных и рыболовство. В бассейнах Мархи и Муны охото-оленеводческие хозяйства соприкасались со скотоводческими.
    Социалистическое строительство в верховьях Оленека и Анабары начало осуществляться широким фронтом лишь с 1934 г., после основания Оленекской культурной базы. В конце 1934 года в Оленекском районе были открыты первые три школы с интернатами. В 1935-36 г.г. были организованы товарищества по совместному выпасу оленей. Постановления ЦК ВКП(б) от 22 июня 1932 г. и 3 сентября 1932 г. позволили в Оленекском и Анабарском районах избежать перегибов в колхозном строительстве, допущенных в Эвенкийском нац. округе.
    В условиях северного комплексного хозяйства даже простейшая форма кооперации дала значительный эффект — освободилась рабочая сила, занятая выпасом распыленных стад, представилась возможность обеспечить рабочей силой такие недоразвитые отрасли хозяйства, как пушной промысел, рыболовство, грузопереброски и т. д. В 1937 г. было начато колхозное строительство. Одним из первых следствий коллективизации явился резкий подъем добычи пушнины. Из второстепенного занятия пушной промысел превратился в ведущую отрасль хозяйства. Быстрыми темпами стало развиваться оленеводство. Обобществленное стадо оленей с 1939 года к 1944 году удвоилось. Несмотря на кочевой образ жизни, (бытовое кочевание в настоящее время неотделимо от хозяйственного в условиях северного промыслового хозяйства), колхозы выстроили для себя поселки, состоящие из дома правления колхоза, школы, медпункта, торгточки и домов для приезжих колхозников.
    В 1939-40 г.г. колхозы Оленекского района настолько хозяйственно окрепли, что смогли показать на Всесоюзной Сельскохозяйственной выставке свои достижения. В ответ на нападение гитлеровских захватчиков колхозники Оленекского района перевыполнили планы пушнозаготовок. Развернулся сбор меховой одежды для Красней Армии, денежных средств в фонд обороны Родины. В 1942 г. Оленекский район занял первое место по пушнозаготовкам в Якутской АССР. В декабре 1941 г. Оленекский район первый в ЯАССР завершил ликвидацию неграмотности.
                               2. ХОЗЯЙСТВО И МАТЕРИАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА
    Основная отрасль производства оленекских и анабарских якутов-оленеводство. На нем базируются охотничий промысел и рыболовство.
    В настоящее время в технике выпаса оленей произошли большие изменения. Установлено круглосуточное окарауливание стад, введены перекочевки по разработанным маршрутам, стада разбиты на половозрастные группы, систематически применяются профилактические ветеринарные мероприятия. Тем не менее широко используется и опыт, накопленный населением по выпасу оленей, в особенности опыт по содержанию оленей летом в лесотундре (дымокуры, защищенные кольями, загоны с навесами и дымокурами и т. д.). Применяется местный оленеводческий инвентарь — арканы, ботало, башмаки, используются местные способы закрытого холощения оленей, способы клеймления, забоя и т. д.
    Олени используются под седлом и в запряжке. Запрягают максимально трех оленей. Передовым является крайний правый. Упряжь и оленьи недоуздки оленекских и анабарских. якутов мало отличаются от долганских образцов. Нарты встречаются ненецкого типа, крепленные шипами, и якуто-долганского, крепленные ремнями. Различают нарты легковые-охотничьи, грузовые, женские со спинкой, летние для перевозки лодок. Езда на оленях верхом практикуется преимущественно летом. Применяются грузовые седла с высокими луками и верховые — более сложного устройства. Существуют детские верховые седла, свадебные седла для невесты. Караван вьючных оленей состоит обычно из 10-15 оленей. Населению были известны способы переправ на оленях через реки.
    Оленеводство оленекских и анабарских якутов отличается рядом особенностей: неупотреблением собак для окарауливания оленей в отличие от долган и нганасан, разработанностью вьючных способов перевозки грузов, использованием в качестве передового оленя не крайне-левого, а крайне-правого, так же как у эвенков, долган и якутов центральных районов, умением содержать оленей в лесотундре и тайге летом, умением доить оленей. В оленеводческой терминологии оленекских и анабарских якутов обращает на себя внимание большое количество терминов, заимствованных из различных эвенкийских диалектов (возрастные наименования оленей, масти, название оленьих рогов, некоторые наименования оленеводческого инвентаря), хотя население владеет исключительно якутским языком.
    В настоящее время пушная охота составляет основную статью доходов большинства колхозов в бассейнах рек Оленека и Анабары. До коллективизации в хозяйственной деятельности оленекских и анабарских якутов охота на крупнокопытных преобладала над пушным промыслом. Приемы охоты на диких оленей отличаются особой разработанностью, некоторые из них применяются и в настоящее время.
    Наиболее известный способ добычи диких оленей — охота при помощи оленя-маньщика (применяется только в период течки у оленей).
    К стаду диких оленей подкрадываются также, прячась за специально обученных домашних, весной в тундре охотятся при помощи маскировочного щитка, поставленного на лыжи; за дикими оленями охотятся на нартах, верхом на оленях и на лыжах по насту.
    На охотничьи приемы наложила отпечаток лучная охота, потерявшая значение лишь к концу XIX века. О массовых загонных способах охоты население сохранило лишь воспоминания. В низовьях рек население устраивало поколки оленей на переправах.
    Способы охоты на пушных зверей менее разработаны. Распространена ружейная охота на белку. Песца и лисицу добывают ловушками (пасть), горностаев — капканами. Введены сроки охоты на пушных зверей. Применяются усовершенствованные ловушки, малокалиберные винтовки. Охотники обеспечиваются легкими палатками. В районы расположения охотничьих бригад завозятся продукты, охото-боеприпасы.
    Охота на водоплавающую дичь имеет распространение как добавочный промысел. Летом и осенью применяются загонные способы охоты на линных гусей и уток. Весной и к концу осени на перелетных птиц охотятся с ружьем.
    Рыболовство по сравнению с оленеводством и охотой занимает и занимало весьма скромное место в хозяйственной деятельности населения верховий Оленека и Анабары. На остановках во время перекочевок ставили сети, перегораживали устья речушек плотинами с мордами. В низовьях существовали особые способы расстановки сетей в виде сложных ловушек. В настоящее время колхозы широко применяют для ловли рыбьи неводы. Последний лов рыбы практикуется, главным образом, осенью.
    Приемы охоты на диких оленей и водоплавающую дичь оленекских и анабарских якутов неизвестны якутам центральных районов. В охотничьей терминологии, так же как и в оленеводческой, сохранилось значительное количество терминов эвенкийского происхождения.
    Разнородные этнические влияния прослеживаются в материальной культуре оленекских и анабарских якутов. Пища населения бассейнов рек Оленека и Анабары, так же как эвенков и нганасан, соответствовала промыслово-охотничьему типу хозяйства Основными продуктами питания были мясо и рыба. Способы приготовления пищи, консервации мяса ничем не отличалась от эвенкийских. Наименования для вяленого мяса, названия приспособлений для утилизации трубчатых костей — эвенкийского происхождения. Тем не менее в пище оленекских и анабарских якутов сказалось влияние и якутов-скотоводов, выразившееся в пристрастии к конине, в употреблении квашеной рыбы, саламата — каши из муки.
    Сложность культурных взаимовлияний в бассейнах рек Оленека и Анабары сказалось в многообразии форм жилища. Основным типом жилища был эвенкийский ровдужный конусообразный чум — тордох, в качестве зимникев использовалась специфическая якутская форма жилища — юрта-балаган и дома-рубленки, заимствованные от русских промышленников. Меньшее распространение имели чумы из жердей (постоянные) — холомо.
    В конце ХIХ в. появились матерчатые палатки и нартяные чумы. Комплекс промысловой одежды и обуви оленекских и анабарских якутов в основном соответствует эвенкийском национальной одежде, хотя нагрудник, (наиболее характерная часть эвенкийского костюма), — утерян. Якутское влияние сказалось, главным образом, в праздничной одежде (шуба с отложным воротником — сон, шапка с высоким верхом и бляхой). Встречающаяся глухая одежда, сукуй с капюшоном, по-видимому, заимствована от ненцев. Костюмы, рубахи, платья сохраняют русский покрой.
    Сфера приложения орнаментального искусства у оленекских и анабарских якутов крайне ограничена. Распространена резьба по дереву. Орнаментируют луки грузовых седел. В отличие от реалистических силуэтных изображений эвенков в орнаментике оленекских и анабарских якутов преобладают якутские молитвы — спирали, завитки, кресты.
    Таким образом сложное этническое происхождение группы оленекских и анабарских якутов подтверждается анализом их материальной культуры.
    После установления советской власти и коллективизации районов Оленека и Анабары в материальной культуре населения, так же как и в их хозяйстве и быту, произошла значительные изменения. Улучшение питания выразилось во внедрении в пищу оленекских и анабарских якутов хлебопродуктов, крупы, сахара, соли и т. д. При возросшей покупательной способности населения эти завозные продукты прочно вошли в рацион. Ровдужные чумы вытесняются легкими палатками с железными печками, что значительно облегчает перекочевки. В поселках выстроены дома колхозного типа с двумя-тремя комнатами, с кирпичными печами и двойными рамами.
    Завозная одежда, белье и обувь покупаются и употребляются населением.
                                 3. СЕМЕЙНЫЙ И ОБЩЕСТВЕННЫЙ БЫТ
                                                  ДУХОВНАЯ КУЛЬТУРА
    Некоторый материал для выявления культурных связей оленекских и анабарских якутов дает анализ их семейного и общественного быта и .юридических обычаев.
    Система родства и свойства у населения бассейнов рек Оленека и Анабары не отличается от общеякутской. Имели распространение якутские юридические нормы наследования, выдела; тем не менее власть главы семьи у оленекских и анабарских якутов не принимала таких резких форм, как у якутов центральных районов. Приниженное, подчиненное положение женщины в семье у оленекских и анабарских якутов выражалось во взгляде на нее как на существо, далеко не равное мужчине, приносящее неудачу в промысле. В связи с этим для женщин существовал целый ряд запретов, близких к эвенкийским и долганским. Аналогические запреты, судя по фольклору, существовали в прошлом и у якутов центральных районов Якутии. Архаичные моменты сохранились также в родильных обычаях якутов-оленеводов (изоляция роженицы, запреты для беременной). Строже, чем у якутов-скотоводов, соблюдались запреты для невестки в отношении старших родственников мужа. Для мужчин считалось постыдным принимать участие в женских работах (расстановка чума, навьючивание оленей и т. д.). Однако положение женщины у оленекских и анабарских якутов, по-видимому, под влиянием эвенкийских правовых норм, было лучше, чем у якутов центральных районов. Сближают якутов-оленеводов с окружающими народами (эвенки, нганасаны, долганы) обычаи по отношению к детям, система воспитания детей.
    В свадебных обрядах оленекских и анабарских якутов, в основном, повторялись общеякутские порядки. Калым состоял из тех же частей, что и у якутов-скотоводов, но выплачивался деньгами, пушниной и оленями. В отличие от свадебных обычаев якутов-скотоводов, стоимость приданого должна была быть равной стоимости калыма. Благодаря изолированности оленекских и анабарских якутов в их свадебном ритуале сохранялись некоторые черты древней якутской свадьбы. В то же время в свадебных обрядах якутов-оленеводов, сильнее, чем в свадебных обрядах якутов центральных районов Якутии, сказалось влияние русской свадебной обрядности.
    Проникновению русского свадебного ритуала в среду якутов-оленеводов, по-видимому, способствовали браки между местным населением и оседлыми русскими промышленниками в XVII-XVIII в.в.
    Остатками местного древнего свадебного обычая, по-видимому, являются магический объезд свадебного чума невестой, обычай сохранения в целости костей свадебного оленя, нанесение на лбу невесты знаков золой и т. д.
    Русская христианская обрядность повлияла и на похоронные обычаи оленекских и анабарских якутов. Практиковавшиеся еще в первой половине XIX века надземные и наземные погребения были вытеснены захоронениями в земле.
    Свидетельством самобытности культуры оленекских и анабарских якутов является их фольклор.
    Центральное место в фольклорном творчестве оленекских и анабарских якутов занимают эпические сказания о хосунах-вятязях, охотниках.
    Записанные автором тексты хосунных сказаний в центре распространения хосунного эпоса на р. Оленек значительно дополняют опубликованный фольклорный материал.
    Основное содержание большинства оленекских и анабарских хосунных легенд — вероломное нападение на оленекского хосуна чужеземных воинов (в ряде вариантов нападающие относятся к племени маят, т. е. предкам вадеевских нганасан). Враги предательски убивают хосуна, истребляют его род и уводят в плен его жену. Сказания обычно заканчиваются описанием мести. Мстителем выступает сын убитого хосуна, воспитанный дедом.
    Сопоставление собранных хосунных легенд с опубликованными текстами героических сказаний северных якутов Нижней Лены, эвенков Нижней Тунгуски, долган и нганасан, показывает, что область распространения хосунных легенд охватывает бассейны рек Оленека и Анабары, на запад — бассейн Нижней Тунгуски, Хатанги, Таймырский полуостров и на восток — нижнее течение Лены и Яны. Анализ хосунных преданий убеждает в том, что основной пласт их сложился в эвенкийской среде. Можно думать, что сказания зародились еще в период первого проникновения оленеводов на Север. Однако судить о древнейшей основе хосунного эпоса чрезвычайно затруднительно, так как эпические предания северных якутов претерпели немало изменений и осложнены позднейшими мотивами и впечатлениями. Основной пласт хосунных легенд — древний эпос эвенков — отражает эпоху военной демократии, точнее — начальный период этой переходной эпохи, когда межродовые и межплеменные столкновения стали трансформироваться в грабительские войны.
    Мощным напластованием в хосунном эпосе является отражение исторических событий XVII века — столкновений между местными племенами и перемещений племен, связанных с русским завоеванием. Сравнение некоторых нганасанских легенд (о столкновениях с эвенками) и верхне-оленекских (сказания о маятах) убеждает в том, что они лишь по-разному повествуют об одних и тех же событиях, в которых участвовали их предки.
    Хосунные предания в современном виде представляют собой переработку древнего эпоса тунгусов и воспоминаний об исторических событиях XVII века северными якутами-оленеводами. Анализ героических предании северных якутов опровергает буржуазно-националистические построения Г. В. Ксенофонтова, относившего позднейшие события, отразившиеся в хосунном эпосе, в глубокую древность и пытавшегося представить хосунный эпос как отражение столкновений первых волн якутов-колонизаторов — носителей железной техники — с носителями каменно-костяной техники — тунгусами.
    Устное творчество оленекских и анабарских якутов не ограничивается героическими и историческими преданиями. Фольклорные произведения якутов-оленеводов весьма разнообразны. В сказках, загадках, в особенности в рассказах и песнях прослеживается много самобытного. В то же время в произведениях устного творчества оленекских и анабарских якутов сказалась культурная близость северных якутов к якутам центральных районов Якутии. За исключением якутских былин-олонхо, якуты-оленеводы удержали основной фольклорный запас своих собратьев — якутов-скотоводов. Этому не противоречит, разумеется, то, что в ряде произведений бытовая обстановка скотоводов оказалась замененной обстановкой оленеводческой.
    В фольклоре северных якутов бытуют и эвенкийские произведения. Популярные среди оленекских и анабарских якутов сказки о животных «Спор лисы с медведем», «Спор лисы с волком» и другие совпадают с эвенкийскими и долганскими сказками этого жанра. Некоторые сказки о животных якутов-оленеводов напоминают, так же как и эвенкийские сказки, этиологические мифы.
    Любовные песни-импровизации оленекских и анабарских якутов (воспевание гостя-мужчины девушками и женщинами) близки к долганским песням этого же вида.
    В демонологических легендах и песенном творчестве якутов-оленеводов, возможно, отразились какие-то древние аборигенные традиции, встречающиеся и в устном творчестве юкагиров.
    На многих произведениях устного творчества оленекских и анабарских якутов, в особенности на волшебных сказках, сказалось сильное влияние русской культуры — наследие слившихся с местным населением русских переселенцев крестьян-промышленников.
    Сложность этнического происхождения оленекских и анабарских якутов подтверждает и анализ их религиозных верований, существовавших в прошлом. Верования и обряды оленекских и анабарских якутов, связанные с охотой, обнаруживают особую близость к эвенкийским охотничьим обрядам. Так же как и тотемические  представления, охотничьи обряды якутов-оленеводов восходят к верованиям древних  таежно-тундровых охотников восточной Сибири. Влияние христианства сказалось на космогонических мифах и легендах о происхождении человека, превратившихся в своеобразный отдел фольклора северных якутов.
    Сложное переплетение близких между собой якутских скотоводческих и эвенкийских религиозных воззрений обнаруживается в шаманстве оленекских и анабарских якутов.
    Таким образом, сложные этнические взаимовлияния якутов, русских, эвенков в бассейнах рек Оленека и Анабары нашли отражение в материальной и духовной культуре оленекских и анабарских якутов.
    Благодаря советской власти оленекские и анабарские якуты преодолели свою культурную и хозяйственную отсталость, перешли от первобытных форм хозяйства и быта к социалистическим. В бассейнах рек Оленека и Анабары широко развернулось культурное строительство. До 1934 года в Оленекском районе не было ни одной школы, ни одной больницы, не говоря о культурно-просветительных учреждениях. В 1934 году были открыты три первые школы. К 1939 году все дети школьного возраста бтагодаря широкой сети интернатов были охвачены обучением. В 1946 г. в Оленекском районе работали одна школа-десятилетка и четыре начальных школы, в Анабарском районе — одна школа-семилетка и две начальных школы. Школы, основанные в Оленекском и Анабарском районах, явились первыми очагами распространения культурного влияния. Открытые одновременно со школами для детей, школы ликбеза позволили обучить навыкам, чтения и письма и все взрослое население. Быстрому распространению грамотности способствовала письменность и литература на якутском языке. Основанные в районных центрах больницы, в наслежных — стационарные и передвижные фельдшерские пункты, быстро завоевали доверие населения, преодолев шаманские представления о болезнях.
    Неотъемлемой частью современной культуры населения бассейнов рек Оленека и Анабары являются дома культуры, выросшие в районных центрах, клубы, избы-читальни, библиотеки в наслежных и колхозных поселках, звуковые кинопередвижки. Из среды местного населения за годы советской власти выросли свои руководящие кадры, появились учителя, счетные и торговые работники.
    Школы, широкая медицинская сеть, современные формы связи, авиатранспорт, культурно-просветительные учреждения, кинопередвижки, радио, опрокинули архаическое мировоззрение оленекских и анабарских якутов. Выросли культурные запросы населения, расширился умственный кругозор. Оленекские и анабарские якуты осознали связь своего нового существования с существованием Советского государства. Появился новый взгляд на женщину, признающий за ней права равные с мужчиной. Это выразилось, прежде всего, в появлении женщин-охотников и даже бригадиров. Местные женщины работают в настоящее время и в качестве учительниц, бухгалтеров, счетоводов. В область предания отошли калым и унизительные запреты для женщин. Укрепились положительные знания об окружающей природе.
    Благотворное влияние передовой русской культуры на якутов, на протяжении трехсот лет их истории проявилось в полной мере в условиях советской власти. Успехи, достигнутые оленекскими и анабарскими якутами в области хозяйственного строительства, были бы невозможны без повседневной братской помощи русского народа.
    Культурный прогресс оленекских и анабарских якутов не является изолированным явлением. Всестороннее культурное и экономическое сближение якутов-оленеводов с основной массой якутов, так же как и сближение прочих групп якутского народа, знаменует собой процесс консолидации якутской социалистической нации. Процесс этот еще не нашел отражения в этнографических картах и в справочной литературе. Якуты-оленеводы бассейнов рек Оленека и Анабары обозначены на картах как эвенки. В действительности, по языку, культуре и ярко выраженному якутскому национальному самосознанию население бассейнов рек Оленека и Анабары являются якутам. Ни сложное этническое происхождение, и занятие оленеводством и охотой не оправдывают причисления оленекских и анабарских якутов к эвенкам.
    Возрождение таких отсталых окраинных групп якутского народа, как оленекские и анабарские якуты, приобщение их к социалистической культуре, к строительству коммунизма – результат ленинско-сталинской национальной политики.



                                                                  ПРИЛОЖЕНИЯ

И. С. Гурвич
                                           КОСМОГОНИЧЕСКИЕ  ПРЕДСТАВЛЕНИЯ
                                           И ПЕРЕЖИТКИ ТОТЕМИЧЕСКОГО КУЛЬТА
                                            У  НАСЕЛЕНИЯ  ОЛЕНЕКСКОГО  РАЙОНА
    Легенды о вселенной, о происхождении земли, человека, животных и растений, о культурных героях, представления о взаимосвязи отдельных частей мира имеют особый интерес для изучения идеологии первобытнообщинного строя. Настоящая работа имеет целью дать краткий обзор основных легенд и представлений о мироздании, сохранившихся среди северных якутов-оленеводов в Оленекском районе ЯАССР [Население Оленскского района хотя числится официально эвенками, в действительности эвенкийского языка не знает и считает себя якутами. По культуре и языку их следует отнести к группе северных якутов]. Основное ядро этих мифов, по-видимому, сложилось в весьма отдаленную эпоху. Но, несмотря на отрывочный характер сохранившихся мифов и противоречивость вариантов, основные идеи, пронизывающие эти представления, выступают достаточно отчетливо и ярко рисуют мировоззрение оленекских якутов в прошлом.
    В представлении населения [Данная статья написана по материалам легенд и мифов, записанных от оленекских охотников и оленеводов: Кириллова Ионы (Кирбей), Харитонова Моисея (Кирбей), Николаева Онуфрия (Кирбей), Григорьева Матвея (п. Оленек), Николаева Христ. (п. Чкалов) и других лиц из коренного населения Оленекского района] когда-то, в далеком прошлом, в мире царил хаос. Основные стихии — небо и вода — не были отделены друг от друга. По другому рассказу, первоначально вселенная состояла из неба, простиравшегося над камнем, в отверстии которого кипела вода. Все рассказчики единодушны в том мнении, что раньше земли не было. Затем летавшая над водой гагара нырнула в воду и вытащила в клюве несколько песчинок земли. Из этих песчинок она сотворила землю. Чаще встречается рассказ о том, что гагару послал Айыы-тойон достать землю, после нескольких неудачных попыток достать ее гагара принесла Айыы-тойону в клюве золотник земли, из которого он создал землю. В другом рассказе о творении земли принимают участие Айыы-тойон, его антипод Аллараа-огонньор (нижний старик) и Илья пророк, а в некоторых вариантах Христос и Хара Суор (черный ворон). Обычно в этих вариантах описывается спор между Айыы-тойоном и Аллара-огонньором, последний отказывается принять участие в творении и только после того, как все добрые силы были использованы, Айыы-тойон принуждает своего старшего брата, злого, но менее могущественного Аллараа-огонньора, достать горсть земли. По этим сообщениям, Аллараа-огонньор нырнул в воду в виде гагары и доставил Айыы-тойону немного земли в клюве [В Вилюйском районе существует следующий вариант легенды: «Аллараа-огонньор нырнул в воду за землей, но достал только несколько крупинок, которые застряли под ногтями. Вынырнув, он упал в обморок. В это время Айыы-тойон похитил у него эти крупинки земли. И когда Аллараа-огонньор, очнувшись, вновь нырнул в воду, Айыы-тойон сотворил из них землю. Поднявшись с землей, зажатой в руке, Аллараа-огонньор убедился, что его опередили, и с досады бросил свою горсть земли на уже созданную землю. От этого образовались горы». Записано со слов учителя Оленекской школы Егорова С. Т., слышавшего эту легенду от стариков].
    Таким образом, первоначальной стихией, согласно всем источникам, является вода, вторичной — земля. Гагара в народном представлении является творцом земли или посредником в ее сотворении. Существование гагары связывается с нижним миром. Местные шаманы, камлавшие в костюмах, нашивали на свои передники два или четыре металлических изображения гагары. По их объяснениям, это необходимо для проникновения в нижний мир, куда шаман ныряет в образе гагары. Следует отметить, что мифы о творении земли носят ярко выраженный дуалистический характер. В них борются тесно связанные между собой силы доброго и злого начал.
    Происхождение человека рисуется населению в несколько видоизмененных библейских чертах, приспособленных к местным условиям. Айыы-тойон решил создать человека. Первоначально он сотворил два существа, покрытых шерстью, и, не доделав их в половом отношении, удалился. Свои творения Айыы-тойон поместил в амбаре, запер и приставил для охраны специально созданное им для этой цели существо — сторожа. Сторож, по словам рассказчиков, был голый и напоминал человека (с точки зрения населения первоначально люди — покрытые шерстью первые два существа — были устроены целесообразнее, чем в настоящее время, так как им не приходилось заботиться об одежде). В отсутствие творца явился Аллараа-огонньор и хотел проникнуть внутрь амбара, но сторож стойко защищал дверь н на поддавался на соблазны и угрозы сатаны. Тогда Аллараа-огонньор создал холод; голый сторож стал замерзать и спрятался в амбар, но и здесь не мог согреться. Наконец, сторож согласился пропустить Аллараа-огонньора в амбар с условием, что у него вырастет теплая шерсть. Аллараа-огонньор даровал ему шерсть и был пропущен в амбар. Голодные существа, находившиеся в амбаре, попросили у него еды. Аллараа-огонньор подал одному существу ягоду, а другому пол-ягоды. От этого шерсть с них сошла, и первое существо превратилось в женщину, а второе — в мужчину. Когда Айыы-тойон вернулся, он в гневе проклял сторожа и превратил его в собаку. С тех пор собака обречена служить человеку, питаясь объедками и экскрементами. Людей Айыы-тойон предоставил самим себе.
    В другом, более простом варианте рассказывается, что людей сотворили совместно Айыы-тойон и Аллараа-огонньор. Первоначально люди размножались нюханьем и женщины рожали через ребро. Но Аллараа-огонньор нашел это неудобным и создал половые органы, а также растение «муоха», способствующее размножению. Некоторые рассказчики даже именуют первых людей Адамом и Евой, что вполне определяет источник данной легенды.
    Таким образом, представления населения о происхождении человека оригинальны лишь местным колоритом и подчеркнутым дуализмом творения.
    Сотворение растительного и животного мира рисуется оленекскому населению также туманно. Айыы-тойон создал все полезные деревья: сосну, березу, тальник. Аллараа-огонньор решил ему подражать и вместо сосны сотворил ель. вместо березы — лиственницу, а вместо тальника создал осинy [Осина рассматривается как зловещее дерево. Листья осины будто бы постоянно ведут какой-то разговор]. Айыы-тойон создал полезные растения: чай, ячмень, лечебные травы. Аллараа-огонньор, подражая ему, создал ядовитую траву. Айыы-тойон создал всех хороших, употребляющихся в пищу рыб. Аллараа-огонньор создал всех костистых рыб: окуня, щуку, тайменя, мелкую рыбу и т. д. Айыы-тойон сотворил всех съедобных птиц: куропатку, утку, гуся и т. д. Аллараа-огонньор связан с гагарой, с клестами и дятлом [В местных знахарских приемах эти легенды о двойственности происхождения мира находят практическое применение. Если болезнь пришла снизу, то ее лечат лекарствами из сотворенных Аллараа-огонньором деревьев и растений. Если болезнь сверху, то главными лекарствами служат травы, сотворенные Айыы-тойоном. Оспа, как болезнь, посланная Аллараа-огонньором, лечится следующим лекарством: кровь дятла смешивается с перекипяченной смолой и шишками лиственницы, добытыми особым образом, и затем опять кипятится. Полученное снадобье употребляется как микстура]. С Айыы-тойоном связаны все полезные животные (в некоторых вариантах каждая группа животных имеет своего творца) [Творцом конного скота обычно называют Дьохогой'я, творцом рогатого скота — Иэйэхсит'а]; с Аллараа-огонньором связаны пресмыкающиеся: змеи (эриэн), ящерицы. Аллараа-огонньор сотворил всех насекомых и в заключение хотел создать комара величиной с ворону. Из-за этого произошел спор. За людей заступился Айыы-тойон, угрожая в противовес огромному комару наделить собаку способностью стрелять. Это заставило Аллараа-огонньора отказаться от своего плана.
    В одном варианте творение животных приписывается Хара суору (Черному ворону), Хара Суор рассматривается как персонификация духа охоты Байаная — Эхэкээна. Он сотворил оленя, лося, лисицу, песца, собаку, рысь и т. д. В связи с этим население с особым уважением относится к ворону. Сохранилось предание, что в период войн Кыргыс Уйэтэ каждый хосун, охотник-богатырь, имел 3-4 воронов-спутников. Они постоянно сопровождали героя. Действительно, при вскрытии местного арангаса (погребение на столбах) были обнаружены в числе прочих предметов вооружения и одежды перья ворона. В случае тяжелого ранения хосун убивал ворона и пил его желчь, которая рассматривалась как живая вода. По рассказам бывшего шамана Григорьева, когда в целях обеспечения удачной охоты шаман ловит Байаная, он в действительности ловит ворона, называя его Эхэкээном. Баянаем и другими именами. В одном из вариантов упоминается, что при сотворении земли уже существовал вместе с другими творцами ворон (Хара Суор) [В сказании о потопе, также выдержанном в библейских чертах, упоминается, что не погибли только гагара и ворон]. Можно предположить, что ворон, наряду с гагарой, в прошлом был культурным героем населения, творцом. По-видимому, под влиянием более развитых религиозных систем эти функции перешли к антропоморфным божествам Айыы-тойону и Аллараа-огонньору. Следует обратить внимание на проводимое населением четкое разграничение мира животных и растений на две группы в зависимости от того, доброе или злое начало их породило.
    Некоторым дополнением к этим легендам о происхождении мира может служить ряд весьма любопытных представлении, возможно восходящих к тотемическому мировоззрению. Все звери, принадлежащие к среднему миру, располагаются населением в определенной иерархии. Выше всех находится лошадь, затем лось, олень и прочие звери. Из птиц первое место занимают орел, ястреб, лебедь, сова. Сам человек, точнее его род, также относится к определенной группе животного мира, обычно род связывается с птицами: орлом, лебедем и др. Сохранились воспоминания о том, что в прошлом каждый род имел свою птицу, считавшуюся главным богом. Оленекские роды имели следущих тотемов: род Чорду— тойон кöтöр (орел); род Бэти — куоба (лебедь), суор (ворон): род Охогостох— туруйа (журавль), ястреб; род Öспёх — куоба (лебедь); род Урунэн — бöрöлдё (?); род Маймага — (аист); род Ботулу — тойон кöтöр (орел).
    В устах отдельных рассказчиков тотемы варьируют. Например, некоторые утверждают, что род Маймага имел своим тотемом лебедя, а род Бэти — орла. В настоящем, по отношению к тотему не производится никаких обрядов и действий. Но еще в недавнем прошлом, на памяти стариков, каждый род старательно оберегал свою птицу, не убивал ее, и, если случайно это происходило, то убитую птицу-тотема хоронили на арангасе. Рассказывая об этом, старики обычно добавляют, что нанесение вреда своей птице вызывает болезнь или несчастье, а поедание родовой птицы равносильно поеданию человеческого мяса.
    Некоторые элементы тотемизма можно наблюдать в шаманских верованиях, впитавших в себя предшествующие архаические представления. Например, шаманское понятие о пределах личного могущества базируется на несколько деформированных тотемических представлениях. Оленекские шаманы утверждают, что в верхнем мире наиболее могущественны те шаманы, предки которых связаны с лошадью; те шаманы, предки которых связаны с оленями, не могут подниматься так высоко, как первые. Для камланья в верхний мир у шамана должен быть специальный коврик (кумалан), изготовленный из шкуры лбов или лап оленя, лося, волка или собаки, в зависимости от того, с каким видом животных были связаны предки шамана.
    Существует шаманское поверие, что росомаха (сэгэн ыт) породила собаку (ыт), которая в свою очередь породила духа нижнего мира (ыт чаадай). Змея (эриэн кыыл) рассматривается как прародительница волка, колонка и ящерицы. Таким образом, звери получают в народном представлении свою генеалогию. Повидимому, отголосками тотемических преданий являются странные поверья о связи появления цветов с пением маленькой птички малиновки (тыллах чычах) и влиянием того, что собаки давятся и икают осенью на созревание ягод. При этом цветение растений и созревание ягод рассматривается не как простое совпадение с пением этой птички и с тем, что давится собака, а как следствие этих явлений.
    Таким образом, пережитки тотемических верований дополняют легенды о творении картиной архаических представлений об устройстве животного мира.
    Появление луны и звезд обычно не связывается населением с творением земли. Звезды рассматриваются иногда как озера, иногда как отверстия в небе. В одном из вариантов рассказа о происхождении луны говорится: «Когда-то очень давно, в то время, когда жили каменные люди, луны не было. Однажды каменные люди захватили в плен обычную девушку и сделали ее рабыней. Как-то ночью они разбудили ее и послали за водой к проруби. Она отправилась с коромыслом и ведрами за водой и по пути, плача, жаловалась небу на свою судьбу. Небо вняло мольбам девушки и избавило ее от обид, обратив в луну, а коромысло и ведро образовали пятна на луне». В другом варианте этой же легенды говорится, что дух луны, сжалившись над девушкой, взял се к себе и от этого появились на луне точки. Третий вариант этой легенды близок ко второму, но девушка здесь заменяется мужчиной, который был взят луной, и от этого появились пятна на луне. Последние два варианта только объясняют появление лунных пятен. Следует отметить, что происхождение луны или пятен на ней, так же как и происхождение земли, каким-то образом связывается в народном представлении с первичной стихией — водой.
    По рассказам стариков, реки на земле протоптали гигантские животные — сэлии (мамонты). Этих животных создал Аллараа-огонньор. Там, где проходили огромные сэлии, они оставляли свой след — реку или ручей. Так как сэлии могли затоптать всю землю, то Айыы-тонон по одним рассказам истребил их, по другим — отправил в нижний мир. Мамонтовые бивни рассматриваются населением, как рога этих сэлии (сэлии муоха). К сэлии относятся с суеверным ужасом. Находка момонтовых бивней предвещает несчастье и перемену судьбы к худшему. Мамонтовые клыки берут после жертвоприношений (подарков), которые остаются на месте находки.
    Существованию мира, по словам стариков, угрожали не только мамонты, но и каменные воины, с которыми Айыы-тойону пришлось вступить в борьбу. Породил камни и каменных воинов Илья-пророк. Он появляется на земле в виде грома. Гром в свою очередь рассматривался как основа огня, т. е. является воплощением духа огня (Аал уот иччитэ) и духа мира (Аан дойду иччитэ). Каменные воины были так сильны что хотели разрушить землю. Поэтому Айыы-тойон после долгой борьбы с ними, в результате которой он едва не погиб, отнял у каменных воинов возможность двигаться. Каменные воины превратились в окаменелости, Илье-пророку Айыы-тойон разрешил появляться только в виде грома.
    Мифы о творении земли, человека, животных и растений представляют собой в настоящее время цикл легенд, мало связанных между собой. Только путем анализа можно констатировать единство их происхождения, а также обнаружить в них общие архаические идеи и понятия, отчасти деформированные временем и выветрившиеся, отчасти скрытые от нас позднейшими сложными представлениями, появившимися под влиянием развитых религиозных систем. Можно выделить основные положения этих мифов.
    До сотворения земли в мире царил хаос. Первичной стихией являлась вода, земля была объектом творения. Творцом земли и культурным героем была гагара. Вторым культурным героем, продолжавшим акт творения, был ворон. В сотворении мира участвовали и боролись противоположные силы. По-видимому, первоначально соперничающими силами были ворон и гагара. Возможно, что доброе начало связывалось с одной из этих птиц (с вороном?) и злое ассоциировалось с другой (гагара). Мифы о творении, по-видимому, были описанием подвигов этих птиц-миростроителей. Тотемические представления о магической связи отдельных родов с определенным видом птиц и животных, наделявшихся сверхъестественной силой, вполне соответствуют приведенным выше мифам о птицах — культурных героях. Можно предположить, что в отношении тотемов в прошлом существовали также легенды об их подвигах, устанавливавшие связь между происхождением данного рода и происхождением всего мира. Впоследствии, возможно в связи с развитием шаманских представлений злое начало стало ассоциироваться с нижним миром, а доброе — с верхним. Влиянием христианства, по-видимому, следует объяснить то, что местные легенды о творении человека совершенно вытеснены библейским сказанием, получившим при переходе в новую среду только несколько своеобразную окраску.
    /Советская этнография. Москва. № 3 1948. С. 128-131./


  И. С. Гурвич
                            К  ВОПРОСУ  ОБ  ЭТНИЧЕСКОЙ  ПРИНАДЛЕЖНОСТИ 
                               НАСЕЛЕНИЯ  СЕВЕРО-ЗАПАДА  ЯКУТСКОЙ АССР
    Вопрос о сложении новых, более широких этнических образований среди народов Севера после Великой Октябрьской социалистической революции в результате сближения между собой отдельных замкнутых в прошлом этнографических групп почти не освещался в нашей литературе.
    Нередко встречаются совершенно обратные тенденции, пытающиеся игнорировать этнические новообразования и рассматривать единые народности как ряд самостоятельных этнических групп. Так, на этнографических картах население северо-запада Якутской АССР (бассейны рек Олснека и Анабары) обозначается как эвенки, тогда как в действительности оно представляет собой якутов, хотя и отличающихся по своему хозяйственному и культурному укладу от якутов центральных районов Якутии. Вызывает большие сомнения правильность отнесения к эвенкам части населения Нижней Лены, Нижней Яны.
    Изучение процессов национальной консолидации на севере Сибири — огромная задача, стоящая перед историками и этнографами. В настоящей статье мы позволим себе ограничиться рассмотрением путей формирования якутской народности и якутской нации на северо-западе Якутии — в наиболее удаленных, оторванных и труднодоступных районах ЯАССР.
    Изучение истории населения бассейнов Оленека и Анабары позволяет проследить, как сформировалась эта северо-западная группа якутов-оленеводов.
    В 20—30-х гг. XVII в., ко времени проникновения русских служилых и промышленных людей в бассейны Оленека и Анабары, эти области, за исключением низовий последней, были населены тунгусскими племенами.

    В 20-х гг. XVII в. мангазейские служилые люди уже собирали ясак с тунгусов, кочевавших в верховьях Оленека. В ясачной книге Мангазейского уезда за 7132 г. (1623-1624) впервые упоминается о сборе ясака с оленекских тунгусов из племени азян. «В Пяндинском зимовье с новых людей с Оленьей реки род ачаны девять человек платили по пяти соболей» [Архив АН СССР (Ленинград), Портфели Миллера, ф. 21, оп. 4, л. 23.].
    Устюжанин Елисей Юрьев (Буза), первый морским путем достигший устья Оленека, также обнаружил в низовьях Оленека тунгусов. По сообщению спутника Елисея Юрьева — служилого человека П. Лазарева, отряд поднялся по Оленеку до р. Пирипты «и на усть Пирипты реки поймали тунгуса и за тем тунгусом взяли государева ясаку 5 сороков на прошлый 145 год и с .Оленека реки вывезли того аманата на Лену к усть Молоде реке» [Архив АН СССР (Ленинград), Портфели Миллера, ф. 21, оп. 4, л. 92.].

    Одно из самых ранних упоминаний о сборе ясака с оленекских тунгусов находится в ясачной книге Якутского уезда за 7148 г., т. е. за 1639/40 г. «Збору енисейского служилого человека Дружинки Чистякова с товарищи за 148 год взято государева ясака с тунгуского князца с Омнегина отца с Папырка и детей его и родников 67 соболей с хвосты, 7 соболей без хвосты, да две шубейки собольи тунгуские» [ЦГАДА, Сибирский приказ, кн. 145. л. 152.]. Население бассейна Оленека неизменно определяется как тунгусское и в других документах за 40—50-е гг. XVII в. — в ясачных книгах, отписках служилых людей Ивана Реброва, Кузьмы Суздальца, Михаила Телицина и в челобитных ясачных людей.

    Тунгусы были обнаружены и на Анабаре первой партией мангазейских служилых людей во главе с Васильем Сычевым в 1644 г. [Архив АН СССР (Ленинград), Портфели Миллера, ф. 21, оп. 4, л. 226.]. Они занимали весь бассейн Анабары за исключением низовий. В низовьях Анабары и далее по берегу моря на запад жили предки части авамских нганасан — тавги. В 139 г. (1631) в низовьях Анабары было 80 взрослых мужчин тавгов. В 40-х гг. XVII в., возможно, под натиском тунгусов, тавги откочевали на запад за Хатангу.

    Большинство оленекских тунгусов принадлежало к племени азян. В середине XVII в. это племя занимало, по-видимому, все нижнее и среднее течение Оленека. Азяны заходили на Лену, в верховья Оленека и Анабары, доходили до оз. Есей.

    В 1639/40 г. в Есейском зимовье сидело три аманата. Два из них принадлежали к вонядырскому племени, а один к азянскому. В 1644 г. мангазейские служилые люди взяли в аманаты на р. Анабаре двух человек из азянских тунгусов [«Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII в.», М. - Л., 1936, стр.19.].

    Однако оз. Есей и Анабара были, по-видимому, чужой территорией для азянов. Своим основным местом обитания члены племени азян считали Оленек: «А житье наше искони де на Оленеке» [Архив Института истории АН СССР (Ленинград). Якутские акты, картон 6. ст. 5, л. 3 (в дальнейшем цит. Якутские акты)]. В 1667 г. «оленекские ясачные тунгусы азянского роду Катуканка с товарищи и со всеми родниками» в своей челобитной сообщали, что промышленные люди поселились «на низу по Оленеку реки на усть Пура на старых наших житьях на которых местах мы, сироты ваши, великих государей ясак промышляем.... велити великие государи на Оленек реку служилому человеку казачьему десятнику Василию Игнатьеву им, промышленным людям, сказать, чтобы они на тех на наших житьях по Пуру и по Голимару соболей не промышляли и наших вотчинных житей не пустошили» [ЦГАДА, Фонд Якутского областного управления, оп. 1. ст. 235. л. 92.].

    Другое тунгусское племя, близкое к азянам, синигир (чинигир) или, может быть, силигир, упоминается в документах реже. Данные о расселении синигиров крайне отрывочны. В наказе воеводе Головину сообщалось: «А по тем рекам по Чоне и по Вилюю живут люди многие синигири и нанагири» [Якутские акты, карт. 1. ст. 1. л. 1.].

    В 1644 г. в Есейском зимовье в аманатах сидело два человека от Синигирского рода. После бегства аманатов в этом же году служилые люди взяли новых: шесть человек от Вонядырского роду, одного аманата «Мугальского роду» и одного «Синигирского роду».

    В 1647 г. служилые люди, во главе с Яковом Семеновым посланные на Анабару на перемену «Василию Сычеву с товарищи», зазимовав на Хете, совершили трудный и долгий поход в Есейское зимовье «по синигирского аманата Лагона» и «того синигирского аманата Лагона на Хету привели апреля 29 день здорово». С синигирским аманатом служилые люди отправились на Анабару на поиски тунгусов. «И на Оленский хребет с тунгусом с Лагоном и по сторонним рекам тунгусов искали с ним Василием Сычевым с товарищи и з Борисом Лукьяновым все имеете и тынгусов не нашли» [Архив АН СССР (Ленинград), Портфели Миллера, ф. 21, оп. 4, л. 235.]. По-видимому, в распоряжении мангазейской приказной избы были какие-то сведения о том, что синигиры кочуют по Анабаре или по ее притокам. Этим следует объяснить то, что служилым людям был выдан синигирский аманат из Есейского зимовья.
    Следует также сопоставить название племени синигир с одним из крупных верхних притоков Оленека рекой Силигир, ее притоками Орто-Силигир, Аллара-Силигир и другими.
    Все эти данные позволяют полагать, что местожительством племени синигир была область верхнего течения Оленека и его притоков, возможно также район истоков верхних Анабары, рр. Большая и Малая Конамки.
    Данные о численности населения бассейнов рек Оленека и Анабары появляются в документах лишь с 40-х гг. XVII в.
    В 1644 г. число ясачных плательщиков на Оленеке было не менее 64 человек, так как в ясак без поминков было собрано 8 сороков соболей, т. е. 320 соболей [ЦГАДА. Сибирский приказ, ст. 257, л. 253.]. В 40-х гг. XVII в. с одного ясачного человека на Оленеке взимали в ясак пять соболей в год и шестой поминочный [«Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII в.», стр. 19.]. Среди плательщиков ясака были и подростки, платившие неполный оклад. Следовательно, разделив общее число сданных соболей на полный оклад — 5 соболей, мы получим минимальное число ясачных плательщиков применительно к 1644 г.— 64 человека.
    В ясачных документах отражалась только численность ясачных плательщиков — взрослых мужчин и подростков. Принимая число ясачных плательщиков, т. е. взрослого мужского населения, за 25% всего населения, и округляя число ясачных плательщиков в сторону увеличения, так как, по-видимому, часть тунгусов укрывалась между своими родственниками от ясачных платежей, можно с большей долей вероятности предположить, что численность населения в период с 1645 до 1652 г. доходила до 600-700 человек обоего пола (130-160 ясачных плательщиков) (табл. 1).


    В 1652-1653 гг. в результате эпидемии оспы произошло резкое уменьшение численности населения на Оленеке. Из 156 человек, записанных в пометные списки, к ясачному платежу не явилось 85 человек. О причине их неявки в ясачной книге сохранилась запись, что «те тунгусы в прошлом в 159 году воспой померли и впредь те соболи и та доимка из пометы выложены» [ЦГАДА, Сибирский приказ, кн. 307. л. 721.].
    В следующем 1653 г. эпидемия продолжалась. От оспы погибло еще 54 человека ясачных плательщиков. В результате эпидемии и разгрома оленекских тунгусов в 1653 г. вонядырскими тунгусами по пометному списку на Оленеке осталось только 39 ясачных плательщиков, т. е. 160-170 человек обоего пола.
    В последующие 25 лет число ясачных плательщиков на Оленеке колебалось в пределах между 38-45 человеками. Представление о численности ясачных плательщиков на Анабаре дает табл. 2.



    С 1678 г. численность населения на Оленеке возрастает. В 1678 г. ясачных плательщиков по пометному списку значилось 60 человек, в 1682 году — 73 человека [ЦГАДА, Сибирский приказ, кн. 688. л. 482, кн. 712, л. 817.]. В 1686 г. число ясачных людей по пометному списку достигло рекордной цифры за XVII в.— 163 человека, из них к ясачному платежу явилось 102 человека [ЦГАДА, Сибирский приказ, кн. 830. лл. 458-460.].
    Причины увеличения численности населения на Оленеке в последние десятилетия XVII в. вполне ясны. Начиная с 1678 г., в ясачных книгах значатся не одни тунгусы, а «якуты и тунгусы». Увеличение населения шло за счет переселенцев якутов из центральных якутских районов. Спасаясь от ясачных поборов еще в 30-40 гг. XVII в., якуты устремились в бассейн р. Вилюя и вниз по Лене к Жиганску и к Столбам. В 50—60-х гг. эти районы уже были достаточно населены, и поток беглецов якутов продвинулся дальше, захватив «сторонние дальние реки» — Оленек, Анабару, Яну (низовье), Колыму. Проникновение якутов в бассейны Оленека и Анабары облегчалось резким уменьшением тунгусского населения на этих реках в результате отмеченных эпидемий и взаимных междоусобных столкновений. В 1640 г. на устье р. Молоды, где заплатили ясак оленекские тунгусы, уже платили ясак и 23 якута [ЦГАДА, Сибирский приказ, кн. 150. л. 193.].
    В 1669 г. жиганский приказчик сын боярский Петр Ярышкин в челобитной якутскому воеводе князю Ивану Петровичу Борятинскому сообщал: «Да в прошлых годах приказные люди будучи в Жиганах отпустили ясачных якутов на Оленек реку с женами и детьми человек со сто и больше и в Жиганы с ясаком великого государя не бывали те, а иные ясачные якуты, подговорив ясачных якутов якутских бежать, убежали с Оленки реки хребтом через горы на Вилюй и Среднее зимовье, потому что отпущены на Оленек с женами и детьми без указу великих государей. И буде тех якутов и тех жен и детей с Оленки реки не взять по прежнему в Жиганы, и ясак великих государей будет в большом недоборе» [Якутские акты, карт. 22 (205), ст. 15, л. 59.].
    Переселение якутов на Оленек отразилось в ясачных книгах Оленекского зимовья не сразу. Только в середине 70-х гг. якуты начинают упоминаться как постоянные плательщики ясака на Оленеке.
    О социальной принадлежности этих якутов переселенцев можно судить по ряду документов. Так, по дошедшей до нас именной ясачной книге Жиганского зимовья за 1640 г. видно, что все 72 жиганских тунгуса платили по 3 соболя, тогда как пришлые якуты, принадлежавшие обычно к социальным низам, платили меньший оклад [ЦГАДА, Сибирский приказ, кн. 145. лл. 155-160.].
    На Оленеке пришлые якуты платили 1—2 соболя или 1 лисицу красную, как тунгусы-подростки. Многочисленные «памяти», посылавшиеся на Оленек о розыске беглых холопов и должников, в достаточной степени характеризуют состав якутов-переселенцев. Так, в 1682 г. жиганский ясачный сборщик Захар Шикеев сообщал о поимке беглой якутки Кучинейки: «Исполняя указ великого государя и твое воеводское повеление, того же дня 23 сентеврия послал 3-х казаков по тое беглую якутскую девку в Оленекское зимовье к сыну боярскому Артемью Крупецкому, которую девку те казаки привели в Жиганское зимовье» [«Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII в.», стр. 121.].
    Тот же Захар Шикеев извещал о том, что на Оленеке обнаружена другая беглая девка Томотка. В 1686 г. служилому человеку Ивану Лыткину был дан наказ «сыскивать в Жиганах и на Оленеке — беглых холопей Сахарка Бултекеева да детей его Сылрысытка до Кутеря и с женой его Намычейкой» [«Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII в.», стр. 216.]. В том же году Андрею Амосову была дана «память» о поимке «в Жиганах или в Оленекском зимовье беглых дворовых казака Максима Мухоплева и подговоривших их бежать якутов» [«Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII в.», стр. 191-195.]. Большинство якутов-переселенцев принадлежали к «подгородним» якутским волостям — Кангаласской, Батулинской и др.
    Районы Оленека и Анабары, непригодные для привычного якутам коневодства и скотоводства, привлекали якутов бедняков обилием диких оленей и возможностью добывать их на переправах через реку. В 1681 г. на Оленеке наступил голод вследствие отсутствия (изменения хода) диких оленей.
    По этому поводу жиганский ясачный сборщик Захар Шикеев сообщал: «И иные якуты с Оленека реки сошли в Среднее вилюйское зимовье, а иные на Анабару реку, а иные в Жиганы на Красное пришли. А иные безвестно сошли. А сошли с Оленека реки многие в Жиганы к Красному песку по первому пути снежному с женами и детьми и многие от голоду мало не померли и посацкий человек Исаак умер с голоду, а потому с Оленека реки сошли якуты, что большой голод на Оленеке реке, весной и осень единого зверя по Оленеку не промыслили якуты» [Якутские акты, карт. 33, ст. 2, л. 5 (часть документа помещена в сборн. «Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII в.».].
    «Зверями» (кыыл) и в настоящее время на Оленеке называют диких оленей. Из росписи «сошлых» с Оленека ясачных якутов видно, что в Среднее вилюйское зимовье сошло 17 человек якутов, на Анабару — 10 человек якутов и трое русских [Якутские акты, карт. 33, ст. 2, л. 5 (часть документа помещена в сборн. «Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII в.».].
    С 1683 г. население па Оленеке опять возрастает, на этот раз не только за счет пришлых якутов, но и за счет ссейских тунгусов, «побивших служилых людей Ильюшку Рябова с товарищи» и переселившихся в Якутский уезд [Дополнения к «Актам историческим» (ДАИ), т. XI, стр. 66.]. До 1686 г. эти тунгусы платили ясак на Оленеке.
    В 90-х гг. XVII п. население на Оленеке сократилось по сравнению с предыдущим десятилетием, так как есейскис тунгусы откочевали обратно в пределы Мангазейского уезда.
    Уменьшение населения несколько компенсировалось бегством на Оленек и Анабару жиганских якутов и тунгусов, спасавшихся от «морового поветрия», хотя эпидемия коснулась и Оленекского зимовья. В 1693 г. жиганский приказчик Степан Кривогороницин, сообщая о гибельных последствиях эпидемии, между прочим писал: «А иные, которые иноземцы тунгусы и якуты разбежались от морового поветрия по сторонним рекам... и по тех иноземцев я Стенька послал двух человек казаков сыскивать ясачных тунгусов и якутов по Оленеку реке и по сторонним рекам, да я же послал двух человек на Анабару реку сыскивать ясачных якутов и тунгусов» [Якутские акты, карт. 44, ст. 12, л. 5.].
    Таким образом, последние тридцать лет XVII в. характеризовались большой текучестью населения на Оленеке, в особенности пришлого якутского населения. Однако источники вполне определенно свидетельствуют, что в конце XVII в. якуты стали постоянными обитателями бассейнов рек Оленека и Анабары. Расселение якутов в бассейнах Оленека и Анабары нашло отражение в Чертежной книге Сибири, составленной в 1701 г. Семеном Ремезовым. Под условным обозначением Оленекского зимовья написано: «Оленекское зимовье живут якуты. Р. Оленек на усть Лены до моря пятеры сутки плыть, а живут многие ясачные иноземцы тунгусы и якуты разных волостей» [Чертежная книга Сибири 1701 г. С. Ремезова, Изд. Археологической комиссии, 1882.]. Знаки кочевий нанесены и по Анабаре. Под ними надпись: «Река Анабара живут якуты».
    Для понимания этнических взаимоотношений в XVII-XVIII вв. в бассейнах рек Оленека и Анабары необходимо остановиться на пришлом русском населении. С первыми отрядами служилых людей на Оленек и Анабару проникли партии русских торговых и промышленных людей. В 1637 г. с небольшим отрядом Елисея Юрьева (Бузы) на Оленек прибыло 40 человек промышленных людей [И. Фишер, Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли российским оружием. СПб., 1779, стр. 372.]. Часть из них осталась на Оленеке после того, как отряд казаков ушел на Лену. В 1643 г. промышленные люди с Оленека подали челобитную с просьбой послать к ним служилых людей, так как они страдали от нападений тунгусов. В 1657/58 г. к «распросным речам» с Анабары была приложена заручная челобитная промышленных людей — 41 человека [Архив АН СССР, Портфели Миллера, ф. 21, оп. 4, л. 258.].
    На Оленеке и Анабаре промышленные люди жили небольшими группами по 4-6 человек в зимовье. Часть промышленников снаряжалась за свой счет, но многие вынуждены были брать все необходимое на крайне жестких условиях у ростовщиков и купцов. Совсем необеспеченные промышленники поступали в покрученники к купцам-промышленникам, отправлявшим целые торгово-промышленные экспедиции за соболями. В 1659 г. на Оленек был отпущен Михайло Максимов с 12 работниками и с ними было отпущено «хлебных запасов и деревенского заводу по таможенной оценке на 2325 руб. на 11 алтын на 4 деньги» [«Колониальная политика Московского государства в Якутии XVII в.» стр. 179.].
    В отличие от служилых людей, промышленники отправлялись на дальние реки на долгие сроки и брали с собой своих жен, если они были, или покупали женщин у якутов по дороге или у местного населения.
    Промышленные люди, в особенности неимущие слои промышленников, не спешили возвращаться в Якутск, где должны были платить долги по кабалам. В связи с этим еще в 1661 г. служилому человеку Михаилу Шадре в Жиганское зимовье была дана воеводой Голенищевым-Кутузовым память: «Итти ему Мишке из Жиган с тем вожем и служилыми людьми зимним путем через горы на нартах на Оленек реку для того что в нынешнем в 169 году в Якутском остроге в съезжей избе стольнику и воеводе Ивану Федоровичу Большому Голенищеву-Кутузову ведомо учинилось, что живут на Оленеке реке промышленные люди человек с сорок и больше, лет по пяти и по шести и на соболиных промыслах соболей промышляют и с тех соболей великого государя десятины не плачивают и теми соболями между собою без десятинных пошлин торгуют, купят и продают и оброки с себя и пошлины не плачивают [ЦГАДА, ф. Якутского областного управления, оп. 2, ст. 50, л. 127.]. В 1660 г. служилому человеку Харитону Беляею была дана память «разыскивать в Жиганах и на Оленеке» и привести в Якутск промышленного человека Якова по произвищу Зырянина, должника подьячего якутской съезжей избы Ермолина [Якутские акты, карт. 19. ст. 11, л. 36.].
    Переселение русских на Оленек и Анабару из Якутска особенно усилилось в 1670-х гг. В 1677 г. ввиду «хлебной скудности» посадские люди в большом числе были отпущены в Жиганы «кормиться» [Якутские акты, карт. 30, ст. 4, лл. 4-49.]. И хотя их не велено было отпускать дальше, тем не менее часть посадских людей сошла на Оленек, так как в дальнейших наказах жиганскому приказчику их было велено возвращать обратно с Оленека и Анабары. Наказы о возвращении посадских людей с Оленека давались и раньше 1677 г. [ДАИ. т. VII, стр. 138.]. По-видимому, возвратить посадских и промышленных людей было не просто, так как в 1682 г. жиганский приказчик послал на Анабару казака Киприяна, «чтобы тех ясачных и посацких людей с Анагары (Анабары) реки в Жиганы выслать или чтоб они ясак и оброк с Анабары реки без посылки сами высылали ежегодно в пору с осени» [«Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII в.», стр. 121.].
    Оленек и Анабара своей удаленностью привлекали к себе беглых и недовольных. В 1684 г. на Оленек сбежал казачий наемщик, «гулящий» человек Кузьма Михайлов [ДАИ. т. XI. стр. 124.], в том же году часть казаков, посланных на Колыму, оказалась в Оленском зимовье [ДАИ, т. XV, стр. 62.].
    Из осевших промышленников, беглых посадских людей, казачьих детей сложился на северо-западе Якутии основной контингент русского старожильческого населения. Промышленники в большинстве случаев — выходцы из Поморья,— знакомые с таежным образом жизни и мореплаваньем, легко осваивались в северных окраинах Якутии. Окруженные тунгусами и якутами, они быстро знакомились с их языком и сближались с местным населением путем браков. По-видимому, в первую очередь через промышленных людей, близко соприкасавшихся с местным населением, передовая русская культура того времени проникла в глубинные и периферийные районы Севера.
    Таким образом, к концу XVII в. постоянное население в бассейне рек Оленека и Анабары состояло из тунгусов-аборигенов, якутов и русских.
    Документы первой четверти XVIII в. свидетельствуют о значительных переселениях якутов на Оленек.
    В 1710 г. в Оленекском зимовье был взят ясак с 57 человек пришлых якутов [ЦГАДА, Сибирский приказ, кн. 1533, л. 50.]. В 1712 г. на Оленек прибыло еще 56 человек «подгородних разных волостей сошлых ясачных якутов» [ЦГАДА, Сибирский приказ, кн. 1564, л. 91.]. В том же году в Жиганском зимовье был взят ясак со 128 человек «сошлых ясачных якутов» [ЦГАДА, Сибирский приказ, кн. 1564, л. 87.].
    Поток переселенцев якутов двигался gо старому пути из Жиганска. Многие из якутов-пришельцев не приживались на Оленеке, возвращались обратно или перебирались в Мангазейский уезд. Так, в 1712 г. не явилось к платежу 49 человек из  119, внесенных в ясачные списки Оленекского зимовья.
    В 20-х гг. XVIII в. в Жиганском и Оленекском зимовьях число якутов уже преобладало над числом тунгусов. В 1721 г. в Оленекском и Жиганском зимовьях числилось 465 ясачных людей [ЦГАДА, Сибирский приказ, кн. 980, лл. 161-184 (сведения по Оленекскому и Жиганскому зимовьям даны вместе)], из них только 115 принадлежало к аборигенному населению, 350 человек были выходцы из различных якутских волостей.
    С упадком соболиного промысла на Оленеке в конце XVII — начале XVIII в. интерес якутской администрации к северо-западной периферии Ленского края упал. Возможно, именно благодаря этому поток якутов-переселенцев, искавших убежища от ясачного гнета и долгов, еще более усилился.
    На Оленеке и Анабаре якуты-переселенцы могли укрыться хотя бы на время от притеснений со стороны администрации и улусных богатеев. Попадая в северные условия, якуты-скотоводы усваивали тунгусский образ жизни и вынуждены были добывать себе пропитание охотой на диких оленей и рыбной ловлей. Сближались с местным населением и русские переселенцы.
    В 1735 г. участник Великой Северной экспедиции, руководимой капитаном В. Берингом, лейтенант Прончищев нашел в устье Оленека небольшое селение, состоявшее из 20 семейств оседлых русских промышленников. Выше селения, по данным Прончищева, располагались кочевья тунгусов и якутов [Записки Гидрографического департамента Морского министерства, ч. IX, СПб., 1851, стр. 190.]. Одиночные зимовья русских промышленников, возникшие, по-видимому, в XVII в., еще существовали в первой половине XVIII в. в устьях рек и заливов по морскому побережью от Оленека до Хатанги. В 1736 г. лейтенант Прончищев обнаружил в Хатангской губе по левому берегу зимовье русского промышленника. По-видимому, в ряде мест, подобно русским промышленникам, жили оседло или полуоседло якуты. В 1739 г. геодезист Чекин нашел в устье р. Таймыры проживавших там полуоседло якутов [Записки Гидрографического департамента Морского министерства, ч. IX, стр. 302.]. Ценным дополнением к сведениям Прончищева являются некоторые записи в дневнике X. П. Лаптева: «Здесь (устье Оленека.— И. Г.) в зимовьях живут русские промышленники издавна семей 10, которые через жен своих соединились многие с ново-крещенными якутами и на их природу и обычай схожи» [Л. С. Берг, История географического ознакомления с якутским краем, Сборн. «Якутия», Л., 1927, стр. 23.]. Такое же население нашел X. П. Лаптев не только в устье Оленека, но и на Хатанге.
    Наблюдения участников Великой Северной экспедиции, таким образом, подтверждают отмеченный нами по архивным материалам процесс слияния трех этнических компонентов в бассейне Оленека и Анабары. Особенно интересны показания X. Лаптева в этом отношении. По-видимому, в 40-х гг. XVIII в. процесс ассимиляции якутами русских старожилов зашел уже очень далеко. Чрезвычайно ценно также сообщение Лаптева о том, что все население низовий участвовало в поколках оленей на переправу через реки.
    Таким образом, хозяйственная деятельность тунгусов, якутов и русских с падением соболиных промыслов уже в 30—40-х гг. XVIII в. стала нивелироваться.
    Наши источники по истории северо-запада Якутии во второй половине XVIII в. крайне бедны. Некоторые данные о населении низовий Лены и Оленека в 80-х гг. XVIII в. можно почерпнуть из ответов жиганского исправника Подчерткова якутскому коменданту Маркловскому в связи с указом Иркутского наместничества собрать историко-этнографические сведения о населении.
    Из ответов Подчерткова следует, что в Жиганском округе в 1786 г жили якуты и тунгусы, объединенные в три «наслежных рода» [Л. П. Окладников, К истории этнографического изучения Якутии, Сборник материалов по этнографии якутов, Якутск. 1948, стр. 25.]. Отказываясь представить требуемое описание, жиганский исправник, между прочим, сообщал: «якуты тамошние объявляют мне, что как им памятно что оне будучи в младых еще летах слыхали от таких же стариков что предки, отделяясь от подгородних города Якутска якутов, зашед сюда, в Жиганы, поселились, почему и разговор их и вера и обряд стоят сходно с теми подгородными якутами» [Л. П. Окладников, К истории этнографического изучения Якутии, Сборник материалов по этнографии якутов, Якутск. 1948, стр. 25]. Таким образом, в 80-х гг. переселение из Якутска еще не изгладилось в памяти якутов. Скудные источники по второй половине XVIII в. и первой половине XIX в. позволяют полагать, что в бассейнах Оленека и Анабары продолжался процесс слияния русских оседлых промышленников с якутами, так же как и якутов с тунгусами. В то время как пришлое население — якуты и русские — усваивало тунгусский образ жизни, выработанные веками промыслово-охотничьи навыки и приемы, местное население усваивало якутский язык, русские технические приемы, элементы русской духовной культуры.
    По отрывочным литературным данным и опросным материалам, полученным нами на месте, можно полагать, что на протяжении XIX в. районы северо-востока Якутии продолжали пополняться якутами из центральных волостей и отчасти русскими ссыльными поселенцами (низовье Оленека, первая половина XIX г.).
    Социальный состав переселенцев якутов на Оленек и Анабару в XIX в., насколько позволяют судить наши источники, был более разнообразным, чем до деятельности I ясачной комиссии. Основная группа переселенцев якутов, повидимому, состояла из якутской бедноты, страдавшей от обид и притеснений тоенов, другая группа переселенцев состояла из якутской торговой верхушки.
    После введения денежного сбора (70-е гг. XVIII в.) в бассейн Оленека и Анабары и далее на Хатангу и на оз. Есей, не встречая препятствий со стороны русской администрации, устремились торговцы якуты, скупщики пушнины. По-видимому, как и в более позднее время, эти якуты занимались попутно охотой и выгодной посреднической торговлей. «В начале настоящего столетия, когда 4 улуса Вилюйского округа составили один улус (Кангаласский), — писал Р. К. Маак, — главою был богатый якут Акыда. Он ежегодно ездил на р. Оленек, где вел выгодную торговлю с тунгусами с озера Жессея (Есея.— И. Г.), получая от них шкурки соболей, песцов и т. п., взамен пороха, свинца и якутских железных изделий. Кроме того, его привлекали на р. Оленек и охота за северными оленями, особенно осенью во время их переправ через реку» [Р. К. Маак, Вилюйский округ Якутской области, т. II, стр. 103-104.].
    В начале XIX в. значительно укрепились торговые связи населения низовий Оленека и Анабары с Жиганском и верховий Оленека с Вилюйском. По сообщениям Р. К. Маака, в начале XIX в. вилюйские якуты вели регулярную торговлю с населением оз. Есей, совершая туда поездки зимой на оленях, летом на лошадях. Эти связи сохранялись и позднее.
    Во время своей поездки по Оленеку в 1874 г. А. Л. Чекановский встретил на среднем течении Оленека тунгусов с оз. Сюрунгны и якута с р. Конамки, ходивших в Вилюйск за порохом и другими покупками [А. Л. Чекановский, Письмо к секретарю Русского географического общества, «Известия РГО», т. XI, 1875, стр. 323.]. В своих заметках Чекановский упомянул и о том, что вилюйские якуты заходят для промысла на Оленек. «Немногие из них, — писал Чекановский об оленекских якутах, — имеют прочные сношения с единоплеменниками по Вилюю, от которых получают или домашних оленей для присмотра и употребления или для меновой торговли некоторое количество товаров, имеющих ход и инородцев по реке Анабаре и далее на северо-западе у долган» [А. Л. Чекановский, Письмо к секретарю Русского географического общества, «Известия РГО», т. XI, 1875, стр. 332.]. Несомненно, что торгово-обменные связи с Вилюй-ском и Жиганском способствовали сближению населения Оленека и Анабары с якутской культурой.
    Сведения, доставленные П. Хитрово, А. Л. Чекановским и отчасти Р. К. Мааком, позволяют видеть, что население Оленека представляло собой ко второй половине XIX в. единое целое в языковом, культурном и хозяйственном отношениях. «По физиономии, образу жизни, языку и нравам, — писал П. Хитрово о поселении Жиганского улуса в 50-х гг. XIX в., — здешних русских и тунгусов следует причислить к якутам: так во всем слились они с этими последними» [П. Хитрово. Описание Жиганского улуса. Записки Сиб. отдела РГО, т. 1, 1856, стр. 66.].
    А. Л. Чекановский, сообщая о постоянных жителях Оленека, отметил их принадлежность отчасти к Вилюйскому, отчасти к Верхоянскому округу «У Оленека они имеют свои зимние жилища — якутские юрты с камельком. Остальное затем время года они ведут жизнь кочевую, впрочем не в особенно большом районе. По происхождению они тунгусы, но уже их деды усвоили себе язык, обычай и образ жизни якутов. Они промышляют рыбку, диких оленей, лисиц и лесных гусей» [А. Л. Чекановский, Письмо к секретарю Русского географического общества, стр. 332.]. Часть населения, не имевшая зимников с большим размахом кочеваний, была причислена Чекановским к «бродячим», но и эту группу он не отождествлял с тунгусами. «Бродячее население, — писал Чекановский, — идет к Оленеку преимущественно долиной Вилюя. Для промысла Оленек посещают также тунгусы озера Сюрунга и озера Жессей. Но эти инородцы приходят реже, их странствования ограничены верховьями системы Оленека и длятся не более года» [А. Л. Чекановский, Письмо к секретарю Русского географического общества, стр. 133.].
    Из приведенных свидетельств следует, что население Оленека представляло собой известное единство, различаясь только размерами и направлением кочеваний. Несомненно, что ко второй половине XIX в. три этнических элемента (тунгусы, якуты и русские), составлявшие население бассейнов Оленека и Анабары, слились, возникла своеобразная группа северных якутов-оленеводов.
    Из этого не следует, что во второй половине XIX в. в бассейнах рек Оленека и Анабары не было этнических смешений и процесс этногенеза был завершен. Как видно на описания Чекановского, в верховьях Оленека нередко появлялись тунгусы из бассейна Нижней Тунгуски, якуты из Вилюйска, приезжавшие для торговли и промысла, якуты с Лены.
    Во второй половине XIX в. население верховий Оленека включалось, в Верхне-Вилюйский и Мархинский улусы Вилюйского округа, население низовий входило в состав Жиганского улуса Верхоянского округа. По данным П. Хитрово, из десяти наслегов Жиганского улуса считались, якутскими I и II Батулинские, I, II, III и IV Хатыгынские, Туматский и Кангаласский. Тунгусскими значились Кубекский (Купский) и Эльгэтский (Эжанский). Члены тунгусских наслегов и Туматского наслега кочевали за пределами бассейна Оленека.
    В отличие от Жиганского улуса, в Вилюйском округе «тунгусские роды», за исключением ряда тунгусских по происхождению наслегов, представляли собой не что иное, как якутские наслеги, объединявшие кочевое оленеводческое население, лишь именовавшееся тунгусами в отличие от якутов-скотоводов. Это обстоятельство уже отмечалось в литературе. Так, С. К. Патканов писал, что «отдельные семьи якутов, войдя в состав какого-нибудь родового управления или управы тунгусов, этим самым становятся тунгусами, оставаясь по существу теми же якутами, какими они были раньше» [С. К. Патканов, Опыт географии и статистики тунгусских племен Сибири, ч. I, вып. 2. СПб., 1906, стр. 83.]. Вилюйский исправник Кларк еще в 1861 г. отмечал, что «среди вилюйских тунгусов существует группа, которая лишь называется тунгусами, но ни жилищем, ни нравами, ни обычаями, ни одеждой, ни языком не отличается от якутов» [Кларк, Вилюйск и его округ, Зап. Сиб. отд. РГО, ч. VII. 1864, стр. 129.].
    Наслеги, именовавшиеся в Жиганском улусе и Туруханском крае якутскими, в Вилюйском округе именовались тунгусскими. По данным X ревизии и переписи 1897 г., тунгусами значились в Вилюйском округе члены Хатыгынского наслега, Чордунского, Бетунского, объякученные тунгусы Шелогонского и Угулятского наслегов и др. Все население, кочевавшее около оз. Есей и в верховьях Оленека, подчинявшееся Вилюйскому округу, именовалось в нем «есейские тунгусы». Однако в Енисейской губернии они именовались «есейские якуты». К якутам относили обитателей оз. Есей и верховьев Оленека все путешественники и исследователи, посещавшие эти районы. Посетивший в 1884 г. оз. Есей миссионер М. Суслов сообщил, что вокруг оз. Есей кочует около 660 человек якутов [М. Суслов, Путевой журнал священника миссионера Мих. Суслова, «Енисейские епархиальные ведомости». 1884, №№ 19, 20, 21.]. «Есейские якуты, — писал П. Е. Островских, побывавший на оз. Есей в 1902 г., — принадлежат к трем наслегам, старосты коих проживают в Вилюйском округе с названиями Чорду, Беги, Катыхын» [П. Е. Островских. Поездка на очеро Есей, «Иместия Красноярского подотдела РГО», т. I, вып. 6, 1904, стр. 27.]. «Районом обитания есейских якутов является главным образом все среднее и нижнее течение р. Котуя и низовий р. Майеро с их притоками, а также верховья рр. Оленека и Анабары» [В. Н.  Васильев.  Краткий очерк инородцев северного Туруханского края, Ежегодник Русск. антропологич. об-ва, 1905-1907, № 2, с. 58.], — писал участник Хатангской экспедиции этнограф В. Н. Васильев. Следует отметить, что население, включенное в «тунгусские роды», осознавало себя якутами. Об этом можно, например, судить по расписке, приведенной П. Е. Островских: «Илимпейского тунгусского роду Туруханского края Сухочар дал сию расписку якуту 2-го Хатыгынского тунгусского роду того же края В. С. Ботулу, что...» [П. Е. Островских, О положении женщины у инородцев Туруханского края. «Известия Красноярского подотдела РГО». т. I, вып. V, 1904. стр. 14.].
    Местная традиция, ошибочно относившая все кочевое оленеводческое население к тунгусам (эвенкам), сказалась не только на результатах переписи 1897 г., но и на результатах переписи 1926-1927 гг. Хотя хозяйственная перепись 1926-1927 гг. не дала верных сведений об этнической принадлежности оленекских и анабарских якутов, назвав их эвенками, она доставила необходимые данные об их численности, состоянии хозяйства и расселения [И. С. Гурвич, Оленекские и анабарские якуты, Автореферат диссертации, М., 1949, стр. 3.].


    В 1926-1927 гг., по данным переписи, на територии будущих Оленекского и Анабарского районов были следующие наслеги: Катыгын (Осогостох) – 513 человек обоего пола, Чорду – 218, Бети - 98, Угулят – 138, Сологон – 270, затундренных якутов – 344, Кангалассов и Катыгынов 3-го Хатыгынского наслега – 359 [Б. О. Долгих, Состав народностей севера средней Сибири. «Краткие сообщения Института этнографии», вып. V, 1949, стр. 79. Часть недастающего материала была любезно представлена Б. О. Долгих в наше распоряжение]. Наслеги, превратившиеся в XIX в. в административные единицы, не были искусственным образованиями и в прошлом иногда представляли собой отдельные племена [Б. О. Долгих, Племя у народов Сибири; Труды II Всесоюзного географического съезда, т. II, стр., 340-354.]. Наслег Бети образовался, по данным Б. О. Долгих, в результате объякучивания местного племени синигир. Наслеги Угулят и Сологон — объякученные тунгусские племена, известные по документам XVII в. как «Фугляцкий и Сологонский роды». Наслеги Катыгын и Кангалас — переселившиеся на север и разросшиеся здесь осколки древних якутских племен.
    В бассейнах Оленека и Анабары встречались также обрывки родоплеменных групп Брангат, Нахра, сюда заходили настоящие эвенки — илимпийцы и чапогирцы из Красноярского края. Кроме них, переписью было зарегистрировано небольшое число якутов из центральных районов, приехавших для промысла и торговли, некоторое число якутов и русских — советских работников, прибывших для проведения различных мероприятий.
    Выше уже упоминалось, что в переписном материале большинство населения — члены наслегов Катыгын (Осогостох), Сологон, Угулят, Чорду и других — показаны тунгусами (эвенками). Однако на месте удалось выявить, что члены всех упомянутых выше основных наслегов, за исключением илимпийцев (нюрюмнялей) и чапогирцсв, считают себя настоящими якутами, потомками якутов, выходцев из южных районов Якутии. Из расспросов выяснилось также, что в определении национальности населения переписчики руководствовались традиционным представлением, причислявшим все население, занимавшееся оленеводством, к тунгусам, а скотоводством — к якутам. На Оленеке в эту последнюю категорию попали лишь лица, недавно занимавшиеся скотоводством, т.е. пришлые якуты.
    Следует отметить, что и сами оленекские и анабарские якуты понимают причисление их к эвенкам (тунгусам) лишь как выражение их образа жизни, не придавая этому термину в отношении себя этнического смысла. Эвенки Красноярского края, в отличие от якутов скотоводов, рассматриваются ими как совершенно другая, не родственная народность.
    Это обстоятельство уже отмечалось А. А. Поповым. «Слово тунгус часто употребляется не как название народности, но как название оленного вообще. По этой причине вилюйские якуты, имеющие коров и лошадей, затундренных оленных якутов называют тунгусами, хотя эти последние, сталкиваясь с долганами, называют себя только якутами» [А. А. Попов, Материалы по Родовому строю долган, «Советская этнография», 1934, № 6, стр. 33.].
    Якутское национальное самосознание оленекских и анабарских якутов нашло яркое выражение в их генеалогических преданиях.
    Основателем одной из ветвей рода Чорду считается якут Кыхылов, переселившийся в местность Конора, около Жиганска. Сам он и его прямые потомки были князцами (старостами) в наслеге Чорду. Генеалогия правнука Кыхылова, по прозвищу Секеней-уола, умершего в 30-х гг., рисуется следующим образом: Кыхылов — Самойка — Секеней — Николай (Сексней уола). Род Ӱрюней, входивший в состав наслега Чорду, по словам члена этого рода А. П. Григорьева и других лиц,— произошел от некоего Урюнея-якута. Со своим братом Урюней изгнан из Якутска за какие-то провинности. Свою генеалогию А. П. Григорьев представляет следующим образом: Урюней — Григорий — Петр — А. П. Григорьев (54 года).
    Основателем рода Оспёк, по словам члена этого рода И. П. Семенова, считается якут по имени Оспёк. Вот генеалогия И. П. Семенова: Оспёк — Чогуркан (не был крещен) — Игнатий  (слепой) — Василий — Семен (Соокооки) — Семен (Адьярыкса) — Петр — И. П. Семенов (40 лет). По словам населения, Осогостохский род произошел от какой-то якутки, приехавшей на Оленек уже беременной.
    Лишь род Бэти признается местной традицией эвенкийско-якутским. Основателем его считается шаман Мыкал. Одни и его считают якутом, но другие относят к чапогирцам.
    В таких же чертах рисуется происхождение анабарских и нижнеоленекских наслегов: Кангаласского, II Хатыгынского, Омолдонского рода (Омолдсттор) и Эдьэтерского. Кангаласский род на Анабаре (Винокуровы), по словам Н. А. Винокурова (82 года), был основан его прадедом в годы крещения якутов. До переселения на Анабару прадед Винокурова будто бы жил в устье Вилюя и принадлежал к Кангаласскому наслегу. Причиной переселения послужила ссора с сородичами. При дележе перьев тотемной птицы («как бог») — тойон-кетера (орла) прадеду Винокуром не досталось перьев, ему предложили пух. Обидевшись, он переселился на Анабару. Услышав, что на Анабаре прижились кангаласцы, к ним начали присоединяться другие лица из этого наслега. Генеалогия Н. А. Винокурова: Дьугдьуур — Василий — Афанасий — Н. А. Винокуров. Разумеется, что достоверность этих генеалогических преданий сомнительна, но тем не менее они свидетельствуют о вполне якутском самосознании населения бассейна рек Оленек и Анабары.
    Следует отметить, что организаторы Олснекской культбазы, местные советские и партийные работники, не причисляли население к эвенкам. Этнограф И. М. Суслов, командированный Комитетом Севера для руководства строительством Оленекской культбазы, в своей книге «Река Оленек» отметил принадлежность населения Оленека к кочевым якутам-оленеводам. Это же было выявлено и обследованием Оленекского района, проведенным в 1934 г. уполномоченным ЯЦИК И. Е. Винокуровым. В Оленекском, Кирбейском и Джелиндинском наслегах (первоначально Оленекский район состоял из трех наслегов), по данным обследования, население состояло из якутов. К эвенкам принадлежало лишь 20 хозяйств Илимпейского рода, из них 10 хозяйств при организации Оленекского района переехало в Красноярский край.
    О том, что население северо-западных районов Якутии принадлежит к якутам, отдавали себе отчет не только на Оленеке, но и в Вилюйске. Секретарь Оленекского райкома партии С. В. Данилов, во время строительства культбазы работавший секретарем Вилюйского окружкома, в частной беседе с нами сообщил, что он и местный партийный актив не поддержали предложение представителя Комитета Севера организовать на территории северо-западных районов Якутии особый национальный округ, исходя из того, что если встать на путь выделения в национальные округа области, где якутоязычное население занимается оленеводством, то от Якутской АССР ничего не останется и якуты будут значиться только под городом Якутском.
    Что же представляют собою оленекские и анабарские якуты? В настоящее время оленекско-анабарские оленеводы являются самой северной частью якутского народа, имеющей ряд особенностей как по сравнению с основной массой якутов центральных районов Якутии, так и по сравнению с обитателями двух северных районов Якутской АССР, где также распространилось якутское население.
    Основная отрасль производства оленекских и анабарских якутов — оленеводство. На нем базируется охотничий промысел и рыболовство. В бассейнах рек Оленека и Анабары существовало несколько типов оленеводческих хозяйств с различными формами сочетания оленеводства, охоты и рыболовства, соответствовавшими определенным естественным зонам [Подробнее об этом см. И. С. Гурвич, Оленекские и анабарские якуты. Автореферат диссертации, М. 1949, стр. 10-11.].
    Оленеводство в бассейнах Оленька и Анабары отличается рядом особенностей: неупотреблением оленегонных собак, в отличие от долган и нганасан, разработанностью вьючных способов передвижения на оленях, использованием в качестве передового оленя не крайне левого, а крайне правого, так же как у эвенков, долган и якутов центральных районов, умением доить оленей и содержать их летом на лесных участках. В оленеводческой и охотничьей терминологии обращает на себя внимание большое количество терминов, заимствованных из различных эвенкийских диалектов, хотя население владеет исключительно якутским языком. В хозяйственной   деятельности населения до коллективизации охота на крупнокопытных преобладала над пушным промыслом. Приемы охоты на диких оленей и водоплавающую дичь оленекских и анабарских якутов не известны якутам центральных районов. Сложное происхождение оленекских и анабарских якутов в результате скрещения и взаимодействия  трех этнических групп — коренного эвенкийского населения, переселенцев якутов и русских промышленников – нашло отражение в их материальной и духовной культуре. Пища населения бассейнов рек Оленека и Анабары, так же как эвенков и нганасан, соответствовала промыслово-охотничьему хозяйству. Основными продуктами питания было мясо диких и домашних оленей и рыба. Тем не менее в пище сказалось и влияние якутов, выразившееся в пристрастии к конине, в употреблении якутских блюд. Основным типом жилища оленекских и анабарских якутов был ровдужный конусообразный чум – тордох, в качестве зимников использовалась специфическая якутская форма жилища — юрты-балаганы и дома-рубленки, заимствованные от русских промышленников. Известное распространение имели постоянные чумы из жердей – холомо.
    Промысловая одежда и обувь населения на Оленеке и Анабаре соответствует в основном эвенкийской национальной одежде. Не употребляется лишь нагрудник. Якутское влияние сказалось главным образом в праздничном комплексе одежды (шуба с отложным воротником, женские шапки с высоким верхом и бляхой). Домашняя одежда – рубахи, платья, костюмы — имеют русский покрой.
    В орнаментальном искусстве оленекских и анабарских якутов (резьба по дереву) преобладают якутские мотивы: спирали, завитки, кресты в отличие от реалистических силуэтных изображений эвенков.
    Еще более сложное переплетение разнообразных этнических влияний прослеживается в духовной культуре. Якутские и эвенкийские влияния обнаруживаются в юридических обычаях северных якутов, в нормах   наследования, существовавших до установления советской власти.
    В свадебных обрядах населения в основном повторяются общеякутские порядки, сказывается и сильное влияние русской свадебной обрядности. Архаические моменты сохранились в родильных обрядах, в отношении к женщине. Эта группа обрядов сближает якутов-оленеводов с эвенками, нганасанами и долганами. Много самобытных черт обнаруживается в устном творчестве оленекских и анабарских якутов, в ярких эпических сказаниях о воинах-хосунах и в других жанрах. Якуты-оленеводы удержали основной фольклорный запас своих собратьев якутов-скотоводов, за исключением былин — олонхо, пользующихся на севере меньшей популярностью, чем в центральных якутских районах. Следует отметить, что во многих произведениях традиционная скотоводческая обстановка заменяется оленеводческой. Песни-импровизации северных якутов, демонологические предания близки к долганским и  юкагирским произведениям этого жанра. На многих произведениях сказалось сильное влияние русского фольклора.
    В религиозных верованиях населения обнаруживается сложное переплетение близких между собой якутских и  эвенкийских религиозных представлений.
    Своеобразная культура оленекских и анабарских якутов, отличающаяся значительной сложностью, тем не менее, это следует особо подчеркнуть, представляет собой органическое единство.
    Группа северных якутов-оленеводов, отличная по своему хозяйственно-культурному укладу от якутов центральных районов Якутии, как отмечалось выше, уже в XIX в. представляла собой обособленную часть якутского народа. Оформление этой своеобразной группы якутов в процессе длительного периода скрещения и взаимовлияния трех этнических компонентов (руководящая роль в этом процессе принадлежала якутам) знаменовало собой образование широкой этнической общности, выразившееся в распространении якутского языка и якутской культуры на северо-западные и северные области Якутии. Этническое единство проявилось также в якутском самосознании населения северных тундровых окраин. Единство северных якутов-оленеводов подкреплялось территориальными связями и политическим подчинением одним административным центрам. Тем не менее процесс сближения северных якутов-оленеводов с основной массой якутов-скотоводов не завершился в конце XIX — начале XX в. слиянием в устойчивую общность — нацию. Отсутствовал важнейший признак, определяющий собой нацию, — общность экономической жизни, экономическая связанность.
    Каковы же были экономические связи между северными якутами и другими группами якутского народа? Несомненно, что рядом каналов северные якуты были связаны с общерусским рынком. Население северных районов посещали якутские и вилюйские купцы — скупщики пушнины и ростовщики, завозившие на Оленек, Анабару, Нижнюю Лену порох, свинец, оружие, спирт, чай, табак и другие товары. Известно, что к концу XIX в. среди оленекских и анабарских якутов существовала значительная имущественная дифференциация. Наслежные старосты и кулаки, владельцы тысячных стад оленей, под видом родовой взаимопомощи эксплуатировали местное население. Они также вели посредническую торговлю, сбывая на рынок оленей, пушнину, скупленную и вымененную на табак, чай и порох. Однако основная масса населения Оленека, Анабары, Нижней Лены была изолирована бездорожьем, сотнями верст болот и лесов как от якутов центральных районов, так и от ближайших административных центров. Кругозор и интересы северных якутов-оленеводов были ограничены своей группой.
    Фактически население вело натуральное хозяйство, основанное на крайне примитивной технике, едва удовлетворяя свои потребности в пище и одежде. Товарная пушная охота практиковалась лишь в такой степени, чтобы обеспечить себя необходимым количеством боеприпасов, чая и табака.
    Прочные экономические связи с соседями при таком уровне развития хозяйства северных якутов, разумеется, сложиться не могли.
    Процесс сближения северных групп якутского народа с основной массой якутов достиг своего завершения лишь в советское время на новой политической и экономической основе благодаря победе социализма в нашей стране. Именно «этот период,— указал товарищ Сталин,— создает благоприятную обстановку для возрождения и расцвета наций, ранее угнетавшихся царским империализмом, а ныне освобожденных советской революцией от национального гнета» [И. Сталин, Соч., т. 11, стр. 345.].
    Ленинско-сталинская национальная политика помогла северным якутам-оленеводам преодолеть свою хозяйственную и культурную отсталость, сблизиться с основной массой якутского народа [О социалистическом строительстве среди оленекских и анабарских якутов см. нашу работу «Социалистическое строительство на северо-западе ЯАССР», «Советская этнография», 1950, № 1.].
    Одним из первых мероприятий советской власти по преодолению оторванности оленекскнх и анабарскйх якутов от культурных центров было освоение северных рек — главных путей сообщения в этих бездорожных районах. Судоходными стали реки Оленек, Анабара, Малая Конамка. Мощные потоки грузов направились на север по почтовым трактам. Появилась авиасвязь. Устранение изоляции области обитания северных якутов явилось предпосылкой для дальнейшего сближения их с основной массой якутского народа. Уже в проведении коллективизации, первых культурных мероприятий среди якутов-оленеводов активное участие приняли якуты — советские и партийные работники из южных районов Якутской АССР.
    Коллективизация, социалистическое строительство, коренная реконструкция северного комплексного промыслового хозяйства, превращение товарного пушного промысла из второстепенного занятия в ведущую отрасль хозяйства резко подняли доходность и благосостояние населения. С повышением товарности установились прочные экономические связи между замкнутым в прошлом натуральным хозяйством северных якутов и народным хозяйством Якутской АССР. Это нашло отражение в сознании населения. Представления о национальных и государственных связях вытесняют представления об узких родоплеменных (наслежных) и территориальных этнических связях. Как якуты центральных районов, так и якуты северных районов не отделяют свою борьбу за выполнение планов пушнозаготовок, планов развития общественного животноводства от общей борьбы всей Якутской республики за выполнение государственных планов.
    Непосредственным результатом социалистической реконструкции промыслового хозяйства явилось расширение хозяйственных взаимосвязей северных якутов с южными. Колхозы Оленекского района стали питомниками таежных оленей для южных районов Якутии. Распространяется на юг и хозяйственный опыт, накопленный северными якутами в области оленеводства и охоты. В ряде районов обитания северных якутов, где по климатическим условиям возможно разведение рогатого скота, организуются молочные фермы, туда проникает богатый опыт, накопленный в этой области якутами-скотоводами.
    Происходит и обмен культурным наследством, выработанным отдельными группами якутского народа. Замечательный фольклор якутов-скотоводов (олонхо), современные литературные произведения советских писателей-якутов, выходцев из центральных районов — Абагинского, Урастырова, Элляя, Суорун Омоллона, Васильева-Борогонского и других, усваиваются окраинными оленеводческими группами якутов. Сказки, песни, эпические произведения северных якутов проникают в районы расселения якутов-скотоводов.
    Образование якутской социалистической культуры идет также по пути обогащения якутского литературного языка. Посредством книг, газет, журналов литературный якутский язык проникает в быт населения, вытесняя местные особенности говора. В Якутии издается свыше 30 газет и журналов на якутском языке. За последние годы на якутском языке изданы произведения товарища Сталина тиражом более 700 тыс. экземпляров. Большая языковая работа проводится в якутских школах, особенно северных, по выработке разговорного литературного языка.
    Сближению всех групп якутского народа способствует и общий рост культуры и грамотности. Всестороннее сближение всех групп якутского народа, присоединение к основному ядру якутской нации — якутам центральных районов — окраинных северных групп, близких к ним по культуре, представляет собой процесс консолидации якутской социалистической нации.
    /Советская этнография. Москва. № 4. 1950. С. 150-168./


    И. С.Гурвич
                                                      ПО ПОВОДУ ОПРЕДЕЛЕНИЯ
                                   ЭТНИЧЕСКОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ НАСЕЛЕНИЯ
                                             БАССЕЙНОВ РЕК ОЛЕНЕКА И АНАБАРА
    Вопросы о происхождении и этническом составе народов Крайнего Севера могут найти наилучшее разрешение только в процессе коллективного труда исследователей различных специальностей. В связи с этим нельзя не выразить удовлетворения, что наши заметки и статьи о происхождении и этнической принадлежности населения северо-запада Якутии, точнее населения бассейнов верхнего и среднего течения рек Оленека и Анабара, вызвали отклики не только среди одних этнографов.
    С точки зрения статистики к затронутому нами вопросу попытался подойти П. Е. Терлецкий1. К сожалению, с его выводами о национальной принадлежности интересующей нас этнической группы, трудно согласиться. Практическая важность вопроса об этнической принадлежности населения бассейнов рек Оленека и Анабара для культурного и хозяйственного строительства не позволяет нам оставить без ответа основные замечания, высказанные П. Е. Терлецким по поводу нашей статьи «К вопросу об этнической принадлежности населения северо-запада Якутской АССР»2.
    Основные возражения П. Е. Терлецкого направлены против нашего утверждения о том, что в Оленекском и Анабарском районах находится одна этническая группа — якуты-оленеводы. Считая, что это положение противоречит данным переписей, П. Е. Терлецкий привел цифры, свидетельствующие, по его мнению, о многонациональном составе населения. Однако нетрудно видеть, что приведенные свидетельства относятся не к обозреваемой в нашей статье территории, а к значительно более широкой области, чем и объясняется наличие в таблице П. Е. Терлецкого долган и русских.
    В своей работе мы касались населения северо-запада Якутии в пределах территории современного Оленекского и Анабарского районов. Территория эта очерчена жирной линией на схематической карте, приложенной к нашей статье. Очевидно, П. Е. Терлецкий несколько шире понял территориальные рамки нашей работы. Разумеется, соотношение национальных групп на обширной территории, охваченной таблицей П. Е. Терлецкого — низовье р. Оленека (Булунский район), р. Хатанга и ее притоки — Блудная, Жданиха, Рассоха, Попигай, несколько иное, чем в районе, рассматриваемом в нашей работе, и, следовательно, цифры, приведенные в таблице, ничем не могут быть полезны для опровержения данных приведенных нами для иной, более узкой территории.
    Тем обстоятельством, что под территорией Анабарского района П. Е. Терлецкий фактически подразумевает территорию Хатангско-Анабарского района (который входил в Булунский округ до 1931 г.), объясняется и то, что он обнаружил 11 семей русских в низовьях Оленека и Анабара. Повторный просмотр первоисточников (карточек похозяйственной переписи и списков домохозяйств) показал, что на Анабаре русских хозяйств переписью обнаружено не было3.
    В Усть-Оленеке (т. е. тоже за пределами обозреваемой нами территории) было выявлено три хозяйства русских, занятых рыболовством и охотой4. Из них семья бывшего ссыльного С. Ф. Ищенко численностью в 7 человек, владевшая 30 оленями, в счет идти не может5, как не относящаяся к старожилам. Не может быть отнесена к старожилам Усть-Оленека и семья С. А. Григорьева численностью в 5 человек, показавшая своим родным языком русский. В исповедальных книгах Булунской церкви по Усть-Оленекскому крестьянскому обществу за 1900-е годы и в посемейных списках этого общества за 1916 г. ни Григорьев, ни члены его семьи не значились6. Третья семья Г. Е. Семенникова численностью в 5 человек показала своим родным языком якутский, а национальностью — «крестьян»7. В карточке имеется исправление, внесенное, очевидно, при обработке материалов: над словом «крестьян» другим карандашом написано «русский». Следует отметить, что прочие члены Усть-Оленекского общества, например Черепановы, известные нам по исповедальным росписям, показали себя якутами8.
    Остальные восемь хозяйств русских, принадлежавших к затундренским крестьянам, были зарегистрированы переписью в б. Хатангско-Анабарском районе, но за пределами бассейнов рек Оленека и Анабара. В Жданихе проживала семья П. Г. Портнягина (5 человек), в Летовье проживало пять семей — Портнягины и Рудинские (36 человек), на Россохе одна семья Н. Портнягина (7 человек) и в Дальгдин одна семья численностью в 8 человек9. Таким образом, утверждение П. Е. Терлецкого о проживании русских старожилов в низовьях рек Оленека и Анабара, так же как и обвинение нас в игнорировании этого, основано на недоразумении.
    Что касается исторической судьбы усть-оленекских русских старожилов, то она, по документальным данным, представляется не так, как ее рисует П. Е. Терлецкий. В конце XVIII в. в Усть-Оленекском мещанском обществе числилось 46 мужчин10. В самом конце XVIII в. усть-оленекские мещане, занимавшиеся рыболовством и охотой, были перечислены, по их просьбе, в крестьяне, так как мещанам специальным указом было запрещено жить за пределами городов11. По данным X ревизии (1858), Усть-Оленекское крестьянское общество состояло из 62 лиц мужского и женского пола, включая детей12. В 1860-х годах численность усть-оленекских крестьян, как сообщал их староста, резко уменьшилась в результате «оспенной эпидемии и неблагоприятных климатических условий»13. Из взрослых мужчин в живых осталось 10.
    В 1886 г. в Усть-Оленекском обществе значилось 15 душ мужского мола и 14 женского, включая детей. О состоянии усть-оленекских крестьян в донесении за этот год сообщалось: «Ныне они совершенно объякутились, смешались с туземным населением, и только русые волосы и голубые глаза выдают их и указывают породу»14.
    Нам уже приходилось ссылаться на свидетельства участника Великой Северной экспедиции X. П. Лаптева о слиянии усть-оленекских старожилов с якутами, а также на наблюдения П. Хитрово, отмечавшего то же явление в середине XIX в.15 В 1916 г. Усть-Оленекское общество состояло из 9 семей (16 мужчин и 11 женщин)16, говоривших только по-якутски.
    В связи с вопросом о территориальных рамках нашей работы ответим на замечание П. Е. Терлецкого о невозможности выделить население бассейнов рек Оленека и Анабара из общей массы населении севера Якутии. Такое впечатление действительно может создаться, если руководствоваться только материалами переписи. Напротив, при непосредственном посещении оленекских и анабарскнх якутов-оленеводов бросаются в глаза прежде всего их территориальная обособленность и резкие отличия как от эвенков северо-запада, так и от якутов-скотоводов Вилюйского округа. Единство этой этнической группы неоднократно отмечалось в литературе. Во время работы в Оленекском районе Якутской АССР с 1941 по 1946 г. нам лично пришлось убедиться в этом, близко ознакомившись с населением как Оленекского, так и Анабарского районов.
    Наши полевые материалы ничего не говорят о Тогуйском, Жохут-ском, Кельтятеком, Кюпском и Эжанском родах, кочевавших далеко за пределами интересующей нас территории. Упрек П. Е. Терлецкого в том, что мы не интересуемся их существованием, таким образом, несправедлив, так же как несправедливо и утверждение о том, что «не только все эвенки указанных районов, но и эвенки остальных северных районов Якутии, по мнению И. С. Гурвича, должны по национальности считаться якутами»17. Достаточно ознакомиться с нашей статьей, чтобы убедиться, что такое утверждение в ней отсутствует. По-видимому, П. Е. Терлецкий по-своему интерпретировал выдвинутое в нашей статье предположение о том, что далеко не во всех северных районах Якутии этнический состав населения выявлен правильно, что процессы, происходившие в Оленекском и Анабарском районах, имели место и в других районах северо-запада Якутии, например в Жиганском.
    Но обратимся к наиболее существенным расхождениям. Основное положение П. Е. Терлецкого заключается в том, что в бассейнах рек Оленека и Анабара имеются две этнические группы: якуты (Осогостохский и Хатыгынский роды и затундренские якуты) и эвенки (Бетинский, Угулятскнй и Шологонский роды), якобы четко выделенные данными переписей 1897 и 1926 гг., но не замеченные этнографами, побывавшими на северо-западе Якутской АССР.
    «В отношении населения первых трех групп (затундренских якутов, осогостохских и хатыгынских хозяйств) нет сомнения в их якутском происхождении и национальности. Об этом говорят данные переписи 1926 г. и картографические материалы», — пишет П. Е. Терлецкий. «В отношении Бетинского, Угулятского и Шологонского родов нет сомнения в их тунгусском происхождении...». Он утверждает, что «затундренские якуты, Осогостохский и Хатыгынский роды по своему происхождению являются чистыми якутами (по переписи 1926 г. они отнесены к якутам), а остальные — бетинцы, угулитцы и шологонцы (а также чордунцы) так называемые объякученные тунгусы, по своему тунгусскому происхождению являющиеся несомненно иной группой, показали себя и в 1897 и в 1926 гг. эвенками (тунгусами)»18.
    Однако эти категорические утверждения П. Е. Терлецкого находятся в явном противоречии с фактами. По переписи 1926 г. члены Осогостохского и Хатыгынского родов, так же, как и Шологонского. Бетинского, Чордунского, Угулятского, отнесены к тунгусам.
    Чтобы не быть голословными, обратимся к первичным документам переписи 1926 г. — похозяйственным карточкам б. Вилюйского округа и приведем некоторые примеры, развернув графы карточек в виде таблицы.

    Приведенные примеры не являются случайно подобранными свидетельствами. Из 69 хозяйств осогостохцев, зарегистрированных переписью на территории б. Вилюйского округа, 66 хозяйств было отнесено к тунгусам с якутским родным языком. В трех карточках графы «Национальность» и «Родной язык» оказались незаполненными21. Из 17 хозяйств хатыгынцев 16 хозяйств были помечены тунгусами с якутским родным языком, в одной карточке графы «Национальность» и «Родной язык» не были заполнены22. К тунгусам с якутским родным языком были отнесены также все бетинцы, угулятцы, сологонцы, чордунцы. Таким образом, основное звено в системе доказательств П. Е. Терлецкого выпадает, материалы переписи 1926 г. не дают никаких свидетельств о наличии двух этнических групп в интересующем нас районе.
    Как известно, все исследователи, побывавшие в бассейне верхнего и среднего течения Оленека, верхнего течения Анабара, посетившие оз. Есей, р. Котуй, так же как и лица, в той или иной степени соприкасавшиеся с коренным населением этих районов, отмечали единство населения по языку, образу жизни, одежде и обычаям. Нам уже приходилось ссылаться на дореволюционную литературу по этому вопросу23.
    Отметим некоторые высказывания советских этнографов, проводивших практическую работу в интересующих нас районах. Этнограф И. М. Суслов, обследовавший бассейн Оленека, отмстил, что по среднему течению Оленека в Суханском наслеге в 1934 г. обитало полуоседло 50 якутских хозяйств24.
    Б. О. Долгих, обследовавший северо-восток Красноярского края, пишет: «Автору этих строк приходилось в период 1935-1939 гг. несколько раз бывать в районе оз. Есей, на среднем течении Котуя, к востоку от Котуя на р. Агынли у фактории Кирбей. Никакого сомнения в том, что это население представляет собой кочевников-оленеводов якутов, а не эвенков, у него нет. Никакого этнографического различия нельзя было также обнаружить между населением этого района и населением Оленека... Те и другие представляли собой одну этническую группу якутов-оленеводов, связанных родственными и личными отношениями, происходивших из одних и тех же родов и считавших себя одним этническим целым»25.
    Сошлемся и на свои наблюдения, совпадающие с приведенными выше26.
    Таким образом, этнографические данные, так же как и материалы переписи, свидетельствуют об этнографическом единстве населения бассейнов рек Оленека и Анабара. Однако, если в материалах переписи население будущих Оленекского и Анабарского районов было показано тунгусским, то все наблюдатели единодушно указывали на то, что оно является якутским. Какова же причина такого расхождения?
    Основная причина, по которой население Оленекского района считалось тунгусским (эвенкийским), заключалась в том, что в б. Вилюйском округе, по-видимому, со времени проведения реформы Сперанского, установилась традиция именовать всех кочевых оленеводов, в том числе и якутов-оленеводов, тунгусами. Согласно «Уставу об управлении инородцев Сибири», тунгусы (эвенки) были отнесены к разряду «бродячих» (кочевых) и освобождены от ряда повинностей. Им разрешалась перекочевка из округа в округ. Кочевые якутские роды, занимавшиеся оленеводством, подошли под категорию тунгусов.
    Отличия хозяйства оленекских и анабарских якутов (оленеводство, охота, рыболовство) от оседлого скотоводческого хозяйства остальных якутов б. Вилюйского округа поддерживало и консервировало эту традицию отмеченную большинством этнографов, побывавших на северо-западе Якутии27. Отрицая воздействие традиции на результаты переписи П. Е. Терлецкий утверждает, что в случае ее влияния надо было бы ожидать в итогах переписи отсутствия каких-либо данных о якутах среди кочевого населения. Тем не менее достаточно ознакомиться с похозяйственными карточками упомянутых выше наслегов, зарегистрированных на территории Оленекского и Анабарского районов, чтобы убедиться в том, что к якутам причислены главным образом женщины, т. е. выходцы из вилюйских скотоводческих районов. Приведем несколько примеров.
    2-й Угулятский наслег. Герасимов Федор, национальность — тунгус, родной язык — якутский. Мать его Евдокия показана как якутка, а все остальные члены семьи помечены как тунгусы28. Мать Герасимова Федора, как нам известно, происходила из б. Вилюйского скотоводческого округа, чем и объясняется причисление ее к якутам.
    Шологонский наслег. Бороло (прозвище) Николай Львович, национальность — тунгус; родной язык — якутский. Жена Татьяна — якутка29.
    2-й Угулятский наслег. Софронов Филипп Егорович, национальность — тунгус, родной язык — якутский. Жена — якутка, остальные пять членов семьи — тунгусы30.
    Чордунский наслег. Христофоров Николай Васильевич, национальность — тунгус, родной язык — якутский. Жена Варвара — якутка, остальные пять членов семьи — тунгусы31.
    Осогостохский род. Давакай Афанасий Федорович, национальность — тунгус, родной язык — якутский. Жена Евдокия — якутка, остальные члены семьи — тунгусы32.
    В Осогостохском роде в семье Семенова Алексея Петровича был наемный работник Николай 32 лет, показавший себя якутом. В графе 11 и 12 бланка разъяснено «чернорабочий», «подсобный». Годовая плата его — два оленя33.
    Таким образом, на территории современного Оленекского района переписчиками были отнесены к якутам лишь лица, происходившие из южных скотоводческих районов.
    В табл. 2 отражено соотношение якутов и тунгусов, по данным переписи, в интересующих нас родах в пределах б. Вилюйского округа34.


    Как показывают приведенные выше примеры, отмеченные переписью якуты не составляли единых семей, а были вкраплены в состав «тунгусских».
    Следовательно, традиция считать кочевое оленеводческое население северо-запада б. Вилюйского округа тунгусским нашла полное отражение в переписи. Однако, как нам неоднократно приходилось подчеркивать, это не значит, что сами оленекские и анабарские кочевые якуты отождествляли себя с тунгусами-эвенками. При явно выраженном якутском национальном самосознании на вопрос, «кто они такие», кочевые якуты отвечали большей частью «тунгусы», как было принято в б. Вилюском округе, так как они входили в разряд «тунгуских родов». Следует отметить, что, давая такой ответ, кочевые якуты ни в коей степени не причисляли себя к эвенкам Красноярского края, считая их совершенно чужой, неродственной народностью35.
    Ответим попутно на вопрос П. Е. Терлецкого, какими методами производилось выявление национального самосознания. Помимо подробных расспросов, кем себя считает население, с кем его можно отождествить, выяснилось, откуда оно выводит своих предков. В связи с этим записывались генеалогии. Записанные генеалогии при всей их относительности показали, что население считает своими предками якутов — выходцев из южных скотоводческих районов Якутии. При расспросах о национальной принадлежности население резко протестовало, когда их соплеменниками, сородичами мы называли эвенков Туруханского края. Опровергая это, большинство наших осведомителей ссылалось именно на генеалогии.
    Таким образом, разделение П. Е. Терлсцким оленекско-анабарских наслегов на якутские и тунгусские не оправдано ни данными переписи, ни показаниями исследователей. Остается разобрать основания, выдвинутые самим П. Е. Терлецким в пользу причисления Осогостохского и Хатыгынского родов к якутам, а Бетинского, Угулятского и других к эвенкам. «Расселение в низовьях рек Анабара и Оленека и хозяйственная характеристика их как оленеводов тундры не вызывают сомнения в их якутской национальности», — пишет П. Е. Терлецкий, касаясь национальной принадлежности хатыгынцев и осогостохцев. Такие же соображения легли в основу причисления Бетинского, Шологонского и Угулятского родов к эвенкам. «Их расселение в таежной и лесотундровой зоне и охотничий тип хозяйства подчеркивают их эвенкийскую национальность».
    Бездоказательность этих положений очевидна. Национальность не определяется местом жительства. Как известно, в таежной и лесотундровой зоне живут не только эвенки, но и другие национальные группы. Расселение в низовьях рек Оленека и Анабара также само по себе поможет явиться определением якутской национальной принадлежности хатыгынцев и осогостохцев.
    Более серьезным на первый взгляд основанием, выдвинутым П. Е. Терлецким для причисления Угулятского, Шологонского, Чордунского и Бетинского родов к эвенкам, является их тунгусское происхождение. Действительно, в XVII в., как нам пришлось отмечать, по данным архивных источников, территория бассейнов рек Оленека и Анабара была заселена тунгусскими племенами, но на протяжении трех столетий в этом районе произошла полная смена этнического состава населения, полное вытеснение эвенкийского языка якутским36. Напомним, что численность тунгусского населения бассейнов этих рек еще в XVII в. резко сократилась в результате эпидемий, междоусобиц и голодовок. Оставшееся тунгусское население смешалось с переселенцами якутами, выходцами из скотоводческих районов. Против этих данных П. Е. Терлсцкий не высказал никаких возражений. Отождествляя происхождение (этническую принадлежность в XVII-XVIII вв.) с современной этнической и национальной принадлежностью, П. Е. Терлецкий, на наш взгляд, допускает ошибку, представляя этнический состав как нечто неизменное, игнорируя колоссальные изменения, произошедшие в этническом составе населения бассейнов Оленека и Анабара за триста лет.
    Фактически в настоящее время правильнее говорить не о тунгусском происхождении Бетинского, Угулятского, Шологонского и Чорпунского родов, так как в них произошло полное смешение эвенкийского населения с якутами, причем якуты, выходцы из центральных и вилюйских районов, преобладали и ассимилировали эвенкийское население, а о тунгусском происхождении самих названий этих родов.
    Не может быть полезна ссылка на хозяйственную характеристику, часто допускаемая П. Е. Терлецким при определении национальности! Примером могут служить русские, поселившиеся издавна в ряде районов Крайнего Севера и ведущие такое же промысловое хозяйство (рыболовство, собаководство, охота), как коренное население, но сохранившее свой язык и свою национальность.
    Наконец, для обоснования наличия в бассейнах верхнего и среднего течения Оленека и верхнего течения Анабара якутов и эвенков П. Е. Терлецкий выдвинул «еще одно весьма важное обстоятельство, проливающее свет на некоторую устойчивость отмеченных двух национальных групп». Оказывается, С. К. Патканов, по данным переписи 1897 г., отметил, что «коренные жители северных районов Якутии — тунгусы, ламуты, юкагиры и долганы — имеют родовое деление...» «И, наоборот, в отношении якутского населения, как правило, отмечалось отсутствие показаний родовой принадлежности»37. Как показал П. Е. Терлецкий, именно это и запутало С. К. Патканова. На основании того, что есейские якуты делились на роды, они были причислены им к тунгусам. Однако есейских якутов П. Е. Терлецкий принял за исключение и взял в кавычки само слово «ошибка» Патканова, очевидно полагая, что наличие или отсутствие родового деления может явиться основанием для установления национальной принадлежности той или иной группы.
    Излишне разбирать это несостоятельное методологическое положение, однако именно на нем основан вывод П. Е. Терлецкого о том, что «в общественном отношении обе группы — тунгусы с родовым строем и якуты, представляющие собой объединенные в наслеги отдельные семьи, утерявшие связь со своим родом, — представляются совершенно различными, нашедшими свое оформление в разделении по национальному признаку»38. Отбрасывая утверждение о наличии родового строя у тунгусов, давно опровергнутое советской наукой, нельзя согласиться и с положением о том, что якуты, о которых идет речь в статье П. Е. Терлецкого, за исключением затундренских, ко времени проведения переписи утеряли родовое деление. Как известно, Хатыгынский наслег делился па роды Осогостох, Маймага, Ботулу и Оспек. Самый многочисленный род был Осогостох, поэтому и Хатыгынский наслег нередко именовался Осогостохским. Наоборот, чисто эвенкийский по мнению П. Е. Терлецкого, наслег Бети на роды не делился.
    Не усиливает позиции П. Е. Терлецкого попытка причислить северных якутов к торговым элементам и тем самым отделить их от остального населения. Исторические документы XVII-XVIII вв. показывают, что северные окраины Якутии осваивались не торговыми якутскими элементами, а неимущими слоями якутского населения, беглецами, спасавшимися на севере от тойонского гнета и ясачных поборов39. Источники не дают никаких данных для причисления всех северных якутов к торговым элементам. Что касается якутов — скупщиков пушнины, особенно активизировавшихся на севере Якутии в XIX в., то отождествлять их с северными якутами-оленеводами не приходится. Агенты торговых домов, скупщики пушнины, только наездами с торговыми целями посещали Север. Большинство же хозяйств северных якутов было занято не торговлей, а охотой и оленеводством и находилось в неоплатном долгу у этих купцов.
    Обратимся к цифрам, приведенным П. Е. Терлецким, доказывающим, по его мнению, существование двух этнических групп в бассейне Оленека и Анабара. Материалом для статистической характеристики населения интересующих нас районов послужили П. Е. Тсрлецкому те же переписные карточки и списки, выкопированные Б. О. Долгих, которыми приходилось пользоваться и нам. Эти данные касаются 259 оленекских и анабарских хозяйств. Карточки П. Е. Терлецкий распределил на две группы: эвенки — 128 хозяйств (в действительности Бетинский, Чордунский, 2-й Угулятский и Шологонский роды) и якуты — 131 хозяйство (Осогостохский и Хатыгынский роды и затундренские якуты). Как мы видели, такое деление не оправдано фактическим материалом. Не приходится удивляться, что в результате сравнения экономических показателей обеих групп у П. Е. Терлецкого получились цифры, столь же нехарактерные, как произвольно и само деление. Показав, что в группе «якутов» (Осогостохский, Хатыгынский роды, затундренские якуты) было сосредоточено основное поголовье оленей (80%), а в группе «эвенков» (Бетинский, Чордунский роды и др.) численность оленей была значительно ниже40, П. Е. Терлецкий счел это за подтверждение наличия «двух совершенно различных групп». В действительности цифры, приведенные П. Е. Терлецким, свидетельствуют лишь о том, что основное поголовье было сосредоточено в группе тундровых и лесотундровых наслегов.
    На огромной территории Оленекского и Анабарского районов существовало несколько типов оленеводческих хозяйств, соответствовавших определенным естественным зонам. В низовьях рек Анабара и Оленека в открытой тундре обитали оленеводы с низкорослой породой оленей. Помимо оленеводства, в низовьях значительную роль в хозяйстве населения играли поколки диких оленей, гусевание, рыболовство. Оленеводы с таежно-тундровой породой оленей располагались зимой в лесотундровой зоне, весной откочевывали на гольцы, летом переходили в открытую тундру. Оленеводство здесь также сочеталось с охотой на диких оленей и рыболовством, но роль рыболовства была значительно ниже, чем в первой группе.
    В таежной зоне, непосредственно примыкавшей к лесотундре, ведущей отраслью хозяйства была охота на крупнокопытных — диких оленей и лосей. Оленеводство (олени таежной породы) служило базой для этого промысла. Для укрытия своих оленей от комаров и мошки они откочевывали на гольцы только на летние месяцы.
    Наконец, охотники оленеводы таежной зоны (верховья Тюнга, Маржи, Маркоки), также имевшие оленей лесной породы, но в незначительном количестве, летом кочевали вверх и вниз по течению этих рек. Содержание крупных оленьих стад, свыше ста голов, в этой зоне летом считалось крайне обременительным.
    Таким образом, в бассейнах рек Оленека и Анабара выделяется несколько типов промысловых хозяйств, различающихся по удельному весу в них охоты, оленеводства и рыболовства. Преобладание оленей в группе тундровых и лесотундровых хозяйств, отмеченное П. Е. Терлецким, вполне естественно, так как ведущей отраслью хозяйства у них было оленеводство. Однако П. Е. Терлсцкий сделал из этого совершенно иной вывод: «Эвенкийское оленеводство по своему составу — транспортное..., оно не дает возможности воспроизводства стада (?!), и тунгусы вынуждены постоянно обращаться за пополнением своего транспортного поголовья к якутам-оленеводам»41.
    Если расшифровать это положение, то получается, что в бассейнах рек Оленека и Анабара существовали две группы, из которых одна зависела и, следовательно, эксплуатировалась другой, т. е. члены Бетинского, Чордунского, Шологонского и 2-го Угулятского наслега — «эвенки», по П. Е. Терлецкому, зависели, эксплуатировались «якутами» — Осогостохским и Хатыгинским родами, а также затундренскими.
    В действительности картина классовых взаимоотношений в бассейнах рек Оленека и Анабара была совершенно иная. Не «тунгусы» (таежные наслеги) зависели от «якутов» (тундровых и лесотундровых наслегов), а все население зависело от кулацких хозяйств, эксплуатировавших и своих сородичей, и чужеродцев. Такие мироеды были как среди тех, кого П. Е. Терлецкий отнес к якутам, так и среди тех, кого он отнес к эвенкам.
    Поголовье оленей проставлялось переписчиками со слов спрашиваемых, пересчет оленей не производился, в связи с чем кулацкие элементы значительно преуменьшали численность своих стад. Но все же материалы переписи позволяют выделить кулацкие хозяйства.
    В Осогостохском роде выделялось хозяйство X. С. Васильева, имевшего 419 оленей42. В примечаниях в его переписной карточке отмечалось, что на его иждивении находятся члены Осогостохского рода Христофор Николаев («Серсе») с семьей в 9 человек, Николай Титов с семьей в 4 человека, Христина Самысар с сыном, Акулина с сыном и вдова Анна Васильева. Разумеется, эти «иждивенцы» и были работниками, обслуживавшими хозяйство Васильева. Член того же рода X. С. Солтос имел 255 оленей. В примечании к его карточке указано, что на его иждивении находились из Осогостохского рода Евдоким Васильев с семьей в 5 человек и Константин Егоров с семьей в 7 человек43. И. Д. Степанов имел 369 оленей44. Его хозяйство обслуживали Семен Христофоров с семьей, имевший 3 собственных оленя45, Петр Христофоров с семьей, имевший 12 собственных оленей46 (примечания об этом имеются в их карточках). В хозяйстве Ефрема Степанова (Чомо)47 было 245 оленей. Обслуживалось это хозяйство двумя семьями общей численностью в 12 человек.
    В Чордунском роде такими эксплуататорами являлись И. П. Филиппова по прозвищу Кюпэй, имевшая, по данным переписи, 690 оленей48, ее хозяйство обслуживало 4 семьи; Христофорова Прасковья, имевшая 316 оленей49, ее хозяйство обслуживала одна семья численностью в пять человек; Е. В. Кокуй50, имевший 284 оленя, и другие. Вокруг них группировались бедняки, как сородичи, так и чужеродцы, работавшие в качестве пастухов.
    Таким образом, фактический материал говорит не о зависимости «эвенков» от «якутов» и не о зависимости наслега от наслега, а о зависимости малооленных и безоленных хозяйств от крупных кулацких. Следует при этом отметить, что хозяйственные объединения, создававшиеся при откочевке в тундру, состояли как из сородичей, так и из чужеродцев.
    При механическом распределении похозяйственных карточек у П. Е. Тсрлецкого появился еще одни вывод, свидетельствующий (будто бы) о различиях в хозяйстве «якутов» и «эвенков». По данным переписи, пишет он, якуты являются охотниками на песца, а эвенки (тунгусы) — охотниками на белку51. Действительно, в районе зимовок большинства членов Осогостохского и Хатыгынского родов водились песцы, а в районе таежных наслегов песцы встречались редко и основным объектом пушной охоты была белка. Тем не менее применение терминов «охотники на песца» и «охотники на белку» по отношению к населению бассейнов рек Оленека и Анабара не оправдано. Пушная охота в обозреваемых районах до коллективизации была лишь подсобной отраслью производства. Пушнину добывали для приобретения у купцов табака, чая, и охотничьих припасов. В самом деле, «охотники на белку» добывали, по данным П. Е. Терлецкого, в среднем в год 30 белок на семью52. Существовать на это они, разумеется, не могли. Трудно себе представить и существование «охотников на песца».
    Об этом свидетельствует таблица 3, составленная на основании похозяйственных карточек кочевого населения б. Вилюйского округа и характеризующая среднее количество добывавшихся песцов и белок по родам па одну семью53.


    Действительной основой существования в бассейнах рек Оленека и Анабара была охота на крупнокопытных, о чем почему-то не счел нужным сказать П. Е. Терлецкий. Охотой на диких оленей занималось большинство хозяйств в обозреваемом нами районе. В среднем на хозяйство добывали54: Осогостохский род — 4,1 дикого оленя, Хатыгынский — 6,7, Чордунский — 5,9 + 3 лося, Бстинский — 7,6, Угулятский — 2,1 и 0,2 лося55. Таким образом, фактический материал показывает, что различия указанные П. Е. Терлецким в хозяйстве выделенных им групп, являются второстепенными, связанными с проживанием в различных природных зонах. Более существенны общие черты, характерные для хозяйства населения бассейнов Оленека и Анабара. Оленеводство оленекских и анабарских якутов отличалось рядом особенностей: отсутствием в хозяйстве олснегонных собак, разработанностью вьючных способов передвижения, дойкой оленей и т. д. Охота на крупнокопытных преобладала над пушным промыслом и была для большинства хозяйств основой существования. За счет убоя домашних оленей существовали лишь крупные оленеводческие хозяйства. Техника оленеводства (использование оленя на транспорте, различные операции в оленеводстве) так же, как и приемы охоты на диких оленей, на всей рассматриваемой территории отличались единством.
    Таким образом, следует отметить, что все доказательства, приведенные П. Е. Терлецким в пользу наличия «двух совершенно различных групп» в бассейнах рек Оленека и Анабара, при близком ознакомлении с ними оказываются несостоятельными.
    В заключение позволим себе затронуть вопрос о том, в какой степени возможно использовать материалы переписей для определения этнического состава населения Крайнего Севера.
    Материалы переписи, как показывает практика, обычно дают реальную картину численности и расселения крупных народов, исчисляющихся сотнями тысяч человек. Отдельные неправильные показания о своей национальной принадлежности составляют в этих условиях незна­чительную долю процента и выправляются в общем итоге.
    Совершенно иного подхода требуют материалы переписи отдельных этнических групп и народов Крайнего Севера, насчитывающих в своем составе несколько сот или несколько тысяч человек. Ошибочные показания о своей национальной принадлежности даже нескольких семей приводят к искажениям общего итога переписи таких групп в связи с их малочисленностью.
    Касаясь данных похозяйственной переписи Приполярного Севера 1926-1927 гг., нужно отметить, что в ее результаты вкралось немало ошибок. Наличие в бланках очень большого количества граф, касающихся административной и этнической принадлежности, — округ, административная единица, управа, национальность племя, род, — крайне затрудняло как население, так и переписчиков. Многие не имели четкого представления о своей общности с населением соседних районов и не были подготовлены к ответам на такие вопросы, как национальность, племя. Продемонстрируем это на конкретных примерах. В Хатангско-Анабарском районе в сел. Попигай долганы следующим образом отвечали на вопросы переписных бланков: Туприн Петр Парфенович, национальность — якут, родной язык — якутский56, род Саха; Туприн Степан Парфенович, национальность — якут, родной язык — якутский, род — Дулган57, Большаков Мирон Трифонович, национальность — якут, родной язык — якутский, род Дулган58. Лишь несколько человек показало своей национальностью долган. В Булунском округе на Лене (сел. Эбитэм) встречаются, например, такие карточки: Барбантский И. З., национальность — тунгус, племя — юкагир, родной язык — русский69. В Колымском округе в бланках большинства якутов в графе «Племя» было проставлено «монгольское», русскими в графе «Род» была проставлена их фамилия60.
    Все это не курьезы. Выше нам приходилось уже отмечать, что члены затундренского русского крестьянского общества показывали себя не русскими, а «крестьянами», что все кочевые якуты северо-запада б. Вилюйского округа по переписным данным попали в тунгусы (эвенки). Просмотр материалов переписи 1926-1927 гг. по Булунскому округу показал, что в них встречаются значительные ошибки. По данным X ревизии (1858), в Жиганском улусе Булунского округа было два тунгусских рода — Кюпский и Эжанский и восемь якутских — I и II Батулинский, I, II, III и IV Хатыгынские, Кангаласский и Туматский. Однако в конце XIX в., когда различия между тунгусскими родами и якутскими стали стираться в связи с тем, что члены тунгусских родов восприняли язык якутов, то и первых и вторых, в отличие от якутов-скотоводов, нередко стали именовать тунгусами. Поэтому во время переписи 1926-1927 гг. в ряде мест Булунского округа батулинцы, хатыгынцы, кангаласцы были отнесены к тунгусам, в то же время в некоторых местах кюпцы и эжанцы оказались в числе якутов. Так, в IV томе переписных бланков члены Кангаласского, I Батулинского, III и IV Хатыгынского родов на первых 58 бланках показаны как тунгусы61, а в последующих карточках члены этих родов, так же как члены Кюпского и Эжанского родов62, стали именоваться якутами. Во II томе переписных бланков по Булунскому округу члены Кюпского, Туматского, Чордунского и Эжанского родов в первых 44 бланках63 отнесены к якутам, а на бланках от 44 до 78 члены этих же родов обозначены как тунгусы с якутским языком.
    Все эти факты говорят о том, что для определения этнического состава населения Крайнего Севера материалы переписи могут быть привлечены только после тщательного критического анализа по каждому микрорайону и сопоставления их с объективными показателями, наблюдениями этнографов.
----------------
    1 П. Е. Терлецкий, Еще раз к вопросу об этническом составе населения северо-западной части Якутской АССР, «Советская этнография», 1961, № 1.
    2 И. С. Гурвич, К вопросу об этнической принадлежности населения северо-запада Якутской АССР, «Советская этнография», 1950, № 4.
    3 Центр. гос. архив Якутской АССР (ЦГА ЯАССР), ф. 70-р, оп. 32. д. 347, 397, 326
    4 Там же, д. 357, л. 43-44, 113-114, 125-126.
    5 По исповедальной книге Булунской церкви за 1900 г. семья Ищенко значилась среди причисленных к Усть-Оленекскому    крестьянскому обществу (ЦГА ЯАССР, ф. 241, оп. 2, 82, л. 1).
    6 ЦГА ЯАССР, ф. 108-и, д. 72, л. 76-77.
    7 Там же, ф. 70-р, оп. 32, д. 357, л. 125-126.
    8 Там же, л. 5-6.
    9 Там же, д. 326.
    10 Там же, ф. 52, оп. 1, д. 33, л. 33.
    11 Там же, д. 1, л. 1-7.
    12 Там же, д. 18, л. 1.
    13 Там же, л. 8.
    14 ЦГА ЯАССР, ф. 52, оп. 1, д. 18, д. 33, л. 33.
    15 И. С. Гурвич. Указ. раб., стр. 159 и 161.
    16 ЦГА ЯАССР, ф. 108, оп. 1, д. 77, л. 76.
    17 П. Е. Терлецкий, Указ. раб., стр. 92.
    18 П. Е. Терлецкий, Указ. раб., стр. 93.
    19 ЦГА ЯАССР, ф. 70-р, оп. 32, д. 318, л. 15-30.
    20 Там же, л. 255-258, 265-270, 275-276, 281-182, 287-288, 291-294.
    21 ЦГА ЯАССР, ф. 70-р, оп. 32, д. 318, л. 293-294, 257-258, 319-320.
    22 Там же. л. 23-24.
    23 И. С. Гурвич. Указ. раб., стр. 161.
    24 И. М. Суслов, Река Оленек, Л., 1937, стр. 111.
    25 Б. О. Долгих, К вопросу о населении бассейна Оленека и верховьев Анабары, «Советская этнография», 1960. № 4, стр. 172.
    26 И. С. Гурвич. Указ. раб.
    27 См.: А. А. Полов. Материалы по родовому строю долган, «Советская этнография», 1934, № 6. стр, 133; Б. О. Долгих, Указ. раб., стр169-170; Кларк, Вилюйск и его округ, «Зап. РГО Сиб. отд.», ч. XII, 1864, стр. 129.
    28 ЦГА ЯАССР, ф. 70-р, оп 32, д. 318, л. 123.
    29 Там же, л. 209.
    30 Там же, л. 165.
    31 Там же, л. 233.
    32 Там же, л. 273.
    33 Там же, л. 237-238.
    34 Там же, д. 254. Разработка по форме А—1.
    35 Любопытно отметить, что в ряде карточек переписчики записали некоторых лиц из Бетинского и Хатыгынского родов как якутов, на чем они, очевидно, настаивали. Однако эти показания, невидимому, при обработке карточек вызвали сомнения: в них было переисправлено «якут» на «тунгус» (ЦГА ЯАССР, ф. 70-р, оп. 32, д. 318, л. 15, 17, 43, 45, 83, 230, 243, 247 и др.).
    36 И. С. Гурвич, Указ. раб., стр. 150-161.
    37 П. Е. Терлецкий, Указ. раб., стр. 97. Разрядка автора.
    38 Там же.
    39 «Колониальная политика Московского государства в Якутии XVII в.», Л., 1936, стр. 121, 193-195, 216.
    40 Наши данные о поголовье оленей у упомянутых 259 оленекских и анабарских хозяйств расходятся с данными П. Е. Терлецкого. Во всей группе, по имеющимся у нас материалам, было 10 545 оленей. В среднем на одно хозяйство приходилось в Хатыгынском наслеге (Хатыгынский и Осогостохский роды) 46,4, в Чордунском — 57,1, в Бетинском — 26,6, в Шологонском — 13,7, в Угулятском — 20,3 и у затундренских якутов — 63 оленя.
    41 П. Е. Терлецкий. Указ. раб., стр. 94.
    42 ЦГА ЯАССР, ф. 70-р, оп. 32, д. 318, л. 305-306.
    43 Там же, л. 259-260.
    44 Там же, л. 275-276.
    45 Там же, л. 289-290
    46 Там же, л. 287-288.
    47 Там же, л. 309-310.
    48 ЦГА ЯАССР, ф. 70-р, оп. 32, д. 318, л. 49-50.
    49  Там же, л. 237-238.
    50 Там же, л. 57-58.
    51 П. Е. Терлецкий, Указ. раб., стр. 94-95.
    52 Там же, стр. 95.
    53 Там же, л. 16, 26, 34, 72.
    54 Там же, д. 318.
    55 По данным разработки материалов переписи Шологонского рода, на одно кочевое хозяйство шологонцев в год добывалось 9,6 дикого оленя 1,2 лося («Социалистическая Якутия», 1930. № 3). Данных о добыче диких оленей затундренскими якутами разыскать не удалось; по свидетельству Соловьева, в якутском наслеге Хатангско-Анабарского района затундренские якуты добывали в год на хозяйство по 2 оленя (Соловьев, Оленеводство Хатангско-Анабарского района, «Сборник по оленеводству, тундровой ветеринарии и зоотехнике», М., 1932, стр. 177).
    56 ЦГА ЯАССР, ф. 70-р, оп. 32, д. 454, л, 215-216.
    57 Там же, л. 183-184.
    58 Там же, д. 455, л. 307-308.
    59 Там же, л. 5.
    60 Там же, д. 462, лл. 157-261.
    61 Там же, д. 455.
    62 Там же, д. 455, л. 149, 157. 161, 165.
    63 Там же, д. 456.
   /Советская этнография. Москва. № 2. 1952. С. 73-85./
  

    И. С. Гурвич
                        ГЕРОИЧЕСКИЕ СКАЗАНИЯ СЕВЕРНЫХ ЯКУТОВ-ОЛЕНЕВОДОВ
                                      И ВОПРОСЫ ЭТНИЧЕСКОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ
                                ДРЕВНЕГО НАСЕЛЕНИЯ МЕЖДУ ЕНИСЕЕМ И ЛЕНОЙ
    Сравнительное изучение фольклора народов Сибири, несомненно, одна из важнейших задач, стоящих перед исследователями истории культуры этой обширной страны. К сожалению, разработка этой темы крайне затруднена неравноценностью собранного фольклорного материала по отдельным народам и неизученностью некоторых жанров. Сравнительное изучение мифов, сказок, песен, загадок отличается значительной сложностью в силу специфики этих видов фольклора и требует разработки и применения особых методических приемов.
    В качестве первого этапа в сравнительном изучении фольклора народов Сибири нам представляется нужным исследовать и картографировать ареалы таких специфических жанров, как эпос, исторические предания и легенды.
    Настоящую статью, посвященную анализу героических сказаний северных якутов-оленеводов и их соседей тунгусов (эвенков) и нганасан, мы рассматриваем как опыт сравнительного изучения эпических произведений народов северо-востока Сибири.
    Наиболее своеобразный жанр фольклорного творчества северных якутов — эпические сказания о хосунах, богатырях-охотниках, и близкие к ним предания о родовых и племенных междоусобицах. Они представляют собой не только своеобразный литературный памятник, но и один из немногих источников, проливающих свет на этническую принадлежность древнего населения между Енисеем и Леной. Сравнительное исследование записей хосунных сказаний позволяет не только очертить ареал этих фольклорных произведений, но и выявить в них отражение реальных событий, определить исторические напластования и время сложения этих легенд.




    Сказание о хосунах было впервые зарегистрировано в Туруханском крае В. Н. Васильевым в 1905 г.1 Более подробные записи этих произведений были сделаны Г. В. Ксеиофонтовым в 1924 г. и изданы особым приложением к его книге «Ураангхай-сахаляр»2. Большой интерес представляют, кроме этих сказаний, и предания о времени междоусобных войн; те и другие были записаны А. П. Окладниковым в низовьях Лены3. Несколько хосунных сказаний собрал Б. О. Долгих среди есейских якутов в 1935-1938 гг.4
    Два текста сказаний, записанные в 1938 г. в Кыргыдайском наслеге Вилюйского района А. А. Савиным и в Угулятском наслеге Вилюйского района Е. Д. Христофоровым, были опубликованы в 1960 т. Г. У. Эргисом на якутском языке с дословным переводом на русский5.
    У долган хосунные сказания были записаны А. А. Поповым6, а у эвенков в Эвенкийском национальном округе — Г. М. Василсвич7. Следует указать, что среди эпических произведений нганасан встречаются легенды, близкие по сюжету к сказаниям о хосунах8.
    В 1942-1946 гг. нам удалось записать ряд хосунных сказаний в Оленекском, Кирбейском, Джелиндинском наслегах Оленекского района и в Саскыласком наслеге Анабарского района. Несколько вариантов было записано нами в Булунском и Усть-Янском районах в 1954 г. Записанные тексты значительно дополняют опубликованный материал и, кроме того, зафиксированы в «эпицентре» хосунных сказаний. В большинстве этих сказаний местом действия является Оленек. Это обстоятельство побудило в свое время Г. В. Ксенофонтова назвать все произведения «оленекской хосунной эпопеей»9.
    Остов сюжета в них стабилен. На прославленного охотника-хосуна нападает предводитель какого-либо другого рода или чужеродного племени с тем, чтобы перенять его славу. Он убивает героя. Брат или сын убитого мстит за него. Сказания с близким сюжетом о борьбе двух героев распространены по Северу повсеместно, однако этот сюжет содержит локальные традиционные мотивы.
    Среди них ранение героя в ногу во время прыжка через реку при бегстве от преследователей, иносказательное извещение родителей убитого о гибели их сына, оставление победителями зарубок на деревьях, указывающих путь будущему мстителю, и др. Это выделяет хосунный эпос из общей массы фольклора о столкновениях и междоусобицах.
    Сам термин «хосун» происходит от эвенкийского слова «сонинг», «сэнэ» — силач, богатырь. В эвенкийских сказаниях это лучший охотник, снабжающий мясом состоящую из нескольких семей группу, кочующую вместе с ним.
    Носители хосунного эпоса — северные якуты-оленеводы понятие «хосун» также обычно прилагают к искусному охотнику, удачливому добытчику диких оленей10.
    Топонимика бассейна р. Оленек связана с именами главных героев хосунного эпоса — Юрэна и Юнгкээбила. Местожительством Юрэна большинство сказителей Оленекского района и частично Анабарского района указывает местность Туманнах-тюбетэ около пос. Оленек на противоположном берегу реки. Здесь высится гора, именуемая Юрэн-хая; около нее протекает речушка Юрэн-аппата; в 3 км ниже пос. Оленек находится оз. Юрэн-коуль. В свою очередь, в сказании о Юрэн-хосуне упоминаются топонимы, локализующиеся в верховьях Оленека: Ахыс-ары (якут.) в 80 км выше пос. Оленека, Батыелах (якут.) в 15 км ниже этого поселка, Талакан-аян — местность в 25 км от наслега, речушки Баргыдамат (эвенк.) и Маинда (эвенк.), впадающие в Оленек неподалеку от поселка.
    Богатырь Юнгкээбил, согласно ряду сказаний о нем, обитал в низовьях Оленека. Около пос. Тюмяти находится гора Юнгкээбил-хая и грот (или пещера), приписываемый Юнгкээбилу. Однако хосунные сказания распространены не только в бассейне р. Оленека. Они бытуют на огромной территории в низовьях Лены и Яны, Анабары и Хатанги, в бассейне Нижней Тунгуски и в верховьях Вилюя.
    Хосунные сказания распадаются на две версии. В одной, распространенной преимущественно в низовьях Оленека, Лены, Анабары и Яны, главным героем является Юнгкээбил, что означает по-якутски юкагир11. В другой версии, бытующей в таежной зоне (верховья и среднее течение Оленека, оз. Есей), в качестве героя выступает Юрэн.
    Сюжетная линия низовских тундровых сказаний сводится к тому, что герой мстит за своего брата, вероломно убитого какими-то таежными пришельцами в верховьях; герой погибает и за его смерть мстит сын; борьба (рисуется как столкновение двух родов.
                                  ТУНДРОВАЯ ВЕРСИЯ ХОСУННЫХ СКАЗАНИЙ
    Наиболее подробно она изложена в сказании «Юнгкээбил и Чэмпэрэ», записанным Г. В. Ксенофонтовым в 1926 г. в местности Булун на Лене12. Вот краткий пересказ ее содержания.
    Знаменитый хосун Юнгкээбил с двумя братьями жил в низовьях Оленека. Здесь они добывали на переправах диких оленей. Однажды осенью, когда он отсутствовал, к стойбищу братьев прибыл хосун Чэмпэрэ. Он убил младшего брата, кузнеца, срезал у пего заплетенную косу и передал се матери убитого в знак вызова Юнгкээбила на поединок.
    Вернувшись домом, Юнгкээбил узнал о несчастье, но прежде чем идти на бой, решил выяснить судьбу своего второго брата — Джакдаактуу. Оказалось, что его по ошибке русские казаки взяли в заложники. Когда ошибка разъяснилась, русские дали Юнгкээбилу отряд из 60 человек и шамана для розыска немирных племен. На пути к жительству врага шаман своим волшебством заключил душу Чэмпэрэ в сову, а Джакдаактуу убил ее.
    Приблизившись к лагерю врага, Юнгкээбил с братом переправились через реку на обрубках деревьев под видом диких оленей. Вечером воины Чэмпэрэ затеяли пляски, и мстители незаметно проникли в стойбище. Они узнали, что Чэмпэрэ не прикасается руками к пище, чтобы не скользили пальцы при стрельбе из лука. Его кормил пленный русский работник. Юнгкээбил поймал его и договорился, что тот незаметно перевернет колчан со стрелами своего хозяина. Опасаясь нападения, Чэмпэрэ велел камлать шаману, предсказавшему сначала время нападения через три дня, а затем заявившему, что оно произойдет ночью. В это время братья подкрались к шатру и открыли стрельбу. Рассыпав стрелы, Чэмпэрэ бросился бежать вверх по Оленеку к своему тайнику с оружием. Его преследовали братья, но Чэмпэрэ увертывался от стрел. Во время прыжка Чэмпэрэ через Оленек Джакдаактуу ранил его в ногу. Братья убили его, срезали косу, вылущили голенную кость и определили, что костный мозг у него лишен жира. С вопросом о причинах этого они обратились к матери побежденного врага. Она объяснила, что ее сын перенес девять лет назад голод. С добычей братья вернулись в родную страну. Мать Юнгкээбила, взяв косу врага, вышла на двор. Ее нашли повесившейся на аркане. Она отправилась к сыну-кузнецу с косой Чэмпэрэ.
    Мотивы, характерные для этого сказания, в той или иной мере присутствуют во всех преданиях о Юнгкээбиле. Соотношение разных вариантов версии о Юнгкээбиле можно видеть из таблиц 1, 2.


    Анализ таблиц подтверждает, что в низовьях Оленека и прилегающих районах главным героем хосунных сказаний был Юнгкээбил, а его противником - таежный житель Чэмпэрэ. Наиболее устойчивые мотивы сказаний: вероломное убиение брата героя; помощь шамана, заключающего душу врага в птицу; тайное проникновение мстителей в лагерь врага с тем, чтобы узнать его привычки; внезапное нападение; бегство безоружного врага; перекличка преследователей волчьими или птичьими голосами; ранение врага во время его прыжка через реку и пр.
    Заслуживают внимания мотивы, встречающиеся единично: срезание косы у побежденного, переплывание через реку под видом диких оленей, обычай добровольной смерти и т. д.
    Все это дает некоторые основания для суждения об этнической принадлежности древнего населения низовий Оленека и прилегающих районов.
    Выше уже отмечалось, что имя главного героя означает юкагир. Характерно, что сказители — северные якуты рассматривают Юнгкээбила как собственного героя, гордятся его подвигами и сочувствуют ему, иногда отмечая его юкагирское происхождение. Сказительница Анна Николаева на наш вопрос, кто был Юнгкээбил, ответила: «По мнению некоторых, Юнгкээбил был юкагир. О нем рассказывают в Тюмяти, Усть-Оленеке, Сухане».
    Анализ фольклорных мотивов, встречаемых в хосунных сказаниях, дает возможность отождествить одну из борющихся сторон с юкагирами, исходя из ряда характерных черт хозяйства и быта. Прежде всего отметим, что поколки диких оленей во время их переправ через реки были основным способом охоты у тундровых юкагиров Индигирки и Колымы. В большинстве хосунных сказаний главный герой Юнгкээбил и его братья рисуются не просто охотниками, преследующими оленей, а именно промышленниками, добывающими оленей на речных переправах. В булунском варианте сказания «Юнгкээбил и Чэмпэрэ» рассказывается, что коварный Чэмпэрэ прибыл к лагерю Юнгкээбила, когда младший брат, кузнец, был на промысле «тиикээн»13, т. е. он охотился на оленей у переправы.
    В другой легенде описывается, как герой наблюдает высадку на берег своих врагов. «Люди того времени имели обыкновение делать долбленую лодку — ветку — из толстого дерева. Один человек на такой лодке приплыл сверху по Оленеку и с размаху приткнулся к берегу с такой силой, что ветка очутилась на суше на один шаг от воды. Затем он несколькими прыжками вошел в одну из урас. Вслед за первым поднялся другой мужчина, который одним ударом вынес свою ветку на сушу еще выше на один шаг и прыжком вошел в среднюю урасу. Потом подплыл третий, ветка которого вылетела на берег на три шага от воды, и одним прыжком заскочил в свою урасу»14. Виртуозное владение такими лодками считалось обязательным для охотников — покольщиков диких оленей. Они должны были догонять плывущих через реку диких оленей, лавировать между ними, сохранять равновесие при поколках.
    Одна из борющихся сторон в хосунных сказаниях отождествляется с юкагирами не только на основании хозяйственных навыков, но и, что более существенно, на основе сравнительно нейтральных деталей культуры.
    В ряде сказаний Юнгкээбил или его брат носят длинные волосы. Прическа с распущенными волосами, согласно воспоминаниям населения низовий Яны, Индигирки, в прошлом отличала юкагиров от тунгусов, носивших косы. Характерно, что в недавнее время распущенные волосы носили мужчины-нганасаны. Как известно, Б. О. Долгих считал нганасан наследниками юкагирской культуры.
    В сказании «Юрэн-хосун», записанном нами в верховьях Оленека, рассказывается, что на героя напали Махан-Мехче и его брат Юнгкээбил-хосун с волосами, длинными, как у женщины Во время ответного нападения сыну Юрэна удалось убить Юнгкээбил-хосуна, так как он запутался в своих длинных волосах15. Ношение длинных волос хосуном рассматривается современными сказителями как причуда, как причина гибели. Сцена сражения с длинноволосым хосуном вызывает обычно смех слушателей. Заслуживает внимания и то, что в хосунных сказаниях наблюдается особое отношение к волосам. Коса как бы служит трофеем16.
    В другом сказании Юнгкээбил-хосун скальпирует врага, отказавшегося от поединка. Показывая косу домашним, герой говорит: «Ну и диво, какую странную добычу, какого пушистого зверя я упромыслил. Не соболь ли это? Вот, смотрите, моя добыча»17. Не является ли обычай скальпирования врагов, запечатлевшийся в хосуиных сказаниях, древним палеоазиатским обычаем?
    Обычай добровольной смерти, описанный в сказании о Юнгкээбиле (см. выше), имел широкое распространение среди северо-восточных палеоазиатов и юкагиров. Таков же финал анабарского варианта сказания «Сын Юнгкээбила витязя»18. Брат Юнгкээбила — старик, узнав о победе племянника, отомстившего за своего отца, заколол лучшего оленя и после угощения со словами: «Иду рассказать твоему отцу» вышел из урасы. Его нашли повесившимся на могиле брата.
    Характерный для юкагиров обычай не убивать всех оленей в окруженном стаде бытовал среди северных якутов, и в сказаниях это, возможно, преломляется в том, что победители щадят кого-либо из стойбища врага. В некоторых сказаниях сообщается, что излишне кровожадного хосуна ждет кара в виде гибели всего его рода19. Эта деталь также находит соответствие в юкагирских преданиях, осуждающих кровопролитие.
    Таким образом, в хосунных сказаниях действительно запечатлелся комплекс черт, характерных для юкагиров.
    В свое время Б. О. Долгих привел ряд этнографических свидетельств, что территория между Хатангой и Яной в древности была освоена палеоазиатскими племенами, близкими по культуре к юкагирам20.
    Археологические и лингвистические данные также говорят о том, что юкагиры в древности занимали долину Лены и территорию к западу от нее21. Напомним, что низовья Оленека и Лены в начале XVII в. представляли собой своеобразный тунгусский коридор между самодийскими и юкагирскими племенами. Он образовался в результате вторжения в эти районы восточных тунгусов: азянов, синигиров и лалагиров22.
    Все это позволяет думать, что в нижнеоленекских и булунских сказаниях о Юнгкээбиле и Чэмпэрэ в своеобразной фольклорной форме в какой-то мере отразились реальные события, связанные с борьбой в древности тунгусов (эвенков) против аборигенов юкагиров.
                                               ТАЕЖНАЯ ВЕРСИЯ ХОСУННЫХ СКАЗАНИЙ
    Таежная версия, связанная с именем Юрэна, по форме близка к тундровой, но в ней по-иному расставлены акценты и преобладает несколько иная сюжетная линия.
    Для характеристики ее приведем текст сказания «Юрэн-хосун»23: «В век войн, говорят, на р. Оленек жил Юрэн-хосун, один прокармливавший семь семейств своей охотой. Юрэн превосходил всех воинской славой. Однажды род маятов, многочисленный, как шерсть на шкуре белого оленя, задумал завладеть местностью Ахыс ары (восемь островов) на р. Оленек, где жил Юрэн и где водилось много диких оленей. Маяты внезапно напали на Юрэна, но он перебил множество врагов, а остальных обратил в бегство. Но однажды, когда Юрэн охотился в верховьях Оленека и возвращался с добычей обратно, маяты выследили его. Они заметили, что Юрэн-хосун возвращается домой с добычей, но без оружия. Свой лук он спрятал около лагеря. Так как стоянка Юрэна была расположена между рекой и хребтом, то маяты (их было человек двадцать), разделившись на две партии, окружили стойбище и открыли стрельбу по чуму Юрэна. Тогда он выскочил, бросился бежать к своему оружию. Маяты, ожидавшие его в засаде, не могли его сразить, так как он был одет в белую доху и ловко увертывался от стрел. Добежав до ущелья, Юрэн прыгнул, но увяз в болоте на другой стороне. Маяты стреляли в него, но Юрэн ловил стрелы налету. Тогда один из маятов пустил стрелу через болото в ногу Юрэна и ранил его. От этого Юрэн ослаб, счел себя побежденным, перестал увертываться от стрел, и маяты убили его». Дальше идет эпизод о костном мозге и об отце убитого — старике: «Старик, оставшись непоколебимым, ответил: «Откуда может быть жир у человека, который кормит семь семейств?».
    Перебив соседей Юрэна (по-видимому, сородичей) и захватив его жену (ее взял себе предводитель маятов Махан-Хопо, или, как его иначе называют, Махан-Мехче.— И. Г.), маяты ушли, оставив старика, чтобы он стал духом урочища. «Если кто-нибудь будет мстить, пусть идет по следам зарубок»,— сказали они ему.
    Старик воспитал внука, которого он спрятал во время сражения под котлом. В девять лет мальчик стал замечательным охотником и превзошел в искусстве стрельбы и деда и отца. Как-то, заметив зарубки на стволах деревьев, он стал допытываться у деда об их значении. Дед сначала говорил, что не знает, кто сделал эти зарубки, но потом поведал ему о смерти своего сына — его отца. Несмотря на уговоры деда, юноша отправился мстить, выдержав испытание, устроенное ему дедом (дед стрелял во внука с близкого расстояния, но тот увертывался от стрел). Перед уходом дед вручил ему оружие отца, посоветовав зайти по дороге к другу-кузнецу. Кузнец выковал ему десять колчанов стрел, а юноша за это время запас для него мяса на всю зиму. Кузнец и указал, где живут маяты: это было «кунтукэ» (открытое место) в тундре.
    Продолжая путь по указаниям кузнеца, мальчик обнаружил около моря несколько пустых чумов. Все обитатели стойбища отправились рыбачить. Воспользовавшись отсутствием хозяев, мальчик перерезал обмотку из оленьих сухожилий на луках. В одном из чумов он встретил старуху и попросил рассказать о себе. Узнав из разговора с ней, что она — его мать, юноша открыл ей свои намерения. Вечером пришли маяты. Их было так много, как комаров. Впереди шел предводитель маятов Махан-Мехче, а за ним его брат — Юнгкээбил-хосун, с длинными волосами, как у женщины.
    Махан-Мехче с удивлением посмотрел на мальчика и подивился его сходству с Юрэном. Но мальчик сказал, что он — сын бедного рыбака. А старуха, его мать, подтвердила, что у нее не было детей. «Оленекские люди все высокого роста и похожи друг на друга», — сказала она. Все же Махан-Мехче решил убить пришельца. Тогда мальчик выскочил, схватил свой лук и, крикнув, что он действительно сын Юрэна, пустил стрелу в запутавшегося в своих волосах Юнгкээбил-хосуна и убил его. Враги взялись за свои луки, но поломали их. Луки-то были надрезаны юношей. Стоя на одном месте, сын Юрэна перестрелял половину рода маятов и убил их предводителя. Остальные разбежались. Со своей матерью мальчик вернулся обратно к деду»24.


      Таблицы 3, 4 свидетельствуют об устойчивости таежной версии, в которой главным героем является сын хосуна. В сказаниях этого типа неизменно повторяется ряд мотивов: внезапное нападение на Юрэна врагов, бегство безоружного героя, ранение его в ногу и другие, характерные для тундровой версии. Из 19 мотивов таежной версии девять совпадают с тундровой. Однако в таежной версии присутствуют специфические мотивы: пленение жены героя, воспитание малолетнего внука дедом, испытание его силы и ловкости, проникновение мстителя в стан врагов под видом странника и др. В таежных хосунных сказаниях внимание сосредоточено главным образом на похождениях сына хосуна, превзошедшего воинской доблестью своего отца.
    В этих сказаниях, хотя и очень скупо, рисуются черты быта таежных охотников, их обычаи. Герой ведет уединенную жизнь кочевого охотника и славится не столько своими ратными подвигами, сколько охотничьей удалью. Достоинство героя подчеркивается бесстрашием и мужеством, готовностью честно состязаться в поединках с любым противником. В отличие от конфликта между тундровыми жителями и нападающими на них таежными охотниками, характерного для эпоса, распространенного в низовьях Оленека, в хосунных сказаниях, бытующих в верховьях реки, часто сталкиваются представители двух соперничающих родов. Предводители их борются за славу. На первый взгляд это обычные эвенкийские предания о междоусобных, родовых войнах. Однако в верхнеоленекских и есейских преданиях о Юрэне отразились также воспоминания о столкновениях различных этнических групп.
    В качестве противника Юрэн-хосуна в вариантах, записанных в верховьях Оленека, выступает род Маят и его предводитель Махан-Хопо. Предание о маятах бытует в Оленекском районе и самостоятельно. Приведем имеющиеся в нашем распоряжении записи.
    I. «Когда-то давно на р. Оленек перекочевал род Маят. Когда маяты увидели Оленек, они воскликнули: «Па! И эту реку хвалят и называют большой рекой?! Каждый ребенок из нашего племени ее вброд перейдет». Потом они увидели, что под льдом торчит мамонтовая кость. Начали рубить лед, чтобы достать. Но лед проломился под ними, и весь род утонул. Так, говорят, погибли маяты»25.
    II. «Когда-то очень давно в период войн (кырыс сагана) на Оленеке поселились маяты-самай. Эти люди занимались охотой. Они массами убивали диких оленей и складывали их штабелями на помостах и на земле. Позже эти самай (ненцы) поймали петлей дикого оленя, сняли с него, еще живого, шкуру и отпустили (для развлечения). Вдруг дикие олени пропали, тогда самай отправились к своим неоку (амбарам) с мясом. Но когда они подходили близко, эти неоку убегали и останавливались на известном расстоянии, как бы опасаясь охотников. Некоторые пытались стрелять в свои амбары, но безуспешно. Это было наказание, посланное рассердившимся божеством за жестокое обращение с оленем. Самай, бывшие крайне многочисленными, стали малочисленными и с Оленека пропали»26.
    Аналогичные мотивы есть и в других преданиях.
    III. «Около оз. Есей есть р. Бордах (имеющая землю), но на берегу ее камни и никакой земли нет. Наверно, это Двордах (имеющая двор). Там есть землянка. Когда-то она торчала из земли, а теперь совсем покрылась землей... Это было осенью. Озеро покрылось льдом. Одна старуха из маятов пошла утром за водой на озеро и заметила — на середине озера торчит ма­онтовая кость. Позвала остальных. Маяты начали вырубать кость из озера, но появилась кровь. Тогда один старик посоветовал оставить кость. Он со старухой ушел на берег. Маяты не послушались его. Вдруг лед проломился, и маяты все утонули. Оставшийся старик сказал, что отныне род маятов не будет многочисленным. У него был только один ребенок. Сейчас их потомок (четвертое поколение от них) живет в Красноярском крае. Это Яков Маятов, ему сорок лет»27.
    IV. «Маяты — это «самай» (ненцы, нганасаны). В старину у самай была голодовка. Самоедский род Маят откочевал на Оленек. Но маятам Оленек не понравился. «Почему Оленек является великой рекой? — спрашивали они.— Просто ручеек». Неудовлетворенные маяты ушли обратно. Их предводитель Морон-хосун со своими сородичами для развлечения ловил диких оленей, с них живых снимал шкуру и смотрел, как они бегают. Один отпущенный без шкуры олень переплыл реку и скрылся. После этого Эхэкээн (дух охоты) послал маятам голод на Оленеке»28.
    V. «Около Таймыра жили маяты. Их было так много, как шерстинок на шкуре белого оленя. Из рода их один человек взял в жены женщину с Оленека. От него маяты слышали, что на Оленеке хорошая охота. Однажды маятов постиг голод, и они откочевали в сторону Оленека к большой горе. Увидев с горы Оленек, маяты сказали: «Здесь нам пищи не хватит и на два-три дня». Решили перебить местное население, чтобы оно не мешало им. Но человек, женатый на оленекской женщине, предупредил своих свойственников об опасности.
    Предводителем жителей Оленека был шаман. Он перевел свой род на другую сторону реки и укрыл людей в «тюбэ» (долина), затем двинул лед. Сам остался в юрте. Маяты приблизились к нему и хотели застрелить его, как утку. Но с каждым ударом в бубен шаман удалялся. Нападая на шамана, маяты наткнулись на триста самострелов. Триста человек из них погибло. Одного маята ранило в ногу. Он выхватил нож и отрезал ногу со словами: «Если ты попадаешь в такую ловушку, ты не друг мне». Маят умер от потери крови. На другой стороне реки на равнине маяты увидели балаган для сушеного мяса. Окружили его. Из балагана выскочили два человека, совершенно голые. Маяты стреляли в них, но не могли попасть. Тогда голые скрылись и появились вновь в панцирях и с оружием. Они начали стрельбу и перебили всех маятов.
    От маятов остались стоянки, двузубые стрелы в стволах деревьев. Они шли через Анабар. Есть р. Маят, маятская тундра»29.
    Маяты, таким образом, рисуются в преданиях верхнеоленекских якутов как чужеземное племя. Нередко в верховьях Оленека маятов отождествляют с восточными самодийцами — нганасанами. В качестве современного местожительства прямых потомков маятов, заходивших на Оленек, иногда указывают хатангскую тундру.
    Действительно, по сообщению Б. О. Долгих, в 1926-1934 гг. на «станке» Мироновском в Авамском районе Таймырского национального округа еще жили две семьи, признававшие себя потомками маятов»30.
    Как показал Б. О. Долгих, этноним «маят» возник вследствие искажения более древнего «воняды», «вонядыри»31. В первой половине XVII в. тундровые тунгусы Вонядырского рода, платившие ясак в зимовье на оз. Есей, неоднократно подвергались на-
    падениям оленекских тунгусов-азянов и синигиров. Не вдаваясь в перипетии этой длительной борьбы, отметим, что она завершилась в 1680-х годах32. Поселившиеся на Оленеке воняды — маяты, видимо, принадлежали к группе тундровых тунгусов. Это и отразилось в преданиях о маятах.
    Фольклорные записи Б. О. Долгих, сделанные на оз. Есей, также рисуют маятов как тундровых жителей. «Маяты жили охотой на диких оленей, которых они убивали на речных переправах или устраивали облавы. Вооружены маяты были луками, стрелами и копьями. Наконечники стрел и копий были из камня, рога лося, кости мамонта и клюва гагары. Домашних оленей они не имели или имели очень мало. Весной маяты ходили на лыжах, летом и осенью — пешком. Диких оленей маяты окружали и, суживая кольцо облавы, расстреливали из луков»33. Занимались они отчасти и рыболовством, устраивая заграждения через речки.
    Остается большим вопросом, отметил Б. О. Долгих, насколько эти фольклорные данные отражают действительность. Но для нас важно, что в устах оленекских и есейских сказителей маяты наделяются чертами типичных тундровых охотников. Это характерно и для противников Юрэн-хосуна. В восьми из одиннадцати хосунских сказаний, записанных нами, столкновения происходят между обитателями верховий и низовий рек, т. е. между жителями тайги и лесотундры (верхнее течение Оленека и Анабары) и жителями открытой тундры. Враги Юрэн-хосуна рисуются обитателями тундры. Они кочуют большими группами, иногда обладают многочисленными стадами оленей, устраивают облавные охоты, живут около больших рек и занимаются рыболовством. По представлениям населения верховий, рыболовство — недостойное занятие для хосуна.
    Таким образом, в хосунных сказаниях верхнеоленекских якутов запечатлелись не только междоусобицы, но и какие-то древние этнические передвижки, борьба таежных охотников, защищавших свои угодья от нападений тундровых жителей, которые искали новые места для промысла диких оленей.
                                ХОСУННЫЕ СКАЗАНИЯ СО СМЕШАННЫМИ СЮЖЕТАМИ,
                                    СОПУТСТВУЮЩИЕ ПРЕДАНИЯ И ВОСПОМИНАНИЯ
                                                              О «ПЕРИОДЕ ВОЙН»
    Если типичные сказания, бытующие в низовьях Оленека, связаны с именем Юнгкээбила, а бытующие в верховьях — с именем Юрэна (причем они имеют несколько отличные друг от друга сюжетные линии), то на окраинах области распространения хосунных сказаний встречаются произведения со смешанными сюжетами или с теми же сюжетами, но герои которых носят иные имена. Нередко в устах отдельных сказителей сюжеты преданий пополняются добавочными мотивами или, напротив, некоторые мотивы опускаются. Представляется полезным остановиться и на этих «нетипичных» сказаниях, тем более, что в них содержатся интересные детали.
    Так, в третьем устьянском варианте сказания о хосунах, приведенном Г. В. Ксенофонтовым, имена главных героев не названы34. В сказании о «Юнгкээбиле и Чэмпэрэ», записанном им же на Анабаре, совмещены тундровая и верхнеоленекская версии35.
    В сказании, записанном А. А. Саввиным в Кыргыдайском наслеге Вилюйского района в 1938 г. под названием «Юнгкээбил-хосун», излагается сюжет, типичный для сказаний о Юрэн-хосуне. Но сказание завершается тем, что юноша, убив Маган-Мехче, уводит с собой его дочь36.
    Несколько необычен сюжет большого сказания о Юрэн-хосуне, записанного нами в пос. Оленек37. Сын Юрэн-хосуна с Оленека отправляется свататься к дочери Юнгкээбил-хосуна, обитающего в низовьях Анабары. Во время празднества юноша превзошел всех в играх. Разгневанный Юнгкээбил стреляет в него. Раненый скрывается. Человек, посланный Юрэн-хосуном на розыски его сына, узнав, что юноша исчез, убил двух сыновей Юнгкээбила и убежал. Юнгкээбил со своим племенем истребляет родичей Юрэна, а затем убивает и его. Оправившись от ран, сын Юрэна с оленекскими людьми уничтожает юнгкээбильские роды. Сказитель добавил, что Юрэн происходил из Чинагиров. Внешний вид героев, по его представлениям, рисовался следующим образом. «Юрэн и его враги прошивали лицо жилами (наносили рисунок в виде изображения оленьих рогов). Они носили косы». Рассказчик, много кочевавший по Нижней Тунгуске, Анабаре, Хатанге, Оленеку, видимо, объединил разные слышанные им сказания и по-своему изложил события.
    Со значительными элементами личного творчества рассказчиков сказания были записаны Г. В. Ксенофонтовым. Так, к сказанию «Юнгкээбил и Чэмпэрэ» (первый булунский вариант) рассказчик присовокупил еще два: «Юнгкээбил и тунгусский богатырь» и «Борьба Юнгкээбила с оспой» 38. В первом герой встречается с незадачливым тунгусом, решившим отнять его славу. Юнгкээбил, не узнанный противником, показывает свою удаль — убивает оленя с дальнего расстояния, съедает большую часть туши. Тунгус отказывается от поединка. Юнгкээбил отпускает противника.
    Во втором — Юнгкээбил едет в Сиктях на Лену, чтобы узнать, что такое оспа. По дороге на спящего героя нападает оспа в виде русской женщины. Юнгкээбил бросается на нее с пальмой и отрубает мизинец. Оспа признает себя побежденной и обещает не ходить на Оленек и не трогать родичей героя. Не трудно видеть, что изложенное предание является вариантом широко распространенной устьянской легенды о борьбе юкагирского князца с оспой. Но в устьянском сказании борьба обычно заканчивается гибелью героя, победой оспы.
    Нередко похождения хосунов излагаются в виде рассказов, известных лишь в той или иной семье и иногда в очень отдаленной форме повторяющих сюжет хосунных сказаний. Так, в записанном нами в пос. Саскилах Анабарского района рассказе «Маленкай и Кюстэх»39 говорится, что хосун Маленкай (испорченное русское слово маленький) славился как охотник. «По обычаям того времени,— заметил сказитель,— славного человека стремились убить другие богатыри». Сражаться с Маленким пришел со своими воинами Кюстэх (по-якутски — сильный). Маленкай своей батыей (пальма) убил нескольких врагов. Закричав: «Из многих погибнут многие, из малочисленных — мало», вскочил на своего верхового оленя и приготовился к бою. Кюстэх испугался и решил мириться.
    Более интересен рассказ, записанный от того же сказителя под названием «Четыре брата-хосуны». Старшие братья во главе с Динкиэном славились как охотники, а младший убивал людей, ссорился с братьями. Чтобы отделаться от него, братья решили женить младшего на девушке из Чапогирского рода, втайне надеясь, что во время сватовства чапогирцы его погубят. Действительно, младший, усмотрев для себя обиду во время сватовства, убил нескольких чапогирских воинов, но и сам был убит. Опасаясь мести братьев, чапогирцы предложили в качестве выкупа трех девушек с приданым. Но братья-хосуны не взяли выкупа, предложив меряться силой. Они пробивали стрелой по несколько панцирей, увертывались от стрел и т. д. Победив противников, они потребовали повиновения и прекратили кровавые междоусобицы. Через несколько лет после этого события пришли русские. Они сделали старшего из братьев, Динкиэна, князем, а его братьев — старшинами. Однажды до Динкиэна дошел слух, что шаману привиделся сон, будто бы в русском остроге голод. Тогда Динкиэн с братьями нагрузили на себя оленьи туши и двинулись в русский острог. Действительно, там был голод. Где-то задержался плот или судно с продовольствием. Исправник уже хотел умертвить себя. Русские оказали спасителям большие почести. Вскоре пришло судно. Приехавшие решили отвезти Динкиэна к царю. Исправник написал бумагу. Динкиэн обратил на себя внимание царя, натянув свой лук с костяной стрелой. Царь наградил его одеждой, расшитой золотом.
    К этой категории примыкает и предание «Хосун Бёлённо из роду Чорду», опубликованное А. П. Окладниковым40. Оно по существу близко к булунскому сказанию о Юнгкээбиле и Чэмпэрэ, но сюжет осложнен многими подробностями и добавлениями (хитрости жены, поединок между братьями-героями, не узнавшими друг друга, и пр.). В рассказе осуждаются междоусобицы, жестокости.
    Известное распространение в бассейне Оленека имела легенда о племени во главе с Кэргэбилом. В ней в наивной фольклорной форме повествуется о розыске и поимке неплательщиков ясака. В записанном нами варианте действие приурочивается к эпохе хосунов41.
    Имеющиеся предания по существу представляют собой дополнения к хосунным сказаниям. Они рассказывают о междуродовых столкновениях, посылке к царскому двору в XVIII в. «шитых рож» — татуированных эвенков с Вилюя42 и т. п.
    К хосунному эпосу примыкают реалистические воспоминания о бурных событиях, предшествовавших приходу русских, запечатлевшиеся в народной памяти якутов и эвенков как время кровавых битв или войн (кыргыс юйэтэ). Многочисленные рассказы о происшествиях, имевших место в эту эпоху межродовых распрей, видимо, явились одним из источников формирования хосунных сказаний.
    «Мой прадед по матери был местный, — рассказывал И. Кириллов. — Однажды его тордох (чум) был окружен. Дверь (завеса) отодвинулась, и в сидящего против входа прадеда была пущена стрела. Она попала ему в грудь. Прадед был убит наповал. Враги не вошли в тордох. Они лишь спросили у жены, есть ли у убитого потомство. Не выходя из жилища, она ответила, что она манхай (бездетная, яловая), а ребенка спрятала под шкуры постели. Убийцы ушли и больше не появлялись.
    Дед сам участвовал в столкновениях с врагами. Однажды на него напали трое и схватили за руки. Но дед вырвался, выдернул свои руки, оставив нападающим доху. Ударом по плечу дед отбил у одного из них руку, и тот упал без сознания. Другой отделался переломом бедра, третий убежал... Прадед и дед принадлежали Лимпейскому (Илимпейскому) роду. Это я от бабки слышал»43
    В рассказе М. Г. Григорьева о его предках рисуется внешний облик людей — по его представлениям, современников хосунных преданий. «Мой прадед — его звали Норгабыл — и его отец (прапрадед) Салдуска жили в век войн. В то время сильно кочевали. Охотились с луком и стрелами, стрелы держали в колчане — нимиски. Христа-бога не знали. Кожу на лице прошивали нитками. У кого на щеках был красивый узор, тот считался хорошим человеком. Косы носили все. Мой отец тоже носил. Усы брили, а бороды оставляли. Норгабыл имел много оленей. Старухе его уже 60-70 лет было, а детей у них нет. Как-то Норгабыл встретил самоедского шамана Тримана. Старики знали друг друга и были друзьями. Норгабыл спросил, как ему найти наследника, кому богатство передать. Триман ответил: «Дело пустое, сильный шаман поможет». Он камлал три дня и три ночи. Во время камланья все едва не погибли, так оно затянулось. Усы и бороды у мужчин выросли почти до пояса, а у самого шамана концы волос оледенели, хотя лето было,— так он далеко и высоко вознесся. Наконец шаман сказал, что в Норгабыла вселился дух ребенка: «В следующем году будете иметь двух сыновей. Первый сын будет лысым, второй обычный. Лысого именуйте Дьядабылом. Все сыновья и дочери его будут шаманить, и он сам шаманом будет. Дьядабыл — мой дед из Лимпейского рода» 44.
    Аналогичного характера рассказы о периоде войн с подробностями, рисующими быт, состязания между охотниками, поединки, воспитание воинских навыков, бытовали у долган45.
    Ряд рассказов-воспоминаний нижнеленских якутов об этом времени, воссоздающих обряд окровавления стрел перед битвой, сцены военных столкновений и сцены облавной охоты, опубликовал А. П. Окладников44.
    Обзор сказаний о хосунах, записанных в низовьях Яны, Анабары, в верховьях Вилюя, так же как и сопутствующих преданий и воспоминаний о периоде века войн, позволяют сделать ряд выводов. Сказания о хосунах в районах, прилегающих к бассейну Оленека и низовьям Лены, отличаются некоторой расплывчатостью сюжета, забвением имен героев или заменой другими именами, отсутствием многих мотивов и деталей. Эти явления еще в большей степени свойственны сопутствующим преданиям, так как в них преобладает личное творчество рассказчиков. Однако эти произведения заслуживают внимания. В них более ярко, чем в сказаниях с устоявшимся сюжетом, проступает отношение населения к описываемым историческим событиям.
    Воспоминания о периоде междоусобных войн рисуют историческую обстановку, в которой оформился этот жанр.
                                                   СКАЗАНИЯ О ХОСУНАХ,
                     РАСПРОСТРАНЕННЫЕ СРЕДИ СОСЕДЕЙ СЕВЕРНЫХ ЯКУТОВ
    Преобладающая тема исторических преданий эвенков — межродовые столкновения. Как отметила Г. М. Василевич, среди преданий, записанных в бассейнах Нижней и Подкаменной Тунгусок у илимпийских эвенков встречаются произведения с сюжетом, построенным по схеме, характерной для эпоса и богатырских сказок тюркских и монгольских народов: «В них рассказывается, как один богатырь убивает в поединке другого и уводит его жену. Сына убитого спасает дед (иногда бабка), который воспитывает в нем воина. Подросший сын идет мстить за смерть отца и освобождает мать. В конце концов он погибает от медведя» 47.
    Эти предания весьма близки к оленекским хосунным сказаниям. Так, записанное Г. М. Василевич в 1960 г. на оз. Агата сказание «Урон и Унгковуль»48 почти полностью совпадает с есейским вариантом сказания «Витязи Юнгкээбил и Юрэн», опубликованным Г. В. Ксенофонтовым.
    Содержание оленекского сказания о Юрэне почти в неизменном виде передается в эвенкийском сказании о Нургавуле, записанном Василевич в с. Тура49. Крайне схематическая эрбогочонская запись сказания о Нургавуле Г. М. Василевич также близка к хосунным сказаниям50.
    Сказание о Нургавуле, записанное Г. В. Ксенофонтовым на Нижней Тунгуске, рисует неудачное нападение тунгусов на стойбище Нургавуля. Затем герой встречается с неизвестным юношей и вызывает его на поединок. Юноша ранит Нургавуля в ногу. Противники мирятся. Юноша рассказывает, что он пришел по затесам, оставленным на деревьях Нургавулем. Оказывается, он сын убитого Нургавулем тунгуса, воспитанный дедом. Противники расходятся, предварительно обменявшись стрелами51.
    Сказания о Юрене (Уроне) и Нургавуле, несмотря на отсутствие ряда мотивов, характерных для оленекских сказаний, по содержанию, трактовке сюжета, некоторым деталям являются по существу разновидностями хосунных произведений. Это позволяет включить бассейны Нижней и Подкаменной Тунгусок в область распространения хосунных сказаний.
    Так же как и эвенкийские сказания некоторые из нганасанских эпических произведений обнаруживают несомненное сходство с хосунными сказаниями. В отличие от эвенкийских сказаний, нганасанские осложнены многочисленными эпизодами, подробностями и эпическими преувеличениями. В большинстве их столкновение происходит между нганасанами и таежными татуированными эвенками. События приурочиваются ко времени прихода русских.
    Наиболее подробное нганасанское сказание «О богатыре Соймусыне»52 повествует о нападении эвенков на семью нганасана Сойму.
    Особенно близки к хосунным нганасанские сказания о вожде татуированных людей Чинчире53. Столкновению с татуированными эвенками посвящена и легенда вадеевских нганасанов «О молодом эвенке Ая и удалых братьях Соуда, Фойкуда и Лисю»54.
    Отчетливо проступает близость идейного замысла нганасанских и хосунных сказаний при несколько своеобразной трактовке сюжета и освещения событий в первых. В нганасанских эпических произведениях неизменно повторяются основные мотивы и эпизоды, характерные для хосунных преданий: паническое бегство героя, не ожидавшего нападения, ранение его в ногу, захват нападающими эвенками женщин и оленей, испытание мстителем силы и ловкости товарища, изъявившего желание участвовать в сражении, проникновение мстителя в лагерь врага во время празднества, поимка пленной родственницы во время заготовки дров, оказание ею помощи нападающим (надрезание лука мужа-похитителя), сохранение жизни подростку-мальчику из лагеря врага, гибель победителя от медведя, местообитание героя в пещере.
    Некоторые имена, фигурирующие в нганасанском эпосе, — обычно противников нганасанских героев — совпадают с именами героев хосунного эпоса или напоминают их. Так, Чинчир, вождь татуированных людей, по-видимому, тот же Чэмпэрэ — герой хосунного сказания; другой представитель татуированных эвенков именуется «человек в белой парке» — по-видимому, это Махан-Хопо (Белая парка) или Махан-Мехче (Белая дошка), выступающий в оленекском эпосе как предводитель маятов.
    Ряд мотивов хосунного эпоса обнаруживается в нганасанских легендах в сильно переработанном виде. Так, эпизод с костным мозгом заменен эпизодом вскрытия груди врага и удивления при виде двух сердец, одного волосатого, что объясняется дурным нравом побежденного. Воплощение души противника в птицу и охота за ней с помощью шамана выступает менее отчетливо. Смазывание оружия кровью птицы заменено омовением головы кровью медведя и т. п.
    Таким образом, бассейн р. Хатанги, Таймырский полуостров можно включить в область распространения хосунных сказаний, хотя в среде нганасан, происходящих от племен, враждебных верхнеоленекским тунгусам, эти сказания приобрели иной вид и под влиянием ненецких фольклорных традиций излагаются пространно.
    В заключение остановимся на времени формирования хосунных сказаний и характере отразившихся в них исторических событий. В этнографической литературе по этим вопросам высказаны весьма противоречивые суждения.
    Г. В. Ксенофонтов, исходя из своей концепции, что северные якуты-оленеводы — древнейшая волна переселенцев-якутов, освоивших территорию Якутии, отодвигал время формирования хосунных сказаний в глубокую древность, пытаясь усмотреть в них отражение столкновений между якутами — носителями высокой культуры и аборигенами — тунгусами, не знавшими железных орудий. Высокомерное отношение Юнгкээбил-хосуна к своему противнику, выраженное в словах: «Убив такого человека, могу ли я заслужить какую-либо славу» и «Ты расскажи им (своим сородичам.— И. Г.), чтобы впредь к Юнгкээбилу приходили отборные люди, а не всякое ничтожество», послужили Г. В. Ксенофонтову основанием для того, чтобы отождествить героя с якутом или представителем объякученного населения. Эти слова похвальбы он счел ярким выражением национального превосходства
    Наличие у Юнгкээбила братьев Г. В. Ксенофонтов рассматривал как отражение трех стадий якутизации тунгусов. «Так [как] в народном фольклоре, как мы указывали выше, образы героев братьев обычно символизируют самостоятельные отделы народа, а иногда и родственные племена, то в разных обыкновениях трех братьев (третий брат обычно представляется кузнецом) мы могли бы усмотреть показатели разного этнического происхождения северных якутов, отчасти и степеней якутизации тунгусских племен. Старший брат Юнгкээбил, утративший косу, должен олицетворять тунгусов, раньше столкнувшихся с якутами, брат с косой — более поздние тунгусские племена, а третий брат, кузнец по профессии, как дальше увидим, должен соответствовать якутскому элементу, очень рано усвоившему тунгусский образ жизни»58.
    Искусство кузнецов Г. В. Ксенофонтов почему-то считал исконной привилегией якутов. «Основная фабула оленекских сказаний,— писал он, — вертится вокруг одного стержня, а именно победа приписывается тому герою, который имеет союзника в лице ковача железного оружия»57. Однако эта деталь встречается редко. Как можно было видеть из приведенных текстов, герои обладали однотипным оружием. Свою идею, что победители были носителями техники железа,  автор попытался аргументировать и тем, что мщение поручается юноше-подростку, так как «обладателю железного оружия не было необходимости быть обязательно взрослым мужем, чтобы одержать победу над противником». На самом же деле образ богатыря-малолетка присущ всему мировому фольклору.
    Часто встречаемые в хосунных сказаниях эпизоды об оказании помощи нападающим русским пленным (нючей) и участии русских в междоусобицах, противоречащие положению Г. В. Ксенофонтова о древности сказаний, истолковываются им как наличие в сказаниях первоначально какого-то пленника из среды нюй-чженей — соседей киданей58.
    Все эти натянутые построения потребовались Г. В. Ксенофонтову для подтверждения его малоубедительного положения, что оленекский хосунный эпос отразил в своих образах и картинах эпоху наступления из центральных азиатских степей на Крайний Север якутов и даже разные стадии соприкосновения их с аборигенами еще до прихода якутов-скотоводов на Лену.
    В 1952 г. хосунного эпоса коснулся Б. О. Долгих в связи с исследованием этногенеза нганасан. Он показал, что нганасанские легенды о столкновениях с шитолицыми тунгусами, близкие к хосунным сказаниям северных якутов, отражают отступление тавгов и тидарисов — предков нганасан в тундру, межплеменные войны. Главные действующие лица в них — тундровые тунгусы, на стороне которых целиком симпатии нганасан. Хосунные сказания, записанные в верховьях Оленека, по его мнению, отражали те же события, но с позиций врагов тундровых тунгусов — таежных татуированных тунгусов59. Таким образом, как нганасанские легенды, так и оленекские хосунные сказания складывались в период, непосредственно предшествовавший приходу русских в Восточную Сибирь, когда якуты появились на Севере.
    В маятах оленекских преданий Б. О. Долгих был склонен видеть древнее палеоазиатское население Хатанги, Анабары и Оленека, известное к востоку от Лены под названием юкагиров. В оленекских хосунных сказаниях, как уже отмечалось выше, действительно отразились столкновения тунгусов с юкагирами. Что касается маятов-вонядов (этноним этот известен в сравнительно ограниченном районе), то, судя по материалам самого Б. О. Долгих, они в XVII в. представляли не древних аборигенов северо-запада Якутии, а более поздний этнический пласт — отунгушенных и частично осамоедившихся обитателей тундры.
    По предположениям Г. М. Василевич, оленекские хосунные сказания были принесены в районы на запад от Лены группами оленных эвенков — выходцев из Забайкалья и Верхнего Приамурья. Она подчеркнула, что имена действующих лиц здесь принадлежат реальным людям. Имя Нургавуля она сопоставила с Нургавулем из списка есейских эвенков 1683 г., а имя Унгковуля — с названием протока Оленека. «Предания, вошедшие в оленекский хосунный якутский эпос, — писала Г. М. Василевич, — получили местный тундровый колорит и, бытуя среди якутов, включили в себя эпизоды, характерные для якутских преданий»60.
    Как же в действительности сложились оленекские хосунные сказания? Мы останавливались уже на древнейших исторических событиях, запечатлевшихся в них: столкновениях пришельцев — тунгусов с аборигенами — юкагирами, борьбе тундровых тунгусов с таежными. Несомненно также то, что хосунные сказания первоначально оформились в тунгусской среде. Герои их носят несколько изменившиеся в устах якутов тунгусские имена Юрэн (эвенк. Урон); Чэмпэрэ, Чэмкэрэ (эвенк. Чыммками); Юнгкээбил, Ункээбил (эвенк. Унгковуль); Джакдаактуу, Эджээн, Норгабыл (эвенк. Нурговуль). Забытые имена хосунов заменяются якутскими прозвищами: Махан-Хопо, Махан-Мехче, Кустех-Никита и т. д.
    В наименовании оружия, оленей, утвари встречается много слов эвенкийского происхождения: «ырба» — двузубая стрела, «намиски»— колчан, «абылахан»— двухлетний олень-самец, «манхаай» — яловая самка (иносказательно — бездетная женщина), «нööку» — амбар на сваях, «дьаадымда»—смола и др.
    Тунгусскими чертами рисуется и внешний облик героев хосунных сказаний. Они носили косы, татуировались — прошивали сухожильными нитками узоры на лицах, надевали расшитый бисером и подшейным оленьим волосом нагрудник, который давал знать о достоинстве героя.
    Каждый хосун имел разнообразное оружие: сложный лук (алана) с костяными врезками-упорами, обмотанный сухожильными нитками, оклеенный берестой; двузубые, ножевидные и долотовидные стрелы; колчан; «батыю»—длинный массивный однолезвийный нож на метровом древке, а также обычный нож. Эти предметы вооружения, упоминающиеся в сказаниях, встречаются и в погребальном инвентаре XVIII в. в надземных погребениях на столбах, сохранившихся в глухих местах по Оленеку, Анабаре, в низовьях Лены.
    В этой связи возникает вопрос, не являются ли хосунные сказания простым переводом тунгусских преданий об Уроне и Унгковуле на якутский язык? На это следует ответить отрицательно.
    Северные якуты, восприняв тунгусские исторические предания, переработали их. Отдельные мотивы получили дальнейшее развитие. Естественно, что эти сказания теперь воспринимаются ими как свои. Заметим также, что в фольклорный фонд северных якутов не вошли наиболее характерные тунгусские предания о родовых междоусобицах, хотя и они оказали влияние на формирование хосунных сказаний. Столкновения между тунгусскими родами едва ли могли удивить якутов-переселенцев. Таких происшествий в то время было достаточно среди самих якутов. Сказания, получившие распространение среди северных якутов, отражали эпохальные для северо-запада Якутии события, связанные с большими перемещениями и борьбой отдельных этнических групп.
    Значительное влияние на хосунные сказания оказали воспоминания и впечатления, связанные с включением Якутии в состав Русского государства: обложение ясаком, установление элементарного государственного правопорядка, прекращение кровавых междоусобиц. Характерно, что большинство сказителей из среды северных якутов и эвенков свои повествования о хосунах так или иначе увязывают с событиями XVII-XVIII вв. Возможно, в связи с этими позднейшими событиями герои хосунных сказаний приобрели имена предводителей оленекских и есейских тунгусов XVII в., прославившихся во время становления Мангазейского и Якутского воеводств. В документах XVII в. мы встречаем имя Узона (Урона) — одного из знатных людей из числа оленекских тунгусов, взятого в плен есейскими тунгусами и выкупленного своими сородичами. Из-за него едва не вспыхнуло большое сражение, предотвращенное Семеном Дежневым. Упоминается и имя Онковуль (Юнгкээбил).
    Заслуживает внимания и то, что во многих хосунных сказаниях выступает пленный русский — нюча. В нашем распоряжении имеются документы, свидетельствующие о том, что тунгусам действительно иногда случалось захватывать в плен русских промышленников и казаков. Возможно, конечно, что образ пленного русского возник в сказаниях в результате переосмысления образа пленного якута или юкагира. Такое предположение было выдвинуто Б. О. Долгих, встретившим в нганасанских преданиях упоминание работника или лекаря Нюхоя. В восточных ламутских говорах этим термином обозначаются якуты.
    Нельзя не видеть, что в якутской среде хосунные сказания приобрели и некоторые черты, характерные для якутского фольклора: иносказательные завещания, крылатые фразы, воспоминания о знатности и высоком предназначении героя и т. д.
    Обзор эпических сказаний северных якутов позволяет видеть, что в этих сложных своеобразных фольклорных памятниках не только отразились разновременные события, но и прослеживаются различные напластования.
    Столкновения пришельцев с юга — тунгусов с аборигенами Севера — юкагирами стали подосновой нижнеоленекских и нижнеленских сказаний о Юнгкээбиле и Чэмпэрэ. Именно в этих сказаниях обнаруживаются описания обычаев, обрядов, некоторых черт быта, характерных для юкагиров и северо-восточных палеоазиатов.
    Естественно, что реальные воспоминания о самих столкновениях первопришельцев тунгусов с юкагирами оказались размытыми и погребенными под впечатлениями о более близких событиях. Древнейшим пластом оленекско-ленских низовских хосунных сказаний (версия о Юнгкээбиле) являются воспоминания о борьбе некогда тунгусов с юкагирами за обладание богатыми охотничьими угодьями низовий Оленека и Лены.
    В хосунных сказаниях населения верховий Оленека и прилегающих районов (версия о Юрэне), видимо, запечатлены более поздние события: вражда между таежными и тундровыми тунгусами, попытки тундровых тунгусов, а возможно и каких-то самодийских групп, утвердиться здесь в таежных районах. На эти древние пласты хосунных сказаний наслоились тунгусские предания о родовых и племенных распрях.
    Нельзя не видеть и напластований, связанных с приходом русских служилых и промышленных людей, с включением Якутии в состав Русского государства.
    Таким образом, хосунные сказания представляют собой своеобразный многослойный фольклорный памятник. Сопоставление хосунных сказаний с аналогичными по сюжету произведениями древних тунгусов, нганасан и долган убеждает в том, что формирование этих сказаний происходило на огромной территории в разных этнических группах, так или иначе участвовавших в борьбе за освоение бассейна Оленека и нижней Лены.
    Ценность же хосунного эпоса с чисто фольклористической точки зрения заключается в том, что в нем явственно проступают особенности раннего этапа формирования героического эпоса вообще. Но изучение этой проблемы выходит за рамки нашей статьи.
--------------
    1 Васильев В. Н. Тунгусские предания — ЖС, 1908, вып. I, с. 352-370; 1909, вып. II, с. 90-100.
    2 Ксенофонтов В. Г. Ураангхай-сахяляр, т. I. Иркутск, 1937, с. 490-556.
    3 Окладников А. П. Исторические рассказы и легенды нижней Лены. — «Сборник МАЭ», 1949, т. XI, с. 73-109.
    4 Рукопись хранится в АИЭ.
    5 Исторические предания и рассказы якутов, ч. 1. М. - Л., 1960, с. 105-111.
    6 Попов А. А. Материалы по родовому строю долган. — СЭ, 1954, № 6, с. 113-121.
    7 Сборник материалов по эвенкийскому (тунгусскому) фольклору. Л., 1936; Исторический фольклор эвенков. М. - Л., 1966, с. 306-315.
    8 Долгих Б. О. Легенды и сказки нганасан. Красноярск, 1938.
    9 Ксенофонтов Г. В. Указ. соч., с. 189.
    10 Житель Кирбейского наслега Оленекского района М. Харитонов следующим образом объяснил нам значение слова «хосун»: «В старину были сильные люди, большие охотники. Они догоняли диких оленей на тутах (лыжи, подбитые камусом). Охотились они только тремя стрелами, а добывали так много, что каждый прокармливал семь семей. Таких людей называли хосуны». На нашу просьбу рассказать о хосунах Ф. Герасимов (Оччутов) 65 лет из пос. Джелинда Оленекского района ответил: «Среди четырех джелиндинских родов, когда сюда пришел Угулятский род, были выдающиеся люди. Их очень уважали и называли хосунами. Они славились своей охотой. В роду Чорду был Эбенча-хосун и его сын Чохума-хосун. Говорят, у них было ружье-кремневка. За ними тянулось десять чумов. Всех они прокармливали. Оба отличались быстротой бега и догоняли осенних тугутов после смены шерсти (самые проворные олени)».
    11 Якуты называют северное сияние «юкагир уота», т. е. «юкагирские огни», а долганы — «юнгкээбил уота», т. е. «огонь Юнгкээбила» (Ксенофонтов Г. В. Указ. соч., с. 490-495).
    12 Ксенофонтов Г. В. Указ. соч., с. 490-495.
    13 Ксенофонтов Г. В. Указ. соч., с. 490.
    14 Полевые материалы автора. Запись 1944 г., пос. Оленек.
    15 Полевые материалы автора. Запись 1943 г., пос. Оленек (ЛИЭ).
    16  Ксенофонтов Г. В. Указ. соч., с. 490, 494.
    17 Там же, с. 497.
    18 Там же, с. 508.
    19 Окладников А. П. Исторические рассказы и легенды нижней Лены, с. 79.
    20 Долгих Б. О. Происхождение нганасанов. — В кн.: Сибирский сборник, I. М. - Л., 1952, с. 72-86.
    21 История Якутской АССР, т. I. М.—Л., 1955, с. 228—293.
    22 Гурвич И. С. Этническая история северо-востока Сибири. М., 1966, с. 14.
    23 Запись сделана учителем Оленекской школы М. Жирковым на якутском языке со слов Д. Соломонова, 23 лет, в пос. Оленек в 1942 г. Перевод М. Жиркова. Архив автора. Этноним «маят» восходит к самоназванию одного рода тундровых эвенков XVII в. — Вонядыр. Об этом см. ниже
    24 Д. П. Соломонов, сам интересовавшийся фольклором, предоставил нам другие записи легенд об Юрэне. По одной версии, юноша-мститель вошел в доверие к Махан-Мехче, стал его слугой и ночью убил его и разогнал род Маят; по другой — юноша-победитель после возвращения в свое стойбище погиб в схватке с медведем.
    25 Записано учителем Оленекской школы Н. Петровым со слов С. Д. Христофорова в 1942 г. (Архив автора статьи. Далее все ссылки на этот архив.) Близкий вариант предания о маятах был записан Г. В. Ксенофонтовым от информатора, слышавшего это предание на оз. Есей. Пришедших на Оленек маятов было так много, что шерстинок на шкуре черного оленя не хватило бы, чтобы их пересчитать. Маяты пытались истребить местных жителей. Преследуя одного охотника, они наткнулись на сто самострелов, от этого погибло сто человек. В перестрелке с местными витязями, закованными в латы, все маяты погибли (Ксенофонтов Г. В. Указ. соч., с. 547-548).
    26 Записано от X. Федорова по-якутски в пос. Оленек в 1945 г.
    27 Записано автором со слов Д. Соломонова по-русски в пос. Кирбей в 1944 г.
    28 Записано автором со слов А. Спиридонова, 70 лет, в пос. Саскылах Анабарского района в 1944 г.
    29 Записано по-русски со слов А. Николаевой в пос. Чкалов в 1943 г.
    30 Долгих Б. О. Происхождение нганасанов, с. 24.
    31 Там же, с. 33.
    32 Колониальная политика Московского государства в Якутии в XVII в. Л., 1936, с. 245-246; Гурвич И. С. Этническая история северо-востока Сибири, с. 45; Долгих Б. О. Происхождение нганасанов, с. 33.
    33 Долгих Б. О. Происхождение нганасанов, с. 33.
    34 Ксенофонтов Г. В. Указ. соч., с. 523-525.
    35 Там же.
    36 Исторические предания и рассказы якутов, ч. 1, с. 109-111. 1
    37 Со слов М. Г. Григорьева, 72 лет, в 1944 г.
    38 Ксенофонтов Г. В. Указ. соч., с. 493-498.
    39 Со слов Н. Спиридонова, 70 лет, в 1945 г.; ему подсказывали отдельные эпизоды слушатели.
    40 Окладников А. П. Исторические рассказы и легенды нижней Лены, с. 75-79.
    41 Со слов И. Кириллова, 42 лет, Кирбейского наслега Оленекского района, 1944 г. Вариант был записан Г. В. Ксенофонтовым (указ. соч., с. 543-545).
    42 Стрелов Е. Д. Акты архива Якутской области. Якутск, 1916, с. 51, 61, 104.
    43 Запись автора статьи в пос. Кирбей Оленекского района в 1944 г.
    44 Записано автором статьи от М. Григорьева, 72 лет, в пос. Оленек в 1944 г.
    45 Попов А. А. Материалы по родовому строю долган, с. 118.
    46 Окладников А. П. Исторические рассказы и предания. — «Сб. МАЭ», 1949 XI Тексты 7-9 (с. 81-82), 43 (с. 98), 52 (с. 101) и др.
    47 Исторический фольклор эвенков, с. 17.
    48 Там же, с. 312-316.
    49 Сборник материалов по эвенкийскому (тунгусскому) фольклору, с 91.
    50 Там же, с. 92.
    51 Ксенофонтов Г. В. Указ. соч., с. 503-504.
    52 Долгих Б. О. Легенды и сказки нганасан, с. 24-39.
    53 Там же, с. 40-48, 84-89.
    54 Там же, с. 72-84.
    55 Ксенофонтов Г. В. Указ. соч., с. 274.
    56 Там же, с. 277.
    57 Там же.
    48 Ксенофонтов Г. В. Указ. соч., с. 294-296.
    49 Долгих Б. О. Происхождение нганасан, с. 67.
    50 Исторический фольклор эвенков, с. 17.
    /Этническая история и фольклор. Москва. 1977. С. 86-112./



    И. С. Гурвич
                                             СЕВЕРНЫЕ  ЯКУТЫ  И  ДОЛГАНЫ
    Включение Восточной Сибири в состав русского государства повлекло за собой значительные изменения в традиционной культуре коренного населения, большие перемещения, а в ряде случаев привело к сложению новых этнических образований. Скупые документальные источники позволяют в известней степени осветить историю формирования таких общностей, контактных групп, возникших в областях со сложным этническим составом.
    Как известно, северо-запад Якутской АССР — бассейны рек Анабары, Оленека, Нижней Лены — в настоящее время осваивают северные якуты-оленеводы, по хозяйству и облику традиционной материальной культуры более близкие к эвенкам, чем к своим сородичам — якутам-скотоводам.
    На Таймыре наиболее многочисленную группу коренного населения составляют долганы — тюркоязычная народность.
    В XVII в., когда русские служилые и промышленные люди проникли в низовья Енисея, на Оленек и в низовья Лены, этих общностей еще не существовало. Судя по русским документам первой половины XVII в., отпискам о проведывании новых земель, ясачным спискам и книгам, этнический состав обширной области между Леной и Хатангой был совсем иным — по просторам тундры и лесотундры кочевали тунгусы-эвенки, на западе они соприкасались с самодийскими, а на востоке — с юкагирскими племенами (Долгих, 1960, 442-462; Гурвич, 1966, 33, 39-41; Парникова, 34-36).
    Трансформация этнического состава населения в этом регионе, формирование новых этнических образований представляют значительный интерес для понимания этнических процессов, происходивших в Восточной Сибири после вхождения ее в состав Русского государства.
    Цель этой статьи — обобщить имеющиеся материалы и специальные исследования, посвященные этим вопросам.
    С населением интересующего нас региона русские служилые и промышленные люди столкнулись в начале XVII в. Таймыр, восточные притоки Енисея, бассейн р. Хатанги вошли в состав Мангазейского воеводства. В первые три десятилетия XVII в. здесь для сбора ясака была выстроена цепь зимовий. В Пясидское, или Авамское, зимовье, на р. Хети, а затем на Аваме платили ясак тунгусы, сблизившиеся с самоедами — тидирисы, а также часть самодийского племени тавгав, другая часть его кочевала и платила ясак на Анабаре. В 1634 г. образовалось Есейское, или Хатангское, зимовье. Здесь платило ясак тунгусское племя Воняды, или вонядыри, состоявшее из шести родов. Ваняды осваивали приток р. Хеты — Котуй. Далее на восток, на территории Якутского воеводства, в бассейнах верхнего течения Анабары кочевали тунгусы-синигиры (они появлялись и на Оленеке), а в бассейне р. Оленек — азяны, или адяны (они заходили на Лену и подкочевывали к оз. Есей). Следует сказать, что впервые с этих тунгусов ясак был взят мангазейскими служилыми людьми. В ясачной книге Мангазейского уезда за 1732 г. (1623-1624 гг.) имеется упоминание о сборе ясака с оленекских тунгусов. «В нижней Тунгусске реке в Пендинском зимовье с новых людей с Оленьей реки род Ачаны девять человек платили по пяти соболей» (ААН, ф. 21, оп. 4, д. 24, л. 23). Однако ясачное зимовье на Оленеке было выстроено в 1633 г. якутскими служилыми людьми. Как известно, морским путем в 1637 г. на р. Оленек со стороны Лены первым проник устюжанин Елисей Юрьев (Буза) (Фишер, 372-373).
    Относительно подробные данные имеются и о расселении восточных соседей Азянов, ленских тунгусах. Для сбора с них ясака было, учреждено три зимовья: Столбовское (1638 г.), Жиганское (1632 г.) и Усть-Вилюйское (1634 г.). В Столбовское платили ясак члены Кумкагирского и Нимчанского родов. Здесь же появлялись и тунгусы-калтакули, кочевавшие южнее. В Жиганском зимовье местными тунгусами значились жиганы, или эдигены, — они промышляли по обеим берегам Лены, заходили в верховья Оленека.
    По Лене, между устьями Вилюя и Алдана, обитали тунгусы, долганы и кумкагиры, платившие ясак в Усть-Вилюйское зимовье. По мнению Б. О. Долгих, основанному на анализе родовых наименований ленских тунгусов, они, за исключением жиганов, составляли единое племя Долган.
    Следует отметить, что в низовьях Лены жили не только тунгусы. Здесь, видимо, появлялись юкагиры — яндыри. Как показал на основе ряда этнографических свидетельств. Б. О. Долгих, территория между Хатангой и Яной незадолго до прихода русских осваивалась палеоазиатскими племенами, близкими к юкагирам (Долгих, 1952, 72-86).
    Наконец, в низовьях Лены в 1630-х годах были и якутские поселения. Хотя вопрос о том, жили ли якуты в низовьях Лены до прихода русских, не может считаться окончательно решенным, мы все же склоняемся к мнению Б. О, Долгих, считавшего, что такие поселения существовали. На устье р. Молоды, как он показал, было поселение жиганских якутов, причем никаких свидетельств о том, что они не считались местными, нет. В середине XVII в. на Лене было уже три якутских поселения — в Сиктяхе, Столбах и около Жиганска.
    Следующая таблица показывает численность отдельных родоплеменных групп, осваивавших район между Хатангой и Леной.

    Однако в район расселения упомянутых в таблице родоплеменных подразделений заходили и подолгу жили, судя по документам, отдельные семьи и группы из соседних тунгусских племен. Среди плательщиков ясака в перечисленных выше зимовьях упоминались боягиры, догочагиры, нюрилицы, чапогиры, буляши и др. С учетом этих временных жителей, принимая во внимание также возможный неполный охват всего населения ясачным платежом, можно думать, что всего между Хатангой и Леной кочевало около 3500 чел. В этническом отношении это население подразделялось на несколько групп. Восточные «самоеды» составляли около 430-500 чел., якуты — около 130— 150 чел., тогда как тунгусы представляли основную массу населения — 2500-3000 чел. Однако собственно тунгусоязычное население не было единым. Западную часть интересующего нас региона занимали тунгусы с типично тунгусскими родовыми наименованиями, тогда как восточную осваивали роды с наименованиями, совпадающими с наименованиями охотских тунгусов-ламутов.
    Образование на крайнем северо-западе Якутии и в сопредельных районах Мангазейского уезда своеобразного стыка разных этнических элементов было далеко не случайным явлением. Сказочно богатые промысловые ресурсы этого региона привлекали к нему население тайги и тундры.
    Здесь обитала самая крупная популяция диких оленей, в изобилии водилась водоплавающая дичь и было множество озер с рыбой ценных пород. Ареалы расселения самодийских и юкагирских племен, узкий коридор между ними, образованный тунгусами, позволяют полагать, что прямые контакты между самодийцами и юкагирами были разорваны тунгусами незадолго до прихода русских. Следует отметить, что в начале XVII в. низовья Лены и Оленека были единственным районом, где тунгусы выходили на побережье Ледовитого океана.
    В первой половине XVII в. в жизни местных племен, в соотношении этнических элементов Ленско-Хатангского края произошли глубокие изменения. Привлечение коренного населения этого региона к добыче соболей, уплате ясака, судя по имеющимся данным, не вызвало в начале XVII в. каких-либо больших военных столкновений. Тунгусы, самоеды, видимо, и сами стремились войти в контакт с пришельцами, получить нужные им товары, такие, как котлы, иглы, топоры, ножи, бисер и т. д. Однако добыча пушнины требовала приложения значительных сил и времени, и, вероятно, хозяйственный цикл населения между Хатангой и Леной уже в первой половине XVII в. несколько изменился. Строительство зимовий, жестокая система аманатов — заложников, вызвали значительные этнические перемещения. Из низовий Анабары на запад откочевали тавги, к Столбовскому и Жиганскому зимовьям к 1650-м годам перестали подходить юкагиры. Район между Хатангой и Леной стал в этническом отношении более однородным. Однако это не способствовало прекращению междоусобных столкновений. В 1640-х годах оленекские и анабарские тунгусы азяны и синигиры совершили ряд походов на реки Котуй и Хету против своих западных соседей вонядырей и боягиров. Они подступали и к русским зимовьям на Анабаре и Есее. Только в одном набеге в 1640 г. они перебили десять ясачных людей Есейского зимовья, разграбили их имущество (ААН, ф. 21, оп. 4, д. 21, л. 204). Восточные тунгусы, по-видимому, пытались отвоевать охотничьи угодья у своих западных сородичей. Близость границы между Мангазейским и Ленским (Якутским) уездами, вражда между мангазейскими и якутскими служилыми людьми усугубляли кровавые столкновения и борьбу между тунгусскими родами.
    Неурядицы первых лет после включения в состав Якутского уезда рек Оленека, Нижней Лены, несомненно, сказались на численности населения. Однако основной причиной резкого сокращения численности тунгусов между Хатангой и Леной явились эпидемии оспы. От нее в 1652-1653 гг. погибло в Оленекском зимовье, если судить по уменьшению числа плательщиков ясака, около 80% населения. Производившийся после оспы сыск «сколько у ково у каково роду осталось» показал, что у каждого аманата в живых осталось всего по 2-3 чел. плательщика ясака, хотя до эпидемии значилось 20-40 мужчин (Гурвич, 1966, 42). Конечно, часть плательщиков ясака и членов их семей просто «разбежалась», т. е. откочевали к другим зимовьям. Учитывая это, можно полагать, что в этом зимовье численность населения сократилась с 450 до 160-180 чел.
    В Столбовском зимовье погибли все кумкогиры, от Нимчанского рода осталось всего около 15 чел. обоего пола (Долгих, 1960, 463). В Усть-Вилюйском зимовье осталось в живых около 50 чел. долганского рода и около 40 — кумкагирского. Полных данных о последствиях эпидемии по Жиганскому зимовью у нас нет, но следует полагать, что и здесь эпидемия произвела не меньшие опустошения. Известно лишь, что в 1652 г. умерли от оспы 26 чел. ясачных плательщиков (Долгих, 1960, 456). В целом можно полагать, что в бассейне Нижней Лены население уменьшилось не менее чем в два раза. Эпидемия оспы, судя по изменениям численности ясачных плательщиков Мангазейского уезда, почти не затронула его население. Это позволило западным тунгусам свести счеты со своими давними врагами — азянами. При поддержке мангазейских служилых людей вонядыри в 1653 г. совершили ответный поход на Оленек. Часть оленекских семей была уведена в плен, имущество их разграблено. Набеги есейских тунгусов на оленекских совершались и в последующие годы.
    В челобитной оленекских тунгусов 1667 г. сообщалось, что с 1652 г. енисейские тунгусы-вонядыри, боягиры убили у них более 70 чел. и вытеснили их в приморскую тундру (Гурвич, 1966, 43).
    Северные якуты. Обезлюдевшие после оспы районы северо-запада Якутии стали постепенно заселяться якутами. Уклоняясь от ясачного гнета, они еще в 1630-х годах устремились в бассейн Вилюя, стали уходить на Яну. Самое раннее упоминание о якутах-переселенцах в низовьях Лены относится к 1638 г. На устье Молоды вместе с оленекскими тунгусами заплатили ясак 32 чел. якутов (Долгих, 1960, 456). В 1652 г. якуты числились в Столбовском зимовье как плательщики ясака (там же, 450). После оспенной эпидемии 1653 г. в Жиганском зимовье ясак платило всего 12 тунгусов и 148 пришлых якутов (там же, 454). Следовательно, здесь было около 50 тунгусов и около 600 якутов. В 1660-х годах якуты стали преобладающим этническим элементом в низовьях Лены. Небольшими группами, отдельными семьями, они стали перебираться и далее на запад. Уже в 1669 г. жиганский приказчик жаловался, что ясачные якуты с женами и детьми (около ста человек) ушли на Оленек и ясак не заплатили (Гурвич, 1950, 16). С 1678 г. якуты начали упоминаться в ясачных книгах Оленекского зимовья (Гурвич, 1966, 44). В этом году здесь заплатило 20 ясачных якутов. С 1678 г. якуты стали постоянными плательщиками ясака на Оленеке (там же).
    В низовьях Лены и Оленека, в лесотундре и тундре якуты-переселенцы пытались укрыться от податного гнета, притеснений со стороны тайонов, спастись от голода. Как сообщали сами служилые люди, якуты бежали на север «от разорения ясачных сборщиков» (Парникова, 50).
    Показательны и такие челобитные (жалобы) тайонов: «В прошлом, — писалось в одной из них, — в 160 г. (1651-1652. — И. Г.) убежал у меня, сироты твоего, холоп мой Булдуну и з женою своею и з детьми своими в Жиганы» (Токарев, 205). «Во 186-м году (1682 г. — И. Г.), — жаловался некий Иденгичко Дексиев из Мегинской вол., — збежали от меня, холопа твоего, холопи мои Курдюгако да Кутерко Санины дети, да Гунутко Кахтынь, да Курдюжескова жена Кебеско Каетики дочь, и ныне оне живут в Жиганах» (КПМГЯ, 215).
    Переселенцы, несомненно, представляли собой низы якутского общества. На севере они переходили к промысловому хозяйству, охотились, рыбачили и нередко поселялись среди местных тунгусов. По «памятям», направлявшимся из Якутска в Жиганское и Оленекское зимовья, беглых разыскивали и иногда возвращали обратно (КПМГЯ, 121, 191 — 195, 216). Однако эта участь постигла немногих.
    Как показывают именные ясачные книги Оленекского и Жиганского зимовий, большинство якутов-переселенцев принадлежало к «подгородним» якутским волостям — Кангаласской, Батулинской и др. Они представляли собой крайне подвижный элемент: в случае плохого улова рыбы, неудачной охоты на диких оленей якуты меняли место жительства.
    В 1670-1680 гг. на северо-западе Якутии и в восточной части Мангазейского у. также наблюдались значительные передвижки тунгусов. В низовьях Лены были зарегистрированы несколько семей ламутов-эвенов (ЦГАДА, ф. 1177, оп. 4, кн. 1393, л. 29, 55). Большая группа западных тунгусов продвинулась в бассейн р. Оленек в 1682 г. Это было связано с восстанием ясачных людей, приписанных к Есейскому зимовью (КПМГЯ, 245-246). Перебив гарнизон за злоупотребления и жестокости, тунгусы перекочевали в Якутский у. к Оленекскому зимовью. Число плательщиков ясака здесь резко возросло. В 1684-1786 гг., судя по размерам ясачного сбора, в бассейне р. Оленек кочевало около 450 чел., т. е. население почти утроилось (ЦГАДА, ф. 214, д. 736, л. 535; д. 975, л. 65). Есейские тунгусы, обосновавшиеся здесь, принадлежали к Вонядырскому, Киларскому, Чапагирскому и Боягирскому родам. Неудовлетворенные промысловыми угодьями Оленека, есейские тунгусы пытались охотиться на Лене в районе Жиганска (ЛОИИ, карт. 36, стб. 2, л. 5). Однако и здесь они не прижились. В 1691 г. по челобитью аманатов из числа есейских тунгусов они были переселены обратно на свои прежние угодья и стали платить ясак в Есейское зимовье (ЛОИИ, карт. 44, стб. 4, л. 16-17). Видимо, перекочевка западных тунгусов в бассейны Оленека и Лены способствовала примирению коренных тунгусов азянов и синигиров с вонядырями. Вражда между этими родами прекратилась.
    Частные перекочевки тунгусов в 1670-1680-х годах не вызывали каких-либо военных столкновений. Тунгусы, кочевавшие на северо-западе Якутии и в районе Есейского зимовья, представляли собой потомков разных родов из разных районов, в значительной мере перемешавшихся между собой.
    В 1689-1692 гг. население северо-запада Якутии вновь очень пострадало от оспы. В 1693 г. в Оленекском зимовье значилось 68 ясачных плательщиков, а к платежу явилось всего 47, в Жиганском было 306 ясачных плательщиков — явился 171 (ЦГАДА, ф. 214, кн. 1049, л. 581). По сообщению жиганского приказчика Кривогорницына, от оспы здесь умерло 120 ясачных людей (там же, л. 574). Однако, как выяснилось позже, умерло 43 ясачных плательщика (ЛОИИ, карт. 44, стб. 12, л. 19-20). Спасаясь от эпидемии, якуты и тунгусы покидали свои охотничьи угодья и уходили в дальние земли в глубь тундры, где они надеялись укрыться от болезни. Разбежавшихся казаки искали на Оленеке, Анабаре. Таким образом, эпидемия вызвала новые крупные перемещения населения в самом северо-западном регионе и ускорила перемешивание различных групп. Следует отметить, что оспа уменьшила, но не приостановила приток якутов на север. Численность плательщиков ясака к концу века почти восстановилась за счет «сошлых», т. е. вновь появившихся якутов.
    В XVII в., помимо тунгусов и якутов, тундровые и лесотундровые просторы между Хатангой и Леной осваивали русские. В 1640 - 1650-х годах, как свидетельствуют оброчные и явчьи книги, на Оленеке и Анабаре находилось около 150 чел. промышленных людей, а в более доступном районе, в низовьях Лены — около 450 (Гурвич, 1963, 71—91). Эти русские, преимущественно поморы — устюжане, усольцы, белоозерцы, мезенцы — были временным населением. Многие из них после нескольких удачных промысловых сезонов возвращались на родину. Промышленники, как правило, жили обособленно, в глухих местах, богатых соболем. Все же пребывание такого значительного числа русских — фактически чуть ли не на каждого плательщика ясака приходился один промышленник — не могло не сказаться на местном населении. Можно полагать, что часть местных женщин стала женами или наложницами пришельцев.
    В конце XVII в. низовья Лены, Оленека стали привлекать русских посадских людей из Якутска не своими пушными богатствами, а рыбными. В 1670-1680-х годах с русских, проживавших семьями в низовьях этих рек, стали собирать оброк, в документах встречаются упоминания о казачьих женах и детях. Видимо, русские составляли здесь какое-то местное промысловое население. В 1690-х годах в Жиганском зимовье платили подати около 10 чел. посадских и «гулящих» людей. Следовательно, всего здесь было не менее 40 чел. русских, не считая 8-12 семей служилых людей. Посадские, промышленные и «гулящие» люди жили также на Хете и Хатанге. Если судить по имеющимся данным на начало XVIII в., то здесь было около 30 семей, т. е. 120 чел. русских (Александров, 71). Таким образом, к концу XVII в. по этническому составу население между Хатангой и Леной состояло из трех этнических компонентов — якутов, тунгусов и русских.
    Якуты численно преобладали в низовьях Лены, значительную часть населения они составляли и на Оленеке. К концу века якуты стали в этом районе постоянными жителями. Тунгусы состояли из немногих потомков местных родов и значительного числа пришлых из разных родов. Русское население, очень малочисленное, жило оседло в низовьях рек.
    В первой половине XVIII в. низовья Лены и Оленека продолжали усиленно пополняться якутами-переселенцами. Однако этот процесс протекал очень неравномерно. В 1702 г. население низовий Оленека постиг жестокий голод в связи с неудачным весенним и осенним промыслом диких оленей. Значительная часть якутов ушла на Анабару и дальше на запад (ЦГАДА, ф. 1177, оп. 2, стб. 162, л. 3, 10). Однако спустя несколько лет якуты стали вновь появляться здесь для промысла. Резко увеличилось число пришлых якутов в 1710-1712 гг. (Долгих, 1960, 454). Большинство «новиков», т. е. новых ясачных плательщиков якутов, происходили из подгородных улусов. Об этом свидетельствуют следующие записи в окладных ясачных книгах: «Кусенек да Турак в 1718 г. сошли в Жиганское зимовье», «Сиктах в 1720 г. сошел в Жиганское зимовье» (Парникова, 60) и т. д. Сплав по Лене был сравнительно легким способом проникновения на Север.
    Число «сошлых» якутов в Оленекском и Жиганском зимовьях нередко превышало число старожилов. Так, в 1717 г. в Жиганске появилось 133 пришлых якута, а в Оленекском зимовье — 134. В 1721 г. всего в обоих зимовьях было зарегистрировано 408 сошлых якутов и тунгусов (Гурвич, 1966, 85). Ознакомление с ясачными книгами показывает, что в низовьях Лены и Оленека появились не только подгородние якуты, но и якуты из Бутальского, Средне-Вилюйского и других зимовий. Платившие в Оленекском и Жиганском зимовьях «новики»-якуты не всегда оседали здесь, многие возвращались в родные улусы или уходили далее на запад. В начале XVIII в. на Хатанге и Хете было около 60 чел. якутов (Долгих, 1963, 117). К середине века численность якутского населения в низовьях Лены и на Оленеке, видимо, удвоилась.
    Якуты, осваивавшие этот район, использовали в качестве транспортных животных собак (КПМГЯ, 120-122). В начале XVIII в. многие из якутских хозяйств перешли к оленеводству. Харитон Лаптев, обследовавший берега к западу от Лены в 1739 г., указал, что в бассейне р. Оленек кочуют оленные якуты и тунгусы. На Лене на помощь его отряду приезжали оленные якуты и тунгусы.
    Лишь в самом устье Лены и на островах около проток, по наблюдению X. Лаптева, жили новокрещеные якуты, использовавшие зимой, так же как и русские промышленники, ездовых собак (ЦГА ВМФ, ф. 216, оп. 1, д. 32). Таким образом, в начале XVIII в. в области хозяйственной деятельности якуты уподобились тунгусам, а в низовьях рек — русским промышленникам.
    Третья ревизия 1761 г. и перепись, произведенная Первой ясачной комиссией, дали впервые подробные данные о численности якутов, обитавших в Жиганском окр. К этому времени в Жиганском улусе якуты были сведены в наслеги, или наслежные роды, такие, как Первый и Второй Батулинский, Туматский, Кангаласский, Первый, Второй и Третий Хатыгынский. В них значилось 605 мужчин, т. е. всего около 1200 чел. (Гурвич, 1966, 88).
    По ревизии 1795 г., в Жиганском округе было 1133 мужских душ. Из них 212 значилось в тунгусских родах Кюпском и Эжанском. Следовательно, всего якутов и объякученных тунгусов здесь было не менее 1800 чел. (Гурвич, 1966, 91). Судя по ревизским сказкам 1782 г., якутские роды представляли собой сложные образования, состоявшие из якутских и якуто-тунгусских семей. В Кангаласском наслеге у якутов были жены, взятые «в промен за сестру» или какую-нибудь другую родственницу из Эжанского, Кюпского, Долганского и Лалыгирского родов. Тунгуски составляли здесь одну треть всех женщин (там же, 89).
    Значительные перемещения в этот период происходили и среди тунгусов. В начале XVIII в. низовья Оленека и Лены продолжали привлекать тунгусов с Алдана, Вилюя и Хатанги.
    Во втором десятилетии из Туруханской вол. вновь на Оленек перешли, перебив служилых людей на Хете, члены Вонядырского рода, значившегося тогда уже Моядыльским. В 1721 г. на Оленеке платили ясак 51 чел. из этого рода, т. е. 200 чел. (Долгих, 1960, 32). Здесь появились нюрюмняли и боягиры. Напротив, часть тунгусов-бетильцев из Оленекского зимовья в, первой трети XVIII в. откочевала на Алазею.
    Ко времени работы Первой ясачной комиссии 1767 г. тунгусы северо-запада Якутии были объединены, так же как и якуты, в три наслежных рода. В Эжанский род вошли переселенцы с Алдана и немногочисленные члены бывшего Азянского рода, в Кюпский — переселенцы из Тонторского и Бутальского зимовий, перешедшие в низовья Лены в начале XVIII в., в Бетильский род вошли потомки синигиров, тунгусов из Усть-Вилюйского зимовья. В этих родах значилось около 300 мужских душ (Гурвич, 1966, 68).
    Потомки местных тунгусских родов вошли частично в Хатыгынскую и Кангаласскую волости. Новое административное деление не сразу сплотило отдельные подразделения тунгусов.
    Наш обзор этнического состава населения Северо-Западной Якутии был бы неполным, если бы мы не коснулись еще одного этнического компонента. В устье Оленека в 1730 - 1740-х годах существовало селение русских промышленников, состоявшее из 12 семей (Соколов, 292). Заимки русских были и в Хатангской губе. Как отметил Харитон Лаптев, посетивший в 1741 г. низовья Оленека, русские старожилы сблизились с якутами, имели жен из числа новокрещеных якуток (Берг, 22). По ревизии 1795 г., русских в низовьях Оленека и Лены было 36 мужских душ (ЦГА Я АССР, ф. 52, оп. 1, д. 1, л. 5).
    Таким образом, в XVIII в. в этом районе три этнические группы населения — якуты, тунгусы и русские — в значительной мере сблизились между собой. В связи с численным преобладанием якутов в бассейнах Нижней Лены и Оленека, видимо, в значительной мере распространился якутский язык.
    По существу, к концу XVIII в. между Хатангой и Леной уже сложились два этнических ареала: бассейны Оленека и Нижней Лены представляли собой область преобладания якутов и якутского языка, тогда как в бассейнах Хеты и Хатанги было распространено объякученное и сблизившееся с якутами двуязычное население. В XIX в., судя по имеющимся документам, и на Северо-Западе Якутии и в восточной части Туруханского округа усилились перемещения различных этнических групп коренного населения.
    В первой четверти XIX в., вероятно, в связи с резким изменением путей миграций диких оленей и неудачами в отношении промысла рыбы («высокая вода») население Жиганского окр. испытало целый ряд жестоких голодовок. Бедствия отмечались в 1799-1803, 1805-1806, 1812, 1814, 1816-1818 гг. (Гурвич, 1966, 164-166). Члены Бетильского рода, особенно страдавшие от голода, перешли в ведомство Верхне-Вилюйского комиссарства. Несколько их семей перекочевало в Туруханский округ. На запад перекочевала, как показала ревизия 1811 г., и часть хозяйств хатылынцев и кангаласцев — около 140 чел. В Вилюйский округ была перечислена значительная часть семей Хатылинского наслега и Бетюнского рода, кочевавших по Оленску, заходивших на оз. Есей. Северо-запад в эти годы перестал привлекать к себе новых переселенцев. Все же, согласно данным ревизии 1816 г., на северо-западе в Жиганском комиссарстве было 2423 чел. Последующая перепись 1830 г. показала, что население здесь сократилось на 92 чел. Однако в эти годы на территорию Жиганского улуса стали заходить вилюйские оленеводы, те же бетильцы, бетюнцы, хатыгинцы и сблизившиеся с ними члены Шелогонского, Угулятского и Брагатского родов. С учетом этих групп северо-запад Якутии осваивало не менее трех тысяч человек (Гурвич, 1966, 166—174). Однако в официальных документах население Вилюйского окр. Хатыгынского наслега (роды Осогостох, Чорду, Оспёк и др.) значилось бродячими тунгусами с якутским языком, хотя сами себя они считали, судя по генеалогическим преданиям, якутами.
    Большинство генеалогических преданий рисует основателей родов, осваивавших бассейны рек Оленека, Анабары, Нижней Лены, выходцами из центральных якутских улусов. Лишь род Бети признавался информаторами эвенкийско-якутским. Основатель его, некий шаман Мыкал, считался членом тунгусского рода Чапогир. Однако некоторые рассказчики и его называли якутом. Следует отметить, что все информаторы указывали на то, что их предки нередко женились на тунгусках (эвенках). Таким образом, считая себя якутами, они не отрицали и связи с эвенками (Гурвич, 1977, 23-24).
    Есейские якуты, как справедливо отмечал Б. О. Долгих, не являлись потомками населения Есейской вол. XVII в., а были якутами-оленеводами, проникшими в район оз. Есей из бассейна р. Оленек. Об этом говорят генеалогические предания есейских якутов. Хотя есейские якуты значились «вилюйскими тунгусами», сами они себя считали и по существу действительно являлись якутами. Они входили в Бетунский, Катыгинский и Бетильский наслеги и делились на роды. В Катыгинском наслеге были роды Ботулу, Осогостох, Оспёх и Маймага, в Бетунском — род Чорду, а в Бетильском — род Маят.
    Так как, согласно «Уставу об управлении инородцами Сибири», письменное делопроизводство в родах «бродячих», т. е. оленеводов, было отменено, то данных об изменениях в их составе начиная с 1830-х годов вплоть до Первой всероссийской переписи в нашем распоряжении очень мало.
    В середине XIX в. якуты-оленеводы, тунгусы и русские усть-оленекские крестьяне хотя и значились в особых административных единицах, по существу представляли собой единую этническую группу. Господствующим языком здесь был якутский, хозяйство, быт — однотипными. Это обстоятельство подтверждается не только документальными данными, но и прямыми свидетельствами очевидцев. Так, протоиерей Хитрово, долго живший в Жиганском улусе, писал, что на Оленеке и Нижней Лене русские и тунгусы должны быть причислены к якутам, так как «по физиономии, образу жизни, языку и нравам» они во всем слились с ними (Хитрово, 66).
    Материалы Хитрово подтверждаются наблюдениями геолога А. Л. Чекановского, посетившего Оленек в 1874 г. (Чекановский, 332), чиновника Г. В. Карзина (1883, 20), А. Бунге (Бунге, 1895) и Н. Д. Юргенса (Юргенс, 263-264).
    Во второй половине XIX в. северо-запад продолжал пополняться выходцами из Центральной Якутии. В период развития в Ленском крае элементов капиталистических отношений здесь обосновывались отдельные лица из якутов-рабочих, обслуживавших рыбные промыслы, хотя «безбилетных» — беспаспортных и не имевших «видов» на жительство пришлых якутов — жиганские власти высылали в свои наслеги. Переселялись на северо-запад и якуты-подторговщики, обогащавшиеся за счет скупки пушнины у оленеводов и доставки им по спекулятивным ценам товаров из Вилюйского и Якутского округов. На северо-запад продолжали забредать и отдельные семьи кочевых тунгусов — члены Кампагирского и Илимпейского родов.
    Перепись 1897 г. дала подробные сведения о расселении и численности северных якутов-оленеводов и сблизившегося с ними населения (Патканов, 764-765, 778-791, 794-795). В Жиганском улусе в якутских волостях I и II Батулинской, Туматской, I, II, III, IV Хатыгынской, Кангаласской, в Кюпском и Эжанском тунгусских родах насчитывалось 1548 чел. обоего пола. Оленеводы Вилюйского окр. — Бетильский, Бетюнский (Чорду), Хатыгынский (Осогостох), Шелогонский и Брагатский роды насчитывали 1376 чел., с неуказанной родовой принадлежностью числилось 394 чел. обоего пола, а вся численность оленеводов северо-запада Вилюйского округа была 1700 чел. Таким образом, общая численность всей северо-западной группы якутов-оленеводов и сблизившихся с ней якутоязычных тунгусов в конце XIX в. составляла около 3300 чел. обоего пола.
    Этнографическое исследование традиционной  культуры северных якутов-оленеводов показало, что в области производства (оленеводство, охота, отчасти рыболовство) прослеживались характерные тунгусские (эвенкийские) черты. Однако оленеводство из транспортной, подсобной отрасли северные якуты превратили в мясо-шкурную, а вьючно-верховую езду дополнили зимним передвижением на нартах. В материальной культуре, в частности в жилище и одежде, мозаично сочетались эвенкийские, якутские и русские элементы. Все же формы жилища и одежды, связанные с промысловым хозяйством (чум, капорообразные шапки, распашная расклиненная дошка, обувь), восходили к эвенкийским образцам, тогда как праздничные, престижные (шубы на меху, крытые сукном с отложными воротниками, высокие женские шапки с бляхами, рубахи, платья) — к якутским и русским. Воспринятые северными якутами эвенкийские элементы материальной культуры были значительно упрощены (например, из костюма мужчин и женщин исчез передник-нагрудник, якуты-оленеводы не украшали покрышки к чумам и т. д.). В духовной культуре (свадебная обрядность, родильные обряды, фольклорное творчество) якутские особенности явно преобладали.
    Эвенкийские черты проступали в охотничьих обрядах и обычаях, героических преданиях о хосунах и т. д. (Гурвич, 1977, 169-170, 201-213). Таким образом, культура северных якутов-оленеводов — своеобразной этнографической группы якутского народа, представлявшей в этническом отношении многокомпонентное образование, отразила историю длительных взаимовлияний различных этнических элементов, сталкивавшихся на северо-западе Якутии.
    Долганы. Тунгусские роды с названием «Долган» были встречены первыми служилыми людьми, проникшими в бассейн Лены, около устьев Вилюя и Муны.
    В 1677 г. на Оленеке появились 6 ясачных плательщиков-тунгусов Долганского рода из Усть-Вилюйского зимовья (КПМГЯ, 249). С этого времени они стали постоянными жителями на Оленеке. По данным Б. О. Долгих, переселение долган из района устья Вилюя на Оленек происходило между 1658 и 1678 гг. В конце 50-х годов долганы передвинулись в низовья Лены. В этой группе было около 40 чел. (Долгих, 1963, 108-109).
    Члены рода «Долган» кочевали между Леной и Оленеком и, видимо, заходили иногда, так же как и другие группы населения, осваивавшие этот район, в низовья Хеты и Хатанги. Как известно, в конце XVII в. якуты проникли в восточную часть Мангазейского у. В 1694 г. якуты платили ясак на Хете. Здесь было 12 ясачных плательщиков. Из Жиганского зимовья 20 староплатежных якутов перешло на Хатангу (Парникова, 52). В XVIII в. якуты-переселенцы прочно обосновались в этом районе.
    По III ревизии 1761 г., в Туруханском ведомстве было 69 затундренных якутов, т. е. около 280 чел. К концу века их численность возросла до 385 чел. (Долгих, 1963, 117). Вслед за якутами и это ведомство перебралась и часть усть-вилюйских, впоследствии оленекских тунгусов-эвенков, считавшихся родом «Долган». Они входили в Кангалисскую якутскую вол. и, видимо, в середине XVIII в. были двуязычны. Переселение рода «Долган» в Туруханское ведомство было одним из важных начальных этапов формирования народности долган.
    По III ревизии, в составе Есейской вол. Туруханского у. был отмечен «новый род некрещеных тунгусов», В нем значилось 37 ясачных плательщиков. Впоследствии из его членов была образована Долгано-Есейская управа. Это позволило Б. О. Долгих высказать предположение, что «новый род» представлял собой род «Долган» и сблизившихся с ним семей из других оленекских тунгусских родов (Долгих, 1963, 109). К сожалению, у нас нет прямых документальных свидетельств о первом переходе Долганского рода в Туруханский у.
    Вслед за тунгусами из рода «Долган» в конце 1760-х годов из Жиганского окр. перешли в Туруханский окр. и члены будущего рода «Каранто». Так, во время проведения ревизии 1782 г. князец Кангаласской вол. Таракан Такыев сообщил, что «написанные по бывшей в Якутске о ясаке комиссии ясачным 1764 г. Хоританского роду тунгусы Билкича Маганечин с товарищи всего 16 человек с женами и детьми бежали прошлого 1769 г. в Туруханскую волость» (Гурвич, 1966, 90). Кангаласцы вынуждены были платить за них ясак.
    Хоротанский род, по-видимому, и был род «Каранто». Он появился на Таймыре в период между 1769 и 1782 гг. В начале XIX в. род «Каранто» официально назывался Харитоновским родом тунгусов Есейской вол. По данным Б. О. Долгих, в эту группу частично вошли потомки объякученных вонядырей, а возможно, и эдянов (Долгих, 1963, 115—117). Харитоновский род кочевал на Таймыре по р. Боганиде. Члены родов «Долган» и «Каранто» хотя и владели тунгусским языком, были уже якутоязычны. Об этом говорит то обстоятельство, что они были членами Кангаласской якутской вол. Не лишено вероятности и предположение Б. О. Долгих, что в среде долган, так же как и других оленекских тунгусов, были семьи якутского происхождения.
    В самом конце XVIII в. на Таймыр из Якутии вновь ушла значительная группа тунгусов, причисленная к Кангаласскому наслегу. Как сообщал князец этой волости Петр Шадрин, «Эжанского роду тунгусы Лелича Сябягин с товарищи женами и детьми числом всего 72 человека с прошлого 1792 г., а Тимилича Секинчимин сего 1795 г. из наслегу в бегах находятся в Туруханском округе» (Гурвич, 1966, 90).
    Члены этого рода составили впоследствии особый Жигано-Тунгусский род с названием «Эдян». В 1818 г. их было около 100 чел. Такая же численность их сохранялась и при учете 1833 г. В документах Туруханского окр. указывалось, что этот род вышел из Иркутской губ., в данном случае из Якутии. Центр управы этого рода находился между озерами Мелкое, Глубокое и Лама. По мнению Б. О. Долгих, в Жигано-Тунгусский род вошла часть прямых потомков оленекских адянов, представлявших собой ко времени переселения в пределы Таймыра двуязычную якутско-тунгусскую группу (Долгих, 1963, 112-114).
    Последовательное переселение из Жиганского округа в Туруханский на протяжении последних десятилетий XVIII в. значительных групп тунгусов, по-видимому, и способствовало тому, что все они получили впоследствии родовое наименование первой группы переселенцев — «Долган». Переселенцы из Якутии были двуязычны, испытали сильное культурное влияние якутов и, следует полагать, были связаны между собой браками. К концу XVIII в. на Таймыре образовалось значительное якутоязыч-ное население, насчитывавшее около 600 чел. обоего пола.
    Крупную по численности группу представляли собой русские на севере Мангазейского, или Туруханского округа.
    В 1791 г. «за тундрой», т. е. в районе Таймыра, вблизи кочевий долган находились 221 чел. посадских и 106 крестьян. Они, так же как и оленекские русские старожилы, часто вступали в браки с якутами. Можно полагать, что русские старожилы, осваивавшие низовья Хатанги, Хеты в конце XVIII в., были двуязычны. Русские, находившиеся за тундрой, вели оседлое полярное промысловое хозяйство. Основой их благосостояния служили рыболовство и добыча дикого оленя. Транспортным средством им служили ездовые собаки.
    Происходивший в XIX в. процесс слияния различных этнических элементов на северо-востоке Туруханского округа во многом был близок к этническим изменениям на северо-западе Якутии.
    В 1824 г., видимо, в связи с введением в действие «Устава об управлении инородцами Сибири» упоминавшиеся выше роды якутоязычных тунгусов, а также якуты и предки нганасан, приписанные к Есейской вол. (центры ее в XVIII в. находились на оз. Есей и на Хатанге) были в административном отношении разделены на шесть родовых управ. Долганский род вошел в Долгано-Есейскую управу, Донготский — в Долгано-Тунгусскую, Эдяны — в Жигано-Тунгусскую, Харитонов род, или род «Каранто» — в Боганидо-Тунгусскую, якуты — в Нижнезатундренную и предки вадеевских нганасан образовали Вадеевско-Самоедскую управу (Долгих, 1963).
    Следующая таблица показывает численность населения в этих управах.
    Из этого числа, по определению Б. О. Долгих, в 1830-х годах якутский язык был родным для 1055 чел., тунгусский — для 310, а русский — для 320 (Долгих, 1963, 111-112). Можно полагать, что и в культурном облике населения северо-востока Туруханского округа имелось много общего.
    Первое упоминание о народе долган было встречено Б. О. Долгих в ответах, присланных администрацией Енисейской губ. в Академию наук в 1841 г. в связи с подготовкой экспедиции А. Ф. Миддендорфа (Долгих, 1963, 92). Однако термин «долган» как собирательный термин стал упоминаться значительно раньше, в 20-х годах XIX в. Этим, видимо, и объясняется появление управ Долгано-Есейской и Долгано-Тунгусской. Авторы второй половины XIX в., писавшие о населении Севера Красноярского края, упоминали народность «долган», хотя относили к ней разные родовые управы, чаще всего те, в названии которых было слово «долган» (Третьяков, 373). Сами члены рода «Долган» отмечали свое родство с родами «Эдян», «Донгот» и «Каранто» (Попов, 1934, 112, 121). Этническое самосознание этой формирующейся народности даже в XIX в. было весьма неустойчивым. Говоря о своей этнической принадлежности, члены отдельных родов нередко указывали лишь на свое происхождение, хотя осознавали и более широкое этническое единство. Это нашло выражение в мифе о происхождении четырех долганских родов.
    Материалы Всероссийской переписи 1897 г. дают возможность определить общую численность этнических групп, составивших народность «долган». В собственно долганских «родах» было всего 922 чел., но с учетом якутоязычных групп Таймыра — Затундренных якутов (832 чел.), Затундренных крестьян (365 чел.), членов Жигано-Тунгусского рода (87 чел.), Боганидского рода (220 чел.) и кочевавших с долганами части есейских якутов, эвенков II и III Летнего и Илимпийского родов (207 чел.), образовывавших вместе с членами долганских родов единую общность, эта цифра, по существу, утраивалась и достигала 2633 чел.
    Долганы (включая в эту группу сблизившееся с ними население якутоязычных административных волостей), так же как и северные якуты-оленеводы, унаследовали хозяйство аборигенного населения и в известной мере его рационализировали. Традиционная культура долган была подробно изучена и описана А. А. Поповым (Попов, 1931, 210-212; 1932, 1933; 1937, 91-136; 1937а, 147-206). Анализ его материалов позволяет видеть, что в хозяйстве долган отчетливо прослеживаются разные этнические влияния. Так же как и у северных якутов, вьючно-верховая езда на оленях тунгусского типа сочеталась с зимней ездой на нартах самодийского образца. Но в отличие от северных якутов долганы, так же как и ненцы, использовали пастушеских собак.
    В целом промысловое производство долган представляло собой модернизированное под русским, якутским и самодийским влиянием тунгусское хозяйство, приспособленное к специфическим природным условиям лесотундры и тундры Таймыра.
    В материальной культуре складывавшейся долганской народности прослеживались различные этнические влияния. Основным типом жилья был эвенкийский чум, крытый ровдугой или шкурами. Долганы использовали также голомо, якутские юрты (балаганы), русские избы и нартяные чумы — балки (домики на полозьях), заимствованные в XIX в. у русских купцов.
    Промысловая одежда долган в общем восходит к эвенкийскому костюму. Зимой широко использовали сукуи — глухую меховую одежду с капюшоном, видимо заимствованную у самодийцев. Женщины носили шубы якутского покроя. Одежда долган была более яркой и нарядной, чем одежда северных якутов. Здесь, видимо, проявлялась давняя тунгусская традиция. Вся одежда, и праздничная и будничная, расшивалась бисером, украшалась аппликациями из узких полосок цветной ткани.
    Особого внимания заслуживает долганский фольклор. Здесь отмечалось смешение элементов различного происхождения. Долганам были известны якутские олонхо, хосунные предания северных якутов, русские сказки, эвенкийские рассказы. Терминология, связанная с оленеводством, была эвенкийская, названия промысловых животных русские, орудий рыболовства и названия рыб, наименования орнаментальных мотивов — якутские.
    В целом как в материальной, так и в духовной культуре долган обнаруживается больше специфических деталей, чем в культуре северных якутов.
    Таким образом, в середине XIX в. на северо-западе Якутии оформилась своеобразная этнографическая группа северных якутов-оленеводов, а далее на запад, в пределах северо-восточной части Енисейской губ.,— новая особая этническая общность, близкая по типу к народности — долганы.
    Если основным этническим элементом в первой группе были якуты, то в среде долган ядро составляли перешедшие в XVIII— XIX вв. из Якутии объякученные тунгусы (эвенки). Однако значительную роль и здесь играли якуты-переселенцы и якутоязычные русские старожилы. Известное влияние на обособление этой группы, превращение ее в народность оказало то, что она входила в Енисейскую губ. и административно была оторвана от основной массы якутского народа.
                                                                 Литература
    Александров В. А. 1964. Русское население Сибири XVII — начала XVIII в. М.
    Берг Л. С. 1927. История географического ознакомления с Якутским краем. — В кн.: Якутия. Л.
    Бунге А. 1895. Описание путешествия к устью р. Лены, 1881-1884. — Труды // Русская полярная экспедиция в устье р. Лены, ч. 1.
    Гурвич И. С. 1950. К вопросу об этнической принадлежности населения северо-запада Якутской АССР. — СЭ, № 4.
    Гурвич И. С. 1963. Русские на Северо-Востоке Сибири в XVII в. — СЭС, т. V.
    Гурвич И. С. 1966. Этническая история Северо-Востока Сибири. М.
    Гурвич И. С. 1977. Культура северных якутов-оленеводов. М.
    Долгих Б. О. 1952. Происхождение нганасанов. — СЭС, т. 1.
    Долгих Б. О. 1960. Родовой и племенной состав народов Сибири в XVII в. М.
    Долгих Б. О. 1963. Происхождение долган. — ТИЭ, т. 84.
    Карзин Г. В. 1883. О населенных пунктах на Крайнем Севере Верхоянского округа. — Изв. РГО, т. XIX, вып. 1.
    Колониальная политика Московского государства в Якутии. 1936. Л.
    Парникова А. С. 1971. Расселение якутов в XVII — начале XX в. Якутск.
    Патканов С. А. Статистические данные, показывающие племенной состав населения Сибири, язык и роды инородцев. 1912. СПб, т. III.
    Попов А. А. 1931. Поездка к долганам.— СЭ, № 3/4.
    Попов А. А. 1932. Кочевая жизнь и типы жилищ у долган.— ТИЭ, т. XVIII.
    Попов А. А. 1933. Оленеводство у долган.— СЭ, № 4/5.
    Попов А. А. 1934. Материалы по родовому строю долган.— СЭ, № 6.
    Попов А. А. 1937. Охота и рыболовство у долган.— В кн.: Памяти В. Г. Бого-раза. Л.
    Попов А. А. 1937а. Техника долган. — СЭ, № 1.
    Соколов А. 1851. Северная экспедиция 1733-1743 гг. — Зап. Гидрогр. департамента. Мор. м-ва, ч. IX.
    Третьяков П. 1869. Туруханский край. СПб.
    Токарев С. А. 1945. Общественный строй якутов XVII-XVIII вв. Якутск.
    Фишер И. 1779. Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли русским оружием. СПб.
    Хитрово. 1856. Описание Жиганского улуса. — Зап. СО РГО, т. 1.
    Чекановский А. Л. 1875. Оленекская экспедиция. — Изв. РГО, т. XI, вып. 5.
    Юргенс Н. Д. 1885. Экспедиция к устью р. Лены с 1881 по 1884 г. — Изв. РГО, т. XXI, вып. 4.
    /Этническая история народов Севера. Москва. 1982. С. 180-197./





Отправить комментарий