Google+ Followers

пятница, 7 марта 2014 г.

Михась Гарадзецкий. Спецпереселенцы в Алданский район ЯАССР. Койданава. "Кальвіна". 2014.







                                            Прииск Нижне-Сталинск Начало 1930-х гг




     Михась Гарадзецкий
                                                        СПЕЦПЕРЕСЕЛЕНЦЫ
    Немало крестьянских судеб поломала так называемая «сплошная коллективизация», которая проводилось по всей нашей стране в начале 30-х годов. Миллионы более зажиточных крестьян, предприимчивых и старательных хозяев, были раскулачены, чаще без следствия и суда высланы на Север и в Сибирь. Такая судьба постигла и семью журналиста Михася Гарадзецкого, автора этого очерка.
    За свои 65 год много чего довелось повидать, пережить. Как и у каждого человека, было всякое: хватило и лишений, не обходили и радости. Чего было больше, чего меньше - я этого не считал. Не хочу и жаловаться, что жизнь сложилась неуспешно. Каждому свое предначертано, и от этого никуда не спрячешься. Мою же судьбу, как и судьбу моих старших братьев и сестер, во многом предопределило событие, которое произошло 60 лет потому назад. В биографию страны оно вошло под названием «коллективизация». В разные периоды нашей истории ее характеризовали по-разному.
    Но стоит напомнить, что тогда в крестьянина было только два пути: вступление в колхоз или изгнание из родных мест. Третьего не существовало. Нашей семье выпал второй путь. Ее глава, мой отец, Микалай Андреевич Гарадзецкий, крестьянин из деревни Великое Заболотье Могилевского района, в самый пик коллективизации за категорический отказ вступить в колхоз был арестован, посажен в тюрьму, осужден «тройкой» к раскулачиванию и выслан в «Северную край».
    Миллионы крестьянских семей постигла такая же трагическая судьба. Они были безжалостно вырваны из родной земли, лишены привычного деревенского уклада жизни, со всеми его трудностями и радостями, вывезены в места, куда, как говорят, и «Макар тельцов не гонял». Не всем вдалось устоять, выжить, одолеть те непосильные испытания.
    А те, кто не сломался, кто перенес нищету и моральное унижение, кто терпеливо и мужественно нес свой крест, еще раз подтвердили исконную истину: человек может одолеть все беды, трудности, когда сумеет сберечь свои наилучшие ценности, если осознает, ради чего и во имя чего живет на этом свете.
                                                    Сколько крестьянину земли надо
    В то время, когда «кулачили» отца, было мне чуть больше четырех лет. Что тогда я понимал?
    Родословная нашей семьи - обычная, крестьянская. Издревле жили мои предки на земле, пахали, сеяли, растили детей. Отец был в семье единственным сыном. Потому, когда его старшие сестры вышли замуж, он остался в родительском доме. Вместе со всеми работал в поле, на сенокосе. Жил заботами о куске хлеба. Пришло время - женился. Появились дети. Чтобы семья жила более-менее по-человечески, довелось искать побочный заработок: зимой вместе с другими сельчанами заготавливал и возил строительный лес в Могилев. Потом и плотничествам овладел. Ходил с такими же крестьянами по деревням, кому дом поставят, кому гумно.
    В империалистическую войну забрали отца в солдаты. Очутился аж в Прибалтике. Довелось и в окопах посидеть. Домой вернулся после революции.
    Вскоре в деревне землю переделили. Причем по новым советским законам. Принцип был единственный, наверное, наиболее справедливый: землю распределять по едокам. На каждого - по десятине. А в семьи уже тогда было 10 человек. Вот тебе 10 десятин, добавьте еще сенокос, пастбище. Вскоре еще двое ребят родилась. И на них землю прирезали.
    Наверное, хватало тех наделов. Чтобы все обработать, досмотреть как следует, надо было работать до седьмого пота. И, тем не менее, отец стремился припахать то какую-то залежь, то неудобицу. И не от жадности, а от крестьянского уважения к земле. Не должна она пустовать. Да и жизнь заставляла все время укреплять хозяйство. Ведь издревле существовала у крестьян традиция: выдает сельчанин замуж дочку, в приданое должен дать корову или телушку-двухлетку, и пару овец, и столько свинок. Сын женится - земли выдели яму пару десятин, лошадь или жеребенка. Так молодые и начинают строить совместную жизнь не на голом месте. А еще считалось за святую родительскую обязанность хатку помочь поставить. Подсчитаете, сколько же отцу надо было всего иметь, чтобы поставить детей своих на ноги - было же у него 4 дочери и 4 сына.
    В Великом Заболотье Миколай Гарадзецкий считался хозяином крепким. Еще бы! Сам с женой работал от темна до темна, и детей приучили работать с детства. Безделье было не в почете. Жили по тем меркам неплохо. Еды хватало: хотя крестьянский стол не очень богат на разносолы. Излишки же вывозились на рынок в Могилев. А приезд отца из города - настоящий праздник в семьи. Детям - бублики или конфеты, дочерям - вдобавок то бусы, то цветистые платочки, своему отцу обязательно четвертинку. На большее, наверное, никто и не рассчитывал.
    А с понедельника - опять за работу. Всем хватало работы: кто ехал в поле, кто шел в коровник или на луг. Именно работой умножалось хозяйство. В один год веялку приобрели, на следующий - соломорезку. Другой раз и кредит в банке прихватывали. То на молотилку, то на породистую скотину.
    По рассказам старших, отец с готовностью участвовал в разных выставках-ярмарках. Было что показать. Нередко и награды получал. На ярмарке в Княжицах демонстрировал приобретенного накануне быка английской породы. Получил награду - грамоту и фонарь «Летучая мышь». А где-то в концы 20-х годов нашему хозяйству присвоили звание «Образцовое».
                                                                      Арест
    И вот коллективизация. Встретил ее отец, как и многие крестьяне, без энтузиазма. С чисто крестьянской рассудительностью прикидывал, как оно будет в колхозе: у него вон сколько нажито хозяйства, а в другого, как говорят, ни кола, ни двора. А тогда же, в 20-я годы, когда делили землю, начинали все на равных. Так как же обобщаться?
    На крестьянских собраниях не отсиживался, своими мыслями с сельчанами делился:
    - Давайте сделаем так: я приведу в колхоз лошадь и другие должны привести по лошади. Я корову в общественное стойло поставлю, остальные пусть также по корове в колхоз сдадут. Чтобы никому обидно не было. А иначе - нет моего согласия на колхоз. И не будет!
    У соседей отец в авторитетах ходил. Всегда прислушивались к его советам. Знали: лишь бы чего не скажет. И не сделает лишь бы что. Вот и встали мужики за него.
    - Пойдет Микалай Гарадзецкий в колхоз, - говорили они на сходках, - и мы тоже.
    Так что, выходила, из-за одного человека срывалась в деревне Великое Заболотье коллективизация. Дошло это и до Могилева. Там долго не рассуждали. 19 февраля 1930 года прислали вооруженных людей. Вместе с местными активистами они пришли в дом. Без всяких толкований отца арестовали, посадили на подвода и куда-то повезли. Нас же из дома выгнали, разрешили только одеться. Вскоре мимо прогнали наш скот. Так и сидели мы на морозе посреди деревенской улицы до вечера. Никто к нам не подходил, по-видимому, сельчане были очень запуганы. Уже когда начало темнеть, к матери обратился сосед Прокоп Мацвяёнок:
    - Пойдем ко мне в дом, иначе померзнете все.
    - А как же вы сами? И у тебя семья, и еще мы...
    - Как-нибудь перебьемся.
    Нашей семье Прокоп отвел первую половину пятистенка. Кое-как разместились. Хозяин выделил немного муки, сала. Мама приготовила кулеш. Поужинали.
    У Мацвяёнка прожили несколько дней. В конце концов местные власти сжалились, поручили одному из здешних активистов выдавать нам на неделю из наших же собственных запасов два ведра картофеля, по ведру муки и квашеной капусты, кусок сала.
    На исходе зимы власти разрешили вернуться в свой дом. Дали одну из наших коров. Правда, назвать ее так вряд ли было можно. От бывшей упитанной скотины остались кожа да кости. Поплакала немного мать, но что сделаешь. Всей семьей смотрели лысуху, и та начала давать по пол-литра молока. Не очень много на такую семью, но и это радость.
    - Ничего, надо продержаться до весны, - утешал всех дед Андрей. - Может, еще и земли немного дадут. Сам за плугом пойду.
    К сожалению, надеждам старика совершиться не довелось. Где-то в конце апреля к дому подъехали два подводы. Нам приказали грузиться. Забросили в них кое-что из вещей - одежду, дерюжки, несколько пар лаптей, взяли всю выпечку хлеба, ящик сала. Взобрались на телеги сами - мать и нас пятеро. Самому старшему брату Владимиру чуть более двадцати. Две сестры - Маланья и Лиза - были замужем, их не тронули. Еще одна сестра, Мария, использовала удобный момент и убежала в соседнюю деревню. Ее не искали, по-видимому, не было времени. Не взяли и деда Андрея - куда уже везти семидесятилетнего?
    В тот же день прибыли в Могилев на железнодорожную станцию. Нас подвели к поставленному в тупике товарняку. На окнах каждого вагона - решетка. Состав оцеплен вооруженным конвоем. Погрузили в вагон. В нем - двухэтажные нары. Поскольку мы были первыми, устроились на верхних.
    На следующий день под конвоем привели из тюрьмы отца. Как стало известно уже теперь, по документам о реабилитации, его судила «тройка». Она и вынесла приговор: «За контрреволюционную агитацию и пропаганду согласно со статьей 72 Уголовного кодекса БССР сослать в Северные районы второй категории».
    На станции простояли несколько дней, пока комплектовали состав. Подвозили семьи «кулаков» из Чаусского, Мстиславского, Шкловского районов. Наконец вагоны заполнили людьми до отказа. Конвойные закрыли двери. Клацнули наружные запоры. Состав тронулся с места. Все чаще застукали колеса на стыках рельсов. Начался наш нелегкий путь в неизвестность.
                                                             Дорога в никуда
    Разумеется, про наш маршрут и его конечную остановку никто из пассажиров не знал. Правда, когда проехали Шклов, Оршу, Невель, стало понятным, что двигается эшелон на север. Некоторые высказывали мысль, что скорее всего нас ждут Соловки. Но в Великих Луках состав остановился и несколько дней простоял неподвижно. Потом неожиданно помчался в другом направлении. Переехали Волгу и - далее на Восток.
    День и ночь мчал наш эшелон. Когда раз, когда два в сутки на крупных железнодорожных станциях, где поезд останавливался для смены паровозной бригады, позволялось горячее питание. Из каждого вагона поочередно выделялись несколько человек с ведрами. Под охраной конвоиров они направлялись на котлопункт. Там получали баланду, хлеб, кипяток. В вагоне все это делилось по-братски между едоками.
    Безусловно, еды не хватало. Тяжело приходилось тому, кто не прихватил из дома никаких  припасов. Не выдерживали такой дороги слабые, больные, старики, дети. Умерших на остановках выносили из вагонов и оставляли на перроне.
    Разумеется, никакой уборной в вагоне не было. Ее заменяло обычное оцинкованное ведро. К нему ходили и молодые, и старые. От чужих глаз своего закрывал мешковиной кто-нибудь из семьи.
    Более месяца продолжалось наше путешествие. И вот наконец поезд остановился на станции Большой Невер, что в Амурской области. Брякнули засовы, двери раскрылись. Послышалась команда конвойного:
    - Выходить семьями, с вещами.
    Построили всех в колонну, проверили наличие по списку. Затем под охраной отвели за поселок Ларинский к небольшому леску, где был разбит палаточный городок. Здесь и нашли мы свой приют на какое-то время. Ведь, как выяснилась чуть позже, путешествие наше еще не закончилось. Через несколько дней всех мужчин, старше 14 лет, собрали отдельно, окружили конвоем и куда-то повели. Вместе со всеми пошли отец, братья Владимир и Василий. На руках беспомощной матери осталось нас трое, один одного меньше.
    - Боже, за что же такие муки? - вздыхала со слезами на глазах мама.
    Правда, и мы под Ларинском долго не задержались. В конце августа к лагерю подогнали колонну автомашин. Напихали кузова людьми и вперед. Куда? Никто опять про это не знал. Через сколько дней добрались до поселка Чульман. Тут нас из машин высадили, на пароме переправили через реку Тимптон. На берегу опять погрузили, но уже на подводы - и дальше.
    Наконец, когда преодолели 650 километров пути, добрались до прииска Незаметного (позже он стал городом Алданом). Тут у небольшой речушки Орто-Сала была тюрьма, несколько бараков, обнесенных колючей проволокой. В одном из них нашли мы отца с братьями, которые добирались сюда из Большого Неверие пешком. Места в бараке им не хватило, и они устроились на чердаке. Сюда поселили и нас с матерью.
    Но и тут задержались ненадолго. Уже когда лег снег и ударили знаменитые якутские морозы, нас отправили на прииск Джеканда.
    На Джеканде жили китайцы, которые и построили тут несколько небольших домишек - фанз. Китайцев «уплотнили», часть вообще куда-то выгнали. Их домишки достались нам, спецпереселенцам. В основном в фанзу вселяли по несколько семей. Нам же удалось устроиться в отдельной небольшой лачуге. Уже назавтра братья Владимир и Василий были направленный на работу в шахту, где добывали золото. Отца отправили на лесозаготовки.
    Жили мы здесь терпимо. Братья немного зарабатывали, а через какое-то время, поскольку они работали в старательской артели, им начали платить бонами - так назывались деньги, которые выдавались вместо сданного золота. На эти деньги в специальном магазине - золотоскупке можно было приобрести самое нужное. Жили бедно, удовлетворялись самым необходимым. Тем не менее здесь, в Джеканде, я впервые в жизни попробовал настоящего белого хлеба из крупчатки и сахара. Здесь увидел необычное чудо - электрическую лампочку.
    На Джеканде пробыли более года. А затем опять переезд. В то время начались разработки новых месторождений золота неподалеку от Алдана. Там вскоре возвели три десятка бараков, куда и перебросили спецпереселенцев из Джеканды. Новый прииск получил довольно символическую по тому времени название - Средне-Сталинск. За два километра, по одной и другой стороне от него, были еще два Сталинска: Нижний и Верхний. Раньше тут жили исключительно вольные старатели. С открытием новых государственных шахт и на этих двух приисках построили несколько бараков для спецпереселенцев.
                                                       Золотодобытчики
    Поселили нас в Средне-Сталинске. Братьев сразу же направили работать на государственную шахту. Старшего Володю - забойщиком, он кайлом и лопатой в забое заготавливал золотоносную породу. Василия назначили откатчикам, он на одноколесной тачке подвозил породу к стволу шахты, где она при помощи ворота поднималась на поверхность для промывки. Некоторое время работал в шахте и отец. Но ему было под пятьдесят, поэтому его перевели в подсобные рабочие.
    Думается, что нам, как и другим спецпереселенцам, очень повезло, что попали не на Соловки или в другие более гиблые места Европейского Севера, не на лесоповал. В те годы стране, которая вставала на ноги, очень нужен был ценный металл для приобретения техники, оснащения для заводов, фабрик, электростанций. А для добычи золота необходима дешевая рабочая сила. Ею и становились спецпереселенцы, ведь охотников на такую работу из числа вольных было не очень много. И хотя невысоко ценилась жизнь «кулака», власти вынуждены были, возможно, даже против своего желания, беречь людей. Ведь доставка рабочей силы в Якутию была делом сложным и дорогим. Тем более, что по дороге случались и большие человечные потери. Как это было с одним из эшелонов, которому довелось добираться до Алдана зимой. В поселке Бушуйка переселенцев задержала метель. Она свирепствовала несколько дней. Всякое движение по Амуро-Якутской магистрали остановилось. Лишенные еды, теплой одежды, элементарной медицинской помощи, даже дров, - их нельзя было доставить из тайги из-за снежных заносов, люди мерли как мухи. Не зря же назвали спецпереселенцы Бушуйку душегубкой.
    В Средне-Сталинске в каждой половине барака - размер его приблизительно десять на пять метров - разместили по несколько семей. Мы жили вместе из Паветкиными, Кузьменками и Пацевичами. Всех более 20 человек. Наша семья занимала общие на семерых нары возле одной из стен. Посреди барака - железная печка. Она и обогревала, и заменяла плиту для приготовления еды, а ночью превращалась в сушилку. В печке попили круглые сутки, тем не менее в сильные морозы вода в ведрах покрывалась льдом.
    У одного из окон стояли самодельный стол и несколько скамеек. На столе поочередно ели. Тут же ученики готовили уроки.
    Часто по вечерам, в особенности зимой, немного отдохнув, собиралась молодежь в одном из бараков. Заранее приносили дров, рассаживались удобнее и начинали петь. За стенами барака под пятьдесят мороза, гудит в печке пламя, а все вокруг заполняет песня, чаще всего грустно-трогательная. Расходились поздно.
    А потом открыли в Средне-Сталинске клуб. По внешнему виду он мало чем отличался от бараков, разве только вывеской. Тем не менее здесь, в ссылке, и дети, и взрослые впервые увидели кино. Были мы от него в удивлении и восхищении. Позже при клубе создали самодеятельность.
    Была на прииске и еще одна достопримечательность. Эта спецкомендатура. Сначала каждую пятидневку сюда приходили отмечаться все взрослые. За неявку могли арестовать. Позже эту повинность возложили на главу семьи. По понедельникам отец являлся в комендатуру и докладывал, что все на места. А куда можно было деться? До ближайшей железнодорожной станции 650 километров, попробуй доберись. Вообще то, за спецпереселенцами следили довольно внимательно. Однажды мама пошла на рынок в Алдан, где якуты зимой торговали мороженным мясом, рыбой, молоком. Она немного прикупила еды. Но домой не донесла: на обратном пути задержал комендант. Он приказал посадить маму за «самоволку» на трое суток в каталажку. Довелось нам очень переволноваться, ведь разузнали про все это только через сутки.
    В дальнейшем доводилось обходиться тем, чем торговал единственный продовольственный магазин. Было нелегко. Хотя спецпереселенцы добывали золото, платили им не бонами, а обычными деньгами. На соседнем же Нижне-Сталинске работала золотоскупка, которая торговала только за сданное золото и только на боны. Но их же у нас не было. Правда, боны можно было купить с рук у вольных старателей. По официальному курсу рубль золотых денег стоил более 10 рублей совзнаками. Просили же обычно и 20, и 30 рублей, а в войну и до 70. Приходилось платить.
    Значительно поубавилась товаров во всех магазинах на приисках в годы, когда в стране свирепствовал голод. Буквально все, в том числе соль и спички, продавалась по карточкам. Но валютный цех страны, как тогда называли Якутию, должен был работать, и нормы на продукты были не такими уже мизерными. Рабочий первой категории получал 800 граммов хлеба, второй - 600, иждивенец - 400 граммов. Чтобы к этому хлебу да еще б какой приварок! А его не было. На всю жизнь запомнился мне холодец, который сварила мать из рыбной чешуи. Но кое-как перебивались. Летом помогала тайга: собирали грибы, ягоды, дикий лук, ревень. Хорошо еще, что голод продержался два годы. Отменили карточки - и опять ожили люди.
    А где-то в середине 30-х годов на Нижне-Сталинске открыли Дом ударника. Одним из его первых поселенцев стал и брат Владимир. В доме были бытовые удобства. В комнате жили по четыре-шесть человек, каждому жителю - персональная металлическая кровать. Работала библиотека, красный уголок. Питались ударники в столовой, оплачивали половину цены еды.
    Но всеми этими благами брат пользовался недолго. За ударную работу ему сократили срок ссылки. Володя получил «вольную», а за ней и паспорт. Он не задержался ни на один день, в 1935 году выехал домой, в Беларусь.
    Скоро в районе Средне-Сталинска золотоносные шахты выработали свои ресурсы и закрылись. Брат Василь сменил профессию. Он закончил в Алдане горную школу, стал токарем в механическом цехе Нижне-Сталинска. Поработав года три, также веронулся на родную землю.
    После отъезда обоих братьев материальное положение семьи резко ухудшилось. Отец работал на заготовке леса, а то и просто дров для местных организаций. Заработок был ничтожный. Брат Ваня, сестра Надя и я учились в школе, а мать занималась хозяйством. Прожить на одни отцовы деньги было невозможно. Довелось искать дополнительные источники дохода. Первым занялся этим брат Ваня. Стоит отметить, что его с детства определяли практичность, предпринимательство. Без преувеличения можно сказать, что это ему принадлежит первенство среди спецпереселенцев в освоении огородничества. А пример показали китайцы. В тяжелых якутских условиях они научились выращивать скороспелые овощи. Попробовали мы их вскоре, как переехали на Средне-Сталинск. Бывало, идет по дороге (она же являлась и единственной улицей на прииске) такой китаец-огородник, на плече коромысло с двумя кошелками, заполненный разной зеленью, и на всю зазывает покупателей:
    - Лу-у-ка-а! Ре-ди-и-си-ка! Ре-е-пи-ка!
    И вот одной весной Ваня взялся за работу. С помощью отца раскорчевал около дома небольшой лоскут земли, убрал каменья. Получилась несколько грядок. Пользуясь советами матери, засеял луком, редиской, турнепсом, репой. Опыт удался, урожай собрали неплохой. Огород увеличился. Позже, когда перешли в барак № 32, где получили отдельную комнату на пятерых, очистили от кустарника и каменей большую площадь около ручья. Кроме лука, турнепса, брюквы начали выращивать и скороспелый картофель.
                                                  Тридцать седьмой и другие годы
    Известные события 37-38-х годов теперь называют разгулам террора. Тогда же это была борьба с «врагами народа». Не миновала эта компания и ни одного золотого прииска, которые были разбросаны по самым глухим уголкам Якутской тайги.
    Не знаю, что насчет «врагов народа» думали взрослые. Мы же, подростки, свято верили, что они существуют и хотят навредить и народу, и стране, нанести вред нашей «счастливой» жизни. А что она именно такая, мы были твердо уверенны. Потому что другой никогда не видели, о другой жизни не имели никакого представления. Нас ежедневно, посредством газет, радио настойчиво убеждали: лучшей жизни, чем наша, не было, нет и быть не может.
    Нет, не миновала и нас, детвору, всеобщая шпиономания, призывы к бдительности. В суровые зимние месяцы мы, сверстники, частенько собирались в клубе. После сеанса кино парни и девчата, чтобы освободить место для танцев, скамейки складывали к задней стене зрительного зала. За этой баррикадой из скамеек мы и устраивались. Тут вели душевные разговоры, спорили, потихоньку пробовали махорку, мечтали о подвигах, о том, как поймаем настоящего шпиона, вредителя, раскроем «врага народа» и как потом нас за это будут прославлять.
    Поймать настоящего шпиона нам, разумеется, не удалось. А вот местные нкэвэдэвцы не дремали. Целую бригаду «вредителей» раскрыли. Что удивляло: возглавлял ее знаменитый Стародубцев, забойщик из вольных. В клубе Нижне-Сталинска прошел открытый процесс над этой группой «врагов народа». На сцене за большим столом, накрытым красной скатертью - судьи, около сцены в окружения конвоя несколько шахтеров. Как же вредили они? Оказывается, вовремя забой не крепили, умышленно создавая этим условия для обвалов (куполов). Забой засыпало пустой породой, для вывозки которой требовалась несколько часов, а то и целая смена. Работа шла вхолостую, добыча золота снижалась. Ну чем не вредительство?
    Суд продолжался два дни. И мы, мальчуганы из Средне-Сталинска, бегали смотреть на этих «врагов», которые так удачно замаскировались. Меж тем фамилия Стародубцева было хорошо известна и средь вольных, и средь спецпереселенцев: ходил он всегда в передовиках и тем не менее получил бывший бригадир десять лет лагерей.
    Много позже, когда в войну самому довелось работать подручным забойщика, понял я, что никакой вины шахтеров в тех завалах не было. Довелось мне работать в то время со знаменитым старателем Кузнецовым. Уж на что он искушенный забойщик, а и в него «куполило». Моргнуть не успеешь, как забой завалит пустой породой. Считай, полсмены пропало.
    И на приисках, и в городе Алдане раскрыли в то время немало разных «врагов народа» и «шпионов». В их числе отозвался и наш преподаватель английского языка. Был он рыжий, худощавый, слабовольный. Любил выпить. На его уроках мы делали что хотели. Так вот, был он английским шпионам. Мы тогда никак не могли понять, какие же секреты мог выдать английской разведке этот и без того обиженный судьбой человек?
    Спецпереселенцев в то время трогали редко. Помниться только один случай. Усталый, мокрый и не в настроении вернулся в барок из тайги, где заготавливал лес для крепления шахт, старик Веселовский. Перекусив, прилег отдохнуть, а тут радио вовсю говорит. Вот и сказал он жене: выключи ты радио, хватит ему болтать! Слова эти услышал сосед-портной (на тяжелые работы его не гоняли, ибо была повреждена рука) и донес властям. Говорили люди, что был он в местных органах нештатным осведомителем. Так это или нет - не знаю, но через пару дней Веселовский исчез. Наверное, отправили старика еще далее на Север.
                                                                  Самородок
    В 1938 году брат Иван закончил Нижне-Сталинскую среднюю школу. Получил аттестат отличника. Решил поступить в институт. Но в который? В престижные, в том числе и машиностроительные ВУЗы, кулацких детей не принимали. Правда, были случаи, когда выпускники пытались скрыть свое социальное происхождение. Но таких скоро разоблачали и выгоняли из институтов.
    К тому же выпускникам почему-то не выдавали паспортов. А без этого документа можно было устроиться на учебу только в Якутский пединститут. Что брат и сделал. Однако проучился он там немногим более года. Как только получил паспорт, то без разрешения и без согласия руководства института бросил учебу, и из Якутска уехал. Направился он на Родину, в Беларусь.
    Материальное положение нашей семьи после отъезда Ивана опять ухудшилось. Довелось всерьез браться за дело и мне. Решил заниматься летом добычей золота. В напарники согласился пойти одноклассник Миша Касьянов. Сделали небольшую бутару, подобрали удобное место - и работа началась. Кажется, неплохо: намывали до 3-4 граммов золотого песка.
    С 1940 года на приисках начали создавать бригады по перемывке отвалов, которые остались после выработки как государственных, так и старательских шахт. Организовали такую бригаду и мы, парни, Обычно на два таких коллектива Лензолотоуправление выделяло один комплект промывочного оснащения: большую бутару, лопаты, кайла, тачки и др. Работать можно было сколько хочешь, хоть по 12 часов в сутки. Нашим напарником закрепили женскую бригаду. Мы отдали им дневную смену, сами же пошли в ночную. В бригаде было 7 человек, в основном сверстники, ученики 8-9-х классов: Максим Кудрявцев, Иван Колатьев, Михаил Касьянов, Иван Поветкин, Михаил Рябухин, Борис Ситнянский и я.
    В таком составе работали два сезона. Обычно собирались на смену часов в 7-8 вечера. Распределяли обязанности, их исполняли поочередно: сегодня - ты навальщик породы, завтра - откатчик, послезавтра - работаешь на бутаре. Когда темнело, разжигали костер. Около его ужинали, отдыхали. Где-то часов в пять утра, совсем обессиленные, работу останавливали. Зарабатывали неплохо, обеспечивали себя всем необходимым на время учебы.
    Очень повезло нам на второй год работы, в ночь с 17 на 18 июня 1941 года. Как обычно, часов в пять остановили работу. Борис Ситнянский перекрыл воду и почему-то задержался у бутары, а потом неожиданна начал подпрыгивать, танцевать и наконец закричал:
    - Самородок! Самородок!
    Сначала ему не поверили. Но он не унимался. Тогда решили пойти и посмотреть, а если обманул – намять бока. Но Борис не солгал: действительно, у него на ладони блестел довольно крупный кусок чистого золота. Завесил он при сдаче аж 560 граммов. Радости не было конца. К тому же и песка золотого намыли в ту ночь рекордное количество - почти 25 граммов. Такая удача попала нам впервые. За одну смену мы заработали по 100 рублей бонами. В переводе на обычные деньги это составляло около 2,5 тысяч рублей.
                                                          Идет война народная...
    Безусловно, тогда мы еще не представляли себе, сколько горя и беды принесет нам война. Полагали, день-второй - и покатятся фашисты на Запад. Мы даже сожалели, что война скоро закончиться и нам не удастся принять участие в боях с врагом.
    В первые же дни войны по приискам прошли митинги с призывом: «Все для фронту, все для победы». Немало и вольных, и спецпереселенцев пошло на фронт добровольцами, на их места становились жены, старые родители. Патриотичная волна захватила и нас, подростков. После того самородка мы решили более на промывке золота не работать, а походить в тайгу по грибы, по кедровые шишки. Но от этого замысла пришлось отказаться. Не могли же мы в такой тяжелое для родины время прохлаждаться. Потому, особо не рассуждая, опять занялись добычей золота. Работали весь сентябрь. Занимались в школе во вторую смену, а к началу уроков мыли золото.
    Весной, когда прошло половоднение, опять собрались в старательскую бригаду. Работали даже в дни сдачи экзаменов за десятый класс.
    После сдачи экзаменов выпускников, кому исполнилась 18 лет, призвали в армию. Мне же было только 16 с половиной, и потому остался дома. Часть лета работал на золотодобыче бригаде, потом в геологоразведочной партии шурфовщиком.
    Где-то в начала зимы всех парней моего возраста, в том числе и нескольких десятиклассников, начали усилено обучать основам военного дела. В рабочие дни занимались по два часа, в выходные - по шесть. Шустрый лейтенант с нами особенно не церемонился. Отрабатывали элементы строевой подготовки, приемы штыкового боя, бегали в атаку. Занимались старательно, были уверены, что все это нам вскоре пригодиться.
    Где-то в середине октября вернулся с войны брат Иван.
    В боях за Таганрог был он тяжело ранен. Перенес операцию, больше года лечился в госпиталях. Стал инвалидом. В Средне-Сталинске это был первый посланец с войны в офицерском звании. Брат устроился в Нижне-Сталинскую среднюю школу военруком. С его приездом связана еще одно событие в моей жизни. В самый разгар битвы за Сталинград я вступил в комсомол. По тому времени это был высокопатриотический поступок: он подчеркивал преданность человека Родине, его веру в безусловную победу над фашистами.
    В середине декабря всех допризывников из Нижне-Сталинска (сюда мы переехали в двухкомнатную квартиру, которую получил Иван) поздним вечерам подняли по тревоге. На сборный пункт приказали явиться с лыжами. Когда все собрались, а было нас человек пятнадцать, нам объявили, что будем делать 20-километровый марш на Якокутстрой. Глубокой ночью добрались до места назначения. Тут разместились в здании бывшего механического цеха - так называлась небольшая металлообрабатывающая мастерская этого прииска. Работник райвоенкомата, который сопровождал нас, объяснил, что по законам военного времени мы считаемся мобилизованными в подразделение рабочей армии и будем заготавливать для местной электростанции дрова на топливо. Любая отлучка с места будет расцениваться как дезертирство.
    Условия тут были невыносимые. После завтрака часов в восемь направляли на подводах в тайгу. Ползая по пояс в снегу, вручную пилили деревья, обрубали и подтягивали хлысты к дороге. Тут деревья грузили на сани-волокуши и доставляли на электростанцию. Двое из нашей команды резали деревья на метровые чурки и кололи их. Работали напряженно, запаса топлива для электростанции не было. А остановиться она не могла: обеспечивала электричеством не только прииска, но и золотодобывающие шахты.
    Очень бедным было и питание. Одна соленая постная капуста. Спасались тем, что поочередно наведывались к родителям. Хотя и у них разжиться чем-нибудь не часто удавалось: действовала карточная система.
    Только в начале апреля нас сменила очередная группа допризывников. Обессиленные, оборванные, возратились мы домой. Через несколько дней собрались в комитете комсомола. Тут и узнали, кто куда пойдет работать. Направления получили в основном на добычу золота. Я попал в бригаду золотоискателя Кузнецова. Был это довольно крепкого сложения мужчина, с большой густой бородой.
    Наша бригада была сформирована из женщин, стариков и подростков. Мы копали шурф будущей шахты. Было не легко, ведь поверхность земли еще не оттаяла, а на глубине метра вообще начиналась вечная мерзлота. Грунт немного отогревали посредством костров.
    Но и тут работать долго не довелось. В конце мая получил из райвоенкомата повестку: явиться на призывной пункт. Было мне тогда 17 с половиной. В команде, которая включала в себя выпускников местных школ, был я самым молодым. И тем не менее все мы считали себя совсем взрослыми, готовыми с оружием в руках стать на защиту Родины.
    Из Алдана до железной дороги добирались двое суток на грузовой автомашине. Ехали весело, хотя на душе нет-нет да и возникала тревога. Что ждет нас впереди? Думали, подучат военному делу - и на фронт. Внутренне мы были уже готовые к этому. Война есть война.
    Выгрузились за 60 километров от Иркутска на небольшой станции Мальта. Тут размещалась запасная стрелковая бригада. Это своеобразное учебное подразделение военного времени, где по ускоренной программе готовились маршевые роты для фронта. Но бригаду эту буквально перед нашим приездом расформировали, и военный городок, который состоял из землянок, пустовал. И все же нас оставили тут. Позже стало известно, что на месте бригады будет формироваться кадровая дивизия. Наша команда стала костяком батареи полковой артиллерии. Отбыв двухнедельный карантин, я одел форму рядового Красной Армии. Отныне я перестал быть спецпереселенцем, а превратился в гражданина Союза Советских Социалистических Республик. Именно так торжественно назвал я сам себя, принимая Военную присягу.
    Больше всего из семьи задержались в спецпереселенцах родители. Яны сумели выехать из Якутии после войны, пробыв на ссылке 17 лет. Приехали в Могилев, остановились в дочери Марии. Вскоре построил отец на окраине города небольшую пятистенку. Тут он и мама встретили свой последний день.
                                                 Несколько мыслей на заключение
    Последним временам много пишут про знаменитую «сталинскую эпоху», про репрессии, беззаконие. Пишут не только те, кто был свидетелям, кому довелось много перенести, пройти через ссылку, побывать за колючей проволокой лагерей. Берутся частенько за перо и те, кто знает про трагичные события со слов, в лучшем случае из документов, причем не всегда честно изучая их. Видятся мне две позиции в подходе к этой трагичной теме. Публикации авторов из числа очевидцев и жертв сталинских репрессий - определяются сдержанностью, рассудительностью, благожелательностью, стремлением увидеть не только плохое, а и положительное в работе и действиях миллионов и миллионов рабочих, интеллигенции, чьими заботами жила и усиливалась страна. Другие же авторы рубят с плеча в анализе фактов, слишком категорично, видят в нашей истории только черное, подчас смешивая в одно палачей и их жертвы. Мол, вы же сами все переносили молчаливо, изнуряясь на работе, чем содействовали укреплению той системы.
    Нельзя не согласиться, были жестокие репрессии, было много невозвратных жертв и потерь. И этого нельзя забывать. Взять хотя бы коллективизацию. Дело не только в том, что в итоге ее проведения была подорвана основа сельского хозяйства. Трагедия еще и в том, что почти никто из высланных кулаков, из их детей и внуков к земле не вернулся, пахарем не стал. А это же миллионы хороших тружеников. Вот одна из причин обезлюденья деревни.
    И еще. Не все тогда было только черным. Нельзя безжалостно зачеркнуть то, что сделали старшие поколения. Нет, вовсе не зря жили и работали мы, хотя и пытаются окрестить нас «потерянным поколением». Никогда с этим не соглашусь. Несмотря на все невзгоды, люди сохранили в своей душе веру в самые благородные, самые человечные идеалы. От них не могли мы ни в каком случае отказаться. Даже в самые тяжелые времена - в период голода в начала 30-х годов и испытаний Великой Отечественной войны, кажется (простите, если ошибусь), мы были более хорошими, милосердными и чуткими.
    Да и на кого обижаться? На свою Родину? А разве же она виновата в бедах, которые свалились на людей? И разве же можно устанавливать знак равенства между Родиной и горстью палачей на высоких государственных и партийных престолах? Ни в коем случае.
    Опять же про месть. Кому мстить? Своему народу, вместе с которым преодолевались жизненные испытания, с которым вместе работал, сражался, пел, радовался жизни и солнцу. Которого и сегодня опять постигла большая беда. И чтобы одолеть ее, нужно согласие и совместные усилия. Тем более, что основным назначением человека издревле было не разрушение, а созидательная работа. На том и стоим!
    /Міхась Гарадзецкі.  Спецперасяленцы. // Полымя. № 4. Минск. 1992. С. 135-147./



                                                    АРХИВНАЯ  СПРАВКА
    Городецкий Николай Андреевич - род. в 1883 г. в д. Большая Заболотовка [Большое Заболотье] Могилевского уезда Могилевской губернии. Белорус. В 1930 г. выслан как кулак по постановлению Тройки АДПУ из Могилевского района Могилевского округа. В 1931 г. проживал на пр. Нижний-Сталинск. 24 декабря 1942 г. снят с учета с/п. После 1948 г. выехал в Могилев, где и умер.
    Городецкая - жена Николая Андреевича. В 1930 г. выслана как кулачка по постановлению Тройки АДПУ из БССР. После 1948 г. выехала в Могилев, где и умерла.
    Городецкий Владимир Николаевич - род. в 1909 г.
    Городецкий Василий Николаевич - род. в 1911 г.
    Городецкий Иван Николаевич - род. в 1917 г. В 1931 г. проживал на пр. Нижний-Сталинск Алданского района ЯАССР. Учился в школе № 5. В 1939 г. был снят с учета с/п и выехал на родину, где был позван в РККА. Участвовал в боях под Таганрогом, где был ранен, инвалид ВОВ II гр. Вернулся в Нижне-Сталинск. Бракосочетался с зав. аптекой Евгенией Кошкаревой 1924 г. р., ссыльной из Тихвинского района Ленинградской обл. 25 октября 1944 г. род. дочь Тамара Ивановна Городецкая. Проживал в Брянске.
    Городецкая Надежда Николаевна - род. в 1921 г. В 1930 г. высланная вместе с родителями как кулачка по постановлению Тройки АДПУ. В 1930 г. проживала на пр. Незаметный, в 1931-1931 гг. на пр. Джеканда, затем на пр. Нижне-Сталинск. Работала счетоводам в яслях № 5. Бракосочеталась с Трояновым Михаилам Михайловичам, бухгалтером артели «Труд». 19 февраля 1940 г. род. дочь Галина Михайловна Троянова. Проживала в Брянске.
    Городецкий Михаил Николаевич - род. в 1927 г. Автор воспоминаний: Спецперасяленцы. // Полымя. № 4. Минск. 1992. С. 135-147.
    Антипа БАГНА,
    Койданава.



Отправить комментарий