Google+ Followers

среда, 27 августа 2014 г.

Э. К. Пекарский. Поездка к приаянским тунгусам. Койданава. "Кальвіна". 2014.


                                      ПОЕЗДКА  К  ПРИАЯНСКИМ  ТУНГУСАМ
                         (Отчет Э. К. Пекарского о поездке к приаянским тунгусам
                       в качестве члена нелькано-аянской экспедиции летом 1903 г.)
    По первоначальному плану экспедиционных работ, исследование экономического положения нелькано-аянских тунгусов должно было быть произведено мною совместно с В. М. Ионовым. Последний в своем отчете выясняет причины, по коимъ мы вынуждены были отступить от этого плана. Поздний отход парохода «Громовъ» в с. Нелькан из г. Якутска, задержка в этом селении, происшедшая от того, что кони, на которых мы должны были тронуться в путь, не могли быть разысканы в течение трех дней, непрерывные дожди, шедшіе со дня нашего выезда из селения Нелькан и затруднявшие наше движение, — все это настолько сократило время, предположенное нами для исследования быта нелькано-аянских тунгусов, что мы, доехав до половины пути Нелькано-Аян, решили разделиться: В. М. Ионов, в сопровождении приглашенного нами фотографа П. В. Слепцова, возвратился в с. Нелькан, чтобы остававшееся в его распоряжении время употребить на ознакомление с усть-майскими тунгусами и тем самым выполнить возложенное на нас Якутским Областным Статистическим Комитетом поручение — «попутно» исследовать экономическое положение этих тунгусов, а я двинулся дальше, по направлению к Аяну, чтобы выполнить главную задачу, лежавшую на нас, — исследовать приаянских тунгусов. Предварительно я заручился согласием члена экспедиции В. С. Панкратова, в случае разрешения начальника экспедиции, немедленно отправиться вслед за мною для совместной работы. Это был единственный выход из затруднительного положения, в коем мы очутились, — иначе мы рисковали не выполнить своего обязательства перед Статистическим Комитетом.
    Во время пребывания нашего в стойбище бывшего старосты тунгусов макагырскаго рода Василія Карамзина, на речке Олгомдо, с 10 по 16 июля, нами была выработана подробная программа, по которой каждый из нас должен был опрашивать глав встреченных нами тунгусских семей. Здесь же один из рабочих-тунгусов сообщил нам, что в это время тунгусы имеют обыкновение перекочевывать вместе со своими стадами оленей с морского берега к верховьям рек, впадающих в море, для рыбного промысла, и что всего скорее бродячих тунгусов я могу встретить по р. Алдоме, если поеду по так наз. танчинской дороге. Так как других более определенных сведений о местах тунгусских стойбищ у нас не имелось, то я 16 июля, с одним проводником-якутом и одним рабочим, якутом же, при 4-х конях, и тронулся в путь в указанном направлении, захватив с собою лишь самые необходимые предметы: 1) съестные припасы (сухари и лепешки, ржаную муку, крупу, масло, чай и сахар); 2) ящик с товарами (ситец, готовое белье, табак разного качества, чай, порох и пр.) для обмена на предметы тунгусского обихода; 3) одежду, обувь, постель и палатку; 4) некоторые медикаменты, отобранные из нашей аптечки В. С. Панкратовым. Этою кладью были навьючены 3 коня настолько, что проводники должны были идти пешком, ведя коней в поводу, четвертый же конь был подо мною, и на него я положил только переметные сумы с одеждою, бельем и обувью. Кроме того, один конь был оставлен для В. С. Панкратова, который, предполагалось, не замедлить выехать вслед за мною на двух конях при одном проводнике и захватит с собою как оставленные мною вещи, так и ржаной муки для проводников.
    Танчинская (по имени речки Танчы) дорога представляет из себя довольно широкую тропу, по которой тунгусы возят зимою чаи на оленях из Аяна в с. Нелькан. Проходит она по местам самого разнообразного характера: тайгою, долинами рек и речек, впадающих в море, по каменистым руслам этих последних, по горным хребтам. На р. Танчы, которую приходится пересекать неоднократно, я впервые в жизни увидел такую массу морской рыбы, называемой по-русски горбушкою. Она идет густыми стадами против течения реки, упорно стремясь преодолеть его быстрину. Кажется, будто этой рыбы столько же, сколько и камней на дне реки. Достаточно сказать, что мы, за час или полтора, успели побить камнями и заколоть ножами до 6 горбушек, в несколько фунтов весом каждая. Как оказалось, горбуша — главный пищевой продукт тунгусов летом. Этих 6-ти штук нам с избытком хватало на ужин и на завтрак.
    20 июля под вечер мы подъехали к левому берегу р. Алдомы и увидали на противоположном берегу 2-х тунгусят, которые на наш окрик сначала не обратили внимания, а затем скрылись в лесу. По счастью, на том же берегу был один старик тунгус, с которым мой проводник, уже бывавший здесь, вступил в переговоры и от которого мы узнали, что завтра сюда прикочуют с устья Алдомы все обитавшие там тунгусы, а некоторые, быть может, и сегодня. Трудно себе представить то радостное чувство, которое охватило меня при этом сообщении. Наконец то я увижу тунгусов — первых тунгусов, с которыми я так жаждал поскорее встретиться, чтобы ознакомиться хоть сколько-нибудь с условиями их жизни. Необходимо было переправиться через Алдому, которая здесь довольно широка и глубока и очень быстра. Старик тунгус указал нам место брода, к которому мы пробрались со своими вьючными лошадьми по очень узкой оленной тропе и не без труда спустились с очень крутого, почти отвесного берега, сводя коней по одному. Для переправы в брод пришлось облегчить коней от «прикладов» к вьюкам и, перевозя самые вьюки, вернуться с конями за «прикладами». Здесь, при вторичной переправе, конь под моим проводником поскользнулся и упал, проводник поспешил слезть с него, но их течением снесло на глубину, и, если мой проводник не утонул или не разбился о торчащие из воды камни, то только потому, что не выпустил из рук повода и был вытащен поднявшимся и пустившимся вплавь конем. Оказать какую-нибудь помощь было невозможно, что признавал потом и сам проводник. Мне показалось, что течение уносит и моего коня, и я старался осадить его назад, между тем как в действительности конь мой стоял на одном месте — такова тут головокружительная быстрота течения. Переправившись на другой берег, собственно на остров р. Алдомы, мы разбили палатку и развели огонь. Я велел проводнику надеть сухое белье и дал ему полчашки спирту, так как он, несмотря на суету при установке палатки и рубке дров для костра, все-таки не согрелся и чувствовал озноб. Вскоре к нам подъехали на оленях еще один старик тунгус и двое тунгусских парней, пасших здесь оленей. От этих людей мы узнали, что по близости ночует много тунгусов и что завтра они разъедутся по Алдоме вверх и вниз от того места, где мы остановились. Я попросил старика наказать через взрослого парня, который оказался его сыном, всем съехавшимся тунгусам, чтобы они повидались завтра утром со мною прежде, чем разбредутся по разным  местам.
    На другой день, 21 июля, когда я еще лежал, в постели, до меня стали доноситься до сих пор неслыханные мною, то отрывистые, то протяжные горловые звуки, коими тунгусы призывают и понукают своих оленей. Около моей палатки скоро собралось целое общество съехавшихся тунгусов, я поспешил выйти из палатки и, ради первого знакомства, после предварительных обоюдных приветствий, предложил им четверку турецкого табаку, которая немедленно и была раскурена присутствующими. Как оказалось, у тунгусов, страстных курильщиков, в эту пору совсем не было табаку и достать было негде, так как в Аяне, отстоящем отсюда в 35-ти верстах, в единственной имеющейся там лавке, табак вышел, а пароход с товарами еще не приходил. В виду этого, я предложил тунгусам взять у меня разного табаку под коллекции, которые я должен был собирать для Русского Музея Императора Александра III. Тунгусы разделились на 4 соседские партии, и каждая из них взяла от 2-х до 3-х ф. табаку; в чае нуждалась только одна партия, которая и взяла один кирпич.
    Для опыта, я опросил одного холостого тунгуса-работника упомянутого выше Васил. Карамзина, причем увидел, что личный опрос того или другого лица займет слишком много времени для того, чтобы я мог опросить прибывших на одном каком либо месте. Решено было, поэтому, производить опрос путем вызова отдельных лиц, живущих далеко от места моей стоянки, и путем личного моего посещения ближайших соседей, осевших в верстах полуторых или двух от меня. Я старался по возможности не отрывать тунгусов от рыбного промысла, которым они исключительно пропитывались в это время, и опрашивал преимущественно тех из них, которые были свободны от занятий. Отношения с тунгусами у меня сразу установились очень простые, и каждый из них с большою охотою, предупредительностью и терпением давал мне ответы на все вопросы, даже щекотливого свойства. Установлению таких отношений способствовало, с одной стороны, то, что я постарался выяснить, какую практическую пользу для них может принести исследование их экономического положения; и, с другой, то обстоятельство, что среди них оказался один мой старый знакомый якут Ботурусского улуса, женившийся здесь на тунгуске и ведший жизнь бродячего тунгуса. Благодаря этому якуту, имя мое было известно тунгусам задолго до моего приезда. Беседы велись на якутском языке, которым тунгусы, за исключением немногих только тунгусок, владеют в совершенстве. В промежутки между опросами я наблюдал способы ловли рыбы сетями и особым крюком, называемым по-тунгусски «ӧльгу», описывал жилища и приобретал встречавшиеся мне предметы тунгусского обихода для Русского Музея. Путем опроса отдельных лиц мне удалось получить предварительные сведения о рыбном и звероловном промыслах, об оленеводстве, охоте на морских животных, занятиях и ремеслах тунгусов и о материальной стороне их жизни, так что, впоследствии, при дальнейших опросах в других местах, я лишь дополнял добытые мною здесь сведения.
    Через несколько дней по прибытии моем на Алдому, начальник экспедиции инж. В. Е. Попов известил меня, что он не может командировать в помощь мне В. С. Панкратова, так как эта командировка урезала бы и без того скудные средства экспедиции. Начальник экспедиции в данном случае ошибался, предположив, что расходы по поездке Панкратова будут отнесены на экспедиционные суммы, тогда как в действительности я и В. М. Ионов имели в виду отнести эти расходы на счет сумм, отпущенных в наше распоряжение. Я поспешил ответить начальнику экспедиции в этом именно смысле и вторично просил его во всяком разе командировать или Панкратова, или Теплова по окончании ими работ по изысканию нелькано-аянского пути, указав, что как бы поздно ни прибыл кто-либо из них, он может прибыть в самый критический для меня момент, так как я оставался здесь один и, в случае болезни, был бы лишен всякой медицинской помощи. Отказав в командировании Панкратова, начальник экспедиции через земского заседателя сделал распоряжение о том, чтобы за время моего пребывания среди тунгусов при мне безотлучно находился тунгусский староста, и назначил мне в проводники одного из рабочих Василия Карамзина, тунгуса Льва Иванова, известного за одного из лучших проводников, взятого же мною с Олгомдо проводника-якута, состоявшего рабочим в экспедиции, просил возвратить, так как экспедиция ощущает недостаток в привычных к делу рабочих. Это требование начальника экспедиции мною было исполнено, как только явились ко мне из Аяна 31 июля тунгусский староста и с ним мой новый проводник-тунгус. Староста объявил мне, что на р. Нангтар меня ожидают более 10 «урас» тунгусов, почему я решил немедленно отправиться туда, сдав на хранение приобретенные мною коллекции двум алдомским тунгусам впредь до моего возвращения, так как я далеко не закончил еще опрос живших по Алдоме тунгусов. Староста, оставив мне, вместо себя, прибывшего с ним в качестве спутника тунгуса, отправился на Нангтар предупредить находившихся там тунгусов о моем скором прибытии, а я на другой же день, т. е. 1 авг., вместе со своими новыми провожатыми (рабочего якута я отослал, за окончанием условленного с ним срока, в Нелькан) отправился по танчинской же дороге по направлению к Аяну и в тот же день расположился на ночевку в 16 верстах от Аяна, как раз в том месте, с которого дорога сворачивала к Нангтару. Утром 2-го августа обнаружилось, что мой конь хромает на заднюю ногу, которая распухла до такой степени, что брать коня с собою, а тем более ехать на нем дальше было невозможно; оказалось, что он напоролся и разрезал себе ногу в паху. Оставив здесь одного из тунгусов с кладью и двумя конями, я с другим тунгусом, Л. Ивановым, поехал в Аян, чтобы заручиться свежим конем и, кстати, выполнить поручение начальника экспедиции об уплате тамошнему купцу К. М. Бушуеву экспедиционного долга. В Аяне кони имеются только у заведующего полицейскою частью В. Ф. Попова, который охотно согласился дать мне одного из своих коней при том лишь условии, если я дам ему одного человека в помощь для поимки этого коня, к которой можно будет преступить не ранее 4 августа. Самому мне оставаться в Аяне было нельзя в виду того, что меня ожидали нангтарские тунгусы; поэтому я поздно вечером в тот же день вернулся к месту ночевки и на другой день, вооружив оставленного старостою тунгуса берданкою (на случай встречи с медведем), отправил его с захромавшим конем в Аян с тем, чтобы он этого коня передал г. Попову и, взяв от последнего свежего коня, поспешил бы налегке догнать меня в пути. Сам я с проводником, навьючив тяжело оставшихся трех коней, отправился, редко садясь на коня, по направлению к Нангтару. Большую часть пути пришлось здесь совершить вдоль реки Уй, поднимаясь к ее верховьям и неоднократно ее пересекая. Раз, при переходе в брод, хотя я и принял меры предосторожности, запасшись палкою для упора, тем не менее чуть-чуть было не потерял равновесия от напора быстро текущей воды. Мой проводник моментально очутился возле меня, но я успел уже обойтись без его помощи. После этого случая я уже не решался переходить быстрые горные речки, а предпочитал переезжать.
    На Нангтар я прибыл 5 авг., — собственно в местность, называемую «Мороской» и находящуюся на берегу речки Тэймэй (притокъ Нангтара). Здесь в десяти или одиннадцати урасах жило около двадцати пяти тунгусских семей. При нашем приближении все тунгусы с женами и детьми вышли нам на встречу. Староста счел почему то нужным и здесь, как и в приезд свой на Алдому, надеть на себя кортик, очевидно принимая меня за чиновника. Тунгусы и тунгуски подходили и здоровались за руку, дети же подходили со сложенными руками, как подходят под благословение, с намерением целовать положенную в их руки мою руку, но я предупреждал это их намерение целованием их в голову, или в лоб. Даже поднося ко мне грудных детей, тунгуски складывали их ручонки соответственным образом. Как потом я разузнал, весь этот церемониал был подготовлен старостой. Только один старик 70-ти летъ нарушил церемониал и, подошедши, троекратно облобызался со мною. В этот день я посетил каждую урасу для ознакомления собитателями, причем обращал внимание на предметы, кои мне желательно было бы приобрести. Более богатые тунгусы угощали меня чаем и крупчатною лепешкою, испеченною так, что нужен тунгусский желудок, чтобы ее переварить: она представляла из себя сплошной закал. Вечером тунгусы и тунгуски, в числе 25 чел., устроили в честь моего приезда пляску, — кажется, единственную у тунгусов — за что я счел нужным отблагодарить их подарком в виде конфет и плиточного чаю. На другой день я приступил к опросу глав семей. Многие стали обращаться ко мне с просьбою, чтобы я сначала опросил их, в виду отдаленности того места, куда они намерены откочевать. Не желая вызвать какие либо на себя нарекания, я предложил старосте, знающему места откочевок тех или других тунгусов, установить порядок опроса. Сначала староста постоянно присутствовал при моих беседах с опрашиваемыми лицами. Я вскоре заметил, что во время беседы опрашиваемый тунгус после двух трех слов, сказанных старостой по-тунгусски, уже не так охотно отвечал на задаваемые мною вопросы, и я был вынужден, в конце концов, предложить старосте в моем присутствии, во время опроса, не разговаривать по-тунгусски, после чего староста, очевидно, обиженный, уже не входил в палатку во время моей беседы с тунгусами и являлся лишь по моему зову для выяснения какого либо обстоятельства. Ясно было, что староста, принимая меня за чиновника, предупреждал своих сородовичей по многим пунктам держать язык за зубами, так что здесь, на Нангтаре, мне приходилось с трудом добывать более или менее верные сведения, и это удавалось только благодаря тому, что я успел познакомиться на Алдоме со многими условиями тунгусской жизни. Во время одной из бесед, в присутствии многих тунгусов, староста, ссылаясь на распоряжение земского заседателя Казанцева о воспрещении картежной игры, просил меня разъяснить, какими мерами он, староста, может выполнить это распоряжение, так как его сородовичи не слушают, а он, староста, — один и ничего с ними не может сделать. Я постарался разъяснить ему предоставленные старостам законом права и возложенные на них обязанности. Присутствовавший при этом самый богатый из тамошних тунгусов, Николай Феодотов Карамзин, стал столь горячо оппонировать мне, что не оставалось никакого сомнения в прибыльности для него картежной игры. Он де человек богатый, играет в карты ради своего удовольствия, сама казна продает карты и доход от продажи идет на призрение бедных, и он только тогда послушается запрещения старосты и перестанет играть, когда будет запрещено продавать карты. Я ограничился замечанием, что все-таки староста рода, как обязанный по закону заботиться о благосостоянии своих сородовичей, тем самым получает право воспрещать картежную игру, как разорительную, и что закон запрещает азартные игры и игру в карты на скот, одежду и пр. предметы, допуская ее лишь на наличные деньги. Впоследствии упоминавшийся выше Василий Карамзин, бывший староста, сообщил мне, что этот богатый тунгус хвастался перед другими тунгусами, как он заставил меня замолчать по вопросу о картежной игре; в то же время бывший староста категорически заявил мне, что тунгус этот и разбогател то благодаря картам и ныне положительно разоряет тунгусов  при помощи карт, — что было бы очень хорошо каким-нибудь образом воспретить ему этот способ эксплуатировать сородичей. О такомъ заявлении В. Карамзина я уже довел до сведения Якутского Окружного Полицейского Управления в особой докладной записке. Не меньшее зло представляет для тунгусов привоз спирта, которым торгуют не только приезжие русские и якуты, но и местные обыватели, а иногда и лица, на прямой обязанности коихъ лежало бы преследование торговли спиртными напитками.
    Посланный в Аян тунгус не только не нагнал нас в пути, но и не являлся в течение первых дней моего пребывания на «Мороской», чем вызвал беспокойство старосты. Староста послал другого тунгуса (своего работника) с моим письмом к г. Попову, который и прислал с ним своего коня 9 августа. Первый посланец явился благополучно лишь накануне этого дня, не дав удовлетворительного объяснения о причинах, задержавших его в Аяне.
    Произведенные мною опросы тунгусов, находившихся на «Мороской» и специально приехавших туда по вызову старосты, в достаточной степени показали мне, что главным источником пропитания местных тунгусов служит возка чаев из порта Аяна в с. Нелькан, что на этой почве созидается, главным образом, задолженность тунгусов у доверенных разных торговых фирм, которые, мало того, что подряжают тунгусов за 2/3 получаемой ими самими платы с одного места чаю; но и эти ⅔ выплачивают не деньгами, а товарами по цене, по крайней мере, вдвое превышающей их стоимость в г. Якутске, так что в результате тунгус в действительности возит места чаю не по 7 рублей (нормальная плата), а по три — четыре рубля. В течение большей части года, с октября по апрель, жизнь тунгусов сосредоточивается исключительно около возки чаев, и прежний главный промысел тунгусов, звероловство и охота, отступил на задний план  и служит уже побочным промыслом, которому тунгусы уделяют лишь досуг, остающийся от возки чаев. Таким же побочным промыслом является и рыболовство: несмотря на громадное количество морской рыбы, попадающей в реки и речки, тунгусы налавливают этой рыбы лишь столько, чтобы им хватило ее до времени поездки в с. Нелькан за съестными припасами в виде муки, масла, мяса, чаю и других продуктов, которые они получают у «купцов» (так тунгусы называют доверенных разных фирм) в счет платы за вывозку чаев в следующем году. Только охота на морских животных, начинающаяся в мае месяце и продолжающаяся до конца июня, может считаться важным и существенным промыслом, так как не только дает возможность местному населению прокормиться в течение этого времени мясом и жиром морских животных, но и сохранить про запас шкуры их и нерпичий жир. Казалось бы, при первом взгляде, что главным источником существования должно считаться оленеводство, но и последнее поддерживается и развивается лишь постольку, поскольку это необходимо для выполнения взятых на себя тунгусами обязательств по возке чаев. Собранные статистические данные о годовом бюджете тунгусских семейств показывают нагляднейшим образом, что расход не покрывается промыслами и занятиями и что некоторая часть расхода, нередко довольно значительная, относится на счет долга купцам — явление, до такой степени нормальное в данной местности, что считается большою редкостью, если какой либо тунгус оказывается не закабалившимся у купцов.
    Во время пребывания на «Мороской» мне удалось пробрести наибольшее количество разных предметов для этнографической коллекции Русского Музея как за наличные деньги, так и в обмен на привезенные мною товары.
    Пробыв на Нангтаре до 14 авг., я отправился в этот день по направлению к Аяну и прибыл 16 числа в стойбище тунгусов на р. Уй, где опросил несколько осевших здесь (в 8 верстах от Аяна) тунгусских семей. У уйских тунгусов почти нет оленей, и для возки небольшого количества тяжестей (дров и предметов домашнего обихода при перекочовках) они пользуются ездовыми собаками; тут я познакомился с местным собаководством, о котором до сих пор я не имел возможности собрать какие-либо сведения. Необходимо констатировать, что собаководство, как промысел, существует лишь у приаянских якутов, а отнюдь не у тунгусов.
    С р. Уя я выехал 19 числа и поздно вечером прибыл в Аян, где пробыл только до 21 авг., успев за это время просмотреть архив местного заведующего полицейскою частью и позаимствовать оттуда некоторые сведения о казенной продаже предметов первой необходимости. Между прочим, нельзя не упомянуть о жалобах тунгусов на то, что от казны не отпускаются им в долг мука, соль, порох и свинец , недостаток в коих особенно ощущается местными тунгусами в весеннее время.
    В самом Аяне тунгусов не оказалось, и я возвратился на р. Алдому по кратчайшему пути через Нячинский хребет, перевал через который гораздо труднее, чем это мне пришлось испытать при перевале через Джугджур (на танчинской дороге). — 22 авг. на р. Мулкучу (приток Алдомы) я застал одну тунгусскую урасу, въ коей лежал больной тунгус; опросив его, я поехал дальше и заночевал на р. Патема (у впадения ее в Алдому); здесь опросил обитателей двух урас и съехавшихся с разных сторон тунгусов.
    Настроение последних было самое тягостное по случаю появившейся у оленей болезни под названием ца̄х (копытная чума?); оно напомнило мне настроение якутов Ботурусского улуса во время свирепствовавшей в средине 90-х годов минувшего столетия сибирской язвы, которая грозила истребить поголовно весь скот. В отношении ветеринарной помощи тунгусы находятся в гораздо худшем положении, чем якуты, так как за дальностью расстояния и трудностью путей сообщения они не могут даже довести до сведения областного начальства о постигшем их бедствии и просить о командировании ветеринара. Что касается медицинской помощи населению, то таковую здесь оказывает лишь известный миссионер-священник о. Василий Мальцев во время разъездов по тунгусским стойбищам; в остальное время население вынуждено обходиться без всякой медицинской помощи.
    24 авг. я передвинулся к устью р. Джагда, где меня тоже ожидали тунгусы. Некоторых из алдомских тунгусов я уже не застал: одни изъ них переселились на р. Танчы, по которой мне предстояло возвращаться, а другие рассеялись по разным речкам, но, будучи оповещены старостой, являлись ко мне для опроса. В этом месте я пробыл до 29 авг., опросив всех местных и приезжих тунгусов и дополнив этнографическую коллекцию новыми предметами. Все приобретенные предметы я сдал старосте, которого обязал хранить их до того времени, когда за ними явится, согласно распоряжению начальника экспедиции, бывший тунгусский староста В. Карамзин. Чтобы утилизировать время, старосту я опрашивал в пути на остановках и ночевках.
    К вечеру 30 авг. я прибыл на р. Бонсякчан (прит. р. Танчы), где летовал В. Карамзин и другие подчиненные ему тунгусы (работники, семейные и холостые), перекочевавшие сюда с Алдомы; здесь я завершил, между прочим, опрос тех тунгусов, коих начал опрашивать еще в конце июля, когда они жили на Алдоме. Я рассчитывал добыть много сведений от В. Карамзина, прослужившего в должности старосты 12 лет, — человека очень предприимчивого и сравнительно культурного, — сопровождавшего экспедицию инж. В. Е. Попова за все время ее действий. Между прочим, мне очень хотелось выяснить, на каком основании тунгусы макагырского рода, ведущие вполне бродячий образ жизни, зачислены в разряд кочевых и платят подати и повинности наравне с прочими кочевыми инородцами Якутской области (до 14 р. 30 коп. в год), тогда как они не имеют определенного района для своих кочевок и не пользуются ни сенокосными, ни пахотными угодьями. К сожалению, В. Карамзин не мог мне дать по сему поводу никаких разъяснений, кроме лишь того, что когда то макагырцы, вместе с другими бродячими родами, считались принадлежащими к аянскому ведомству (а не майскому, как ныне) и управлялись особым головою, избираемым из их среды. Отнесение макагырцев к разряду кочевых является вопиющей несправедливостью, так как, благодаря этому, они несут такие подати и повинности, которые вовсе не соответствуют их платежным средствам и уровню их гражданского развития: по закону бродячие инородцы платят только ясак.
    2 сент., в сопровождении В. Карамзина, я выехал с р. Бонсякчан на р. Олгомдо — зимнее стойбище В. Карамзина. Староста не мог последовать за мною, так как его оленей не разыскали.
    Вокруг стойбища Карамзина я застал свежие следы неизвестно кем пущенного (по неосторожности, конечно) пала, распространившегося на очень далекое расстояние и истребившего столь необходимые для тунгусов-оленеводов кормовища; по словам тунгусов, новые кормовища (олений мох) могут образоваться на выгоревших местах не ранее, как через 30 лет. Не трудно представить себе, как тяжело будет возить по этой дороге чаи на оленях: случаи падежа обессилевших и истощенных оленей еще умножатся, хотя и ранее такие случаи насчитывались в зиму многими десятками.
    На Олгомдо я пробыл с 3 по 6 сент. За это время опросил хозяина и моего проводника Льва Иванова и приобрел у первого довольно много тунгусских вещей, в числе их кузнечные инструменты (В. Карамзин — единственный кузнец среди местных тунгусов). Все приобретенные на Бонсякчане и Олгомдо предметы я сдал хозяину с тем, чтобы он по первому зимнему пути доставил их в с. Нелькан вместе с вещами, оставленными мною на Алдоме. Всего приобретено мною до 400 предметов.
    На Олгомдо я собственно уже закончил свою работу и отсюда намеревался безостановочно двигаться по направлению к Якутску, но, приехав 8 сент. в с. Нелькан, и узнав, что В. М. Ионову никого из тунгусов опросить не удалось, так как все они были, во время его проезда, в отсутствии (страдная пора), я, чтобы хоть несколько ознакомиться с жизнью местных обитателей и их занятиями, опросил трех глав тунгусских семей. Все проживающие здесь тунгусы, около 15 семейств, если считать и тунгусов, живущих в окрестностях Нелькана, принадлежат к разным, кочевым и бродячим, родам майского ведомства, ведут более или менее оседлую жизнь, начинают обзаводиться рогатым и конным скотом, но, за отсутствием земельного надела (все покосные места находятся в руках «купцов»), вынуждены работать не для улучшения своего хозяйства, а лишь по найму в качестве работников у местных русских и якутов. Тунгусы эти порвали уже всякую связь со своими родами, и, мне кажется, было бы вполне целесообразно, с административной точки зрения и в интересах самих тунгусов, образовать из них особый род или наслег, управляемый особым старостою, с наделением каждого общественника земельным участком из тех земель, которые ныне сдаются в оброк местным «купцам».
    В с. Нелькан на мою долю выпало распорядиться остатками взятых мною и В. М. Ионовым вещей. Из них я часть распродал местным обывателям, а часть оставил у местного псаломщика И. Н. Винокурова с поручением передать их доверенному фирмы А. И. Громовой П. Д. Филиппову для распродажи. Здесь считаю уместным упомянуть с благодарностью о многих услугах, которые были оказаны нам администрацией парохода «Громовъ» и затем, в передний и обратный путь, г.г. Винокуровым и Филипповым.
    Только 13 сент. я мог отплыть из Нелькана в Усть-Маю на лодке, данной в наше распоряжение скопцом Петропавловского селения У. Ф. Воробьевым и доставленной на Нелькан пароходом торгового дома «Коковинъ и Басовъ» — «Михаилъ». Для сопровождения меня до Усть-Маи начальником экспедиции уже были наняты двое рабочихъ — якут и тунгус, служившие до того в качестве рабочих в экспедиции. Путешествие мое по Мае продолжалось пятеро суток и в Усть-Майское селение я прибыл 18 сент. В Усть-Мае я ознакомился с кое-какими делами головы тунгусов майского ведомства. Выехав отсюда 21 сент., я уже безостановочно продолжал путь до г. Якутска, куда прибыл 27 сент.
    В заключение настоящего отчета считаю нужным присовокупить, что за все время моей поездки мною опрошено около 60-ти семейств тунгусов трех родов: макагырскаго, эжанскаго и эджигянского (официально причисляется к 1-му эжанскому) майского ведомства по программе, преследующей, главным образом, выяснение экономического положения этих тунгусов, и описаны подробно на месте, с разъяснениями тунгусов, все собранные мною предметы тунгусского обихода. В своих расспросах я старался выяснить самые насущные нужды тамошнего населения, из коих на первый план необходимо поставить нужду в усовершенствованных орудиях охотничьего и рыболовного промыслов.
    Подробную опись предметов, приобретенных мною и В. М. Ионовым для этнографического отдела Русского Музея Императора Александра III, в количестве 441 №№, на покупку которых затрачено до 500 рублей, я представил начальнику экспедиции В. Е. Попову 10 сего ноября.
    Эд. Пекарский.
    Якутск. 22 ноября 1903 г.

    /Известия общества археологии, истории и этнографии при Казанском университете. Т. ХХ. Вып. 4-5. Казань. 1904. С.175-191.; Казань. 1904. Типолитография императорского университета. 17 с.; Илкэн. Якутск. № 1 (Январь). С. 22-23; № 2. (Февраль). С. 20-22. 2014./

                                                 БЫТ  ТУНГУСОВ  В  ЯКУТСКОЙ  ОБЛ.
    Последний член экспедиции инженера Попова — Э. Пекарский вернулся в Якутск в конце сентября из нелькано-аянской экспедиции; его задачей было исследование экономич. положения бродячих тунгусов, между Аяном и Нельканом. Г. Пекарским опрошено 60 семейств тунгусов, о которых не имелось сведений не только в литературе, но и у администрации, и собраны любопытные данные об их материальной стороне жизни, которая иллюстрируется собранными им коллекциями до 400 номеров, описанными на месте и дающие понятие о промыслах и занятиях тамошнего тунгусского населения. По дошедшим до нас сведениям, г. Пекарский имел возможность констатировать непомерную задолженность населения у русских торговых людей, беспомощность его в борьбе с эпидемиями и эпизоотиями, крайнюю нужду в отпуске от казны как съестных припасов, так и охотничьих принадлежностей, нужду в нитках, или еще лучше в мотоусе для вязания сетей, в ружьях системы «Бердана» для защиты себя и своих оленьих стад от нападений волков и медведей. Кроме того,  им констатировано, между прочим, и развращающее влияние (пьянство, картежная игра) на тунгусов вращающихся в их среде якутов и русских. «Вост. Об.»
    /Сибирскій вѣстникъ политики, литературы и общественной жизни. Томск. 5 ноября 1903. С. 2./






                                                                       СПРАВКА


    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде.
   Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.



                                                                     ПРИЛОЖЕНИЕ



                                                  ПОЕЗДКА К МАЙСКІМ ТУНГУСАМ
                                      (Отчет В. М. Ионова о поездке к майским тунгусам
                                        в качестве члена Нелькано-Аянской экспедиции
                                                инженера В. Е. Попова летом 1903 года).
    В феврале месяце 1903 года я получил приглашение участвовать в Нелькано-Аянской экспедиции, при чем на мою долю выпало исследование экономического положения тунгусов; в средине марта Якутский Статистический Комитет дал мне добавочное поручение по исследованию положения усть-майских тунгусов.
    Прежде всего явилась потребность выяснить те условия, при которых мне предстояло работать и которые определили бы подробности моего снаряжения. Последнее обстоятельство было особенно важно потому, что мне же было поручено собирание этнографической коллекции для Музея Императора Александра III. Но ни расспросные сведения, ни литература не могли удовлетворить меня; особенно плохо обстояло дело с литературой: в городе не оказалось самых необходимых книг. Попытка выписать их не увенчалась особенным успехом. Книгу Слюнина, напр., я получил по возвращении в город, а моя телеграмма на имя консерватора музея при Восточно-Сибирском Отделе И.Р.Г. Общества осталась без ответа. Так же плохо обстояло дело и с моим снаряжением, так как в городе не было уже в продаже самых необходимых продуктов, а пароходы, по причине малой воды, запоздали. Мы рассчитывали выехать из Якутска 23-25 мая и быть в Аяне около 7-го июня. По полученным нами сведениям, мы должны были около этого времени найти около Аяна большое количество тунгусов. Наши расчеты не оправдались. Пароход «Громов» вышел из Якутска ночью 11-го июня, и на Нелькане мы были только 24-го июня. С Нелькана, по непредвиденным задержкам, мы могли двинуться только вечером 1-го июля. Путь от Нелькана до Аяна мы рассчитывали проехать в семь дней, но, вместо того, мы в десять дней добрались до стойбища тунгуса Василия Карамзина, каковое стойбище находится почти на половине пути между Нельканом и Аяном. Здесь мы нашли двух членов экспедиции с их проводниками и рабочими, громадное большинство которых были тунгусы. От этих последних мы узнали, что около Аяна мы не найдем никого из тунгусов, так как все они в это время заняты рыбной ловлей по речкам, впадающим в океан. Это сообщение меняло наш маршрут: нам нужно было бросить так называемую казенную тропу и идти на поиски тунгусов другим путем. Но нам нужно было повидаться с начальником экспедиции инженером В. Е. Поповым, приезд которого на стойбище В. Карамзина именно этой казенной тропой ожидался с часу на час. После совещания с находившимися здесь двумя членами экспедиции, по словам которых В. Е. Попов давно должен был приехать, мы решили отправить в помощь ему на Джугджур двух проводников с несколькими лошадьми, чтобы помочь ему на этом трудном, а иногда и опасном перевале. Наши проводники возвратились ни с чем. От В. Е. Попова мы надеялись получить более точные указания относительно тунгусов и нашего дальнейшего маршрута. Но мы не могли ждать неопределенное время; не зная точно, где придется искать тунгусов, мы не могли определить, сколько на это потребуется времени, и рисковали не исполнить своей задачи относительно усть-майских тунгусов. В виду этого мы решили разделиться. Один из нас должен был ехать далее, а другой возвратиться обратно. Первую задачу взял на себя Э. К. Пекарский, а другую я; вместе со мной возвратился и ехавший с нами фотограф П. В. Слепцов.
    Непрерывные почти дожди, которые провожали нас от Нелькана до стойбища В. Карамзина, прекратились с 10-го июля, и это обстоятельство дало нам возможность быстрее двигаться. Выехав 16-го июля, мы 19-го июля были уже на Нелькане. Весь следующий день прошел в отпуске части привезенных нами продуктов и вещей тунгусам, посланным с нами со стойбища В. Карамзина находившимися там членами экспедиции, а затем мы занялись приисканием проводников для дальнейшего путешествия по реке Мае. Несмотря на все наши старания, нам удалось найти только одного проводника и то за большие деньги, так как в это время на Нелькане никого не было: начался покос, и все тунгусы разбрелись по Мае. Лодка, оставленная нам пароходом, принадлежащим торговому дому «Коковин и Басов», оказалась в плохом состоянии; пришлось самим с помощью кое-кого из нельканских жителей вытащить ее на берег, просушить, а затем починить и местами просмолить. На все это пошло три дня, и мы с П. В. Слепцовым и одним тунгусом только 24-го июля тронулись с Нелькана, а в Усть-Майское селение (на Алдане) приехали 10-го августа. Здесь мы не застали никого: полицейский урядник уехал в Амгинскую слободу, письмоводитель Корсаков был где то на пашне, учитель церковно приходской школы, оказавший экспедиции серьезные услуги, уехал в скопческое селение. Наши поиски по пашням не увенчались успехом, и нам не оставалось ничего более, как возвратиться в селение и ждать. Вечером явились письмоводитель и учитель, к которым мы и обратились с просьбою помочь нам в приискании проводника. Ветер, который еще 10-го числа едва не помешал нам переправиться через Алдан, на другой день разыгрался так, что никто не решался ехать, чтобы пригласить намеченного нам проводника. 12 го августа найден проводник, но ему еще нужно устроить свою семью у скопцов. Туда ему удалось проехать, но назад он мог вернуться только 13-го ночью, все из-за того же ветра, и мы отправились в путь вечером 14-го августа.
    Здесь единственный путь сообщения — Алдан. Тунгусские поселения тянутся вниз верст на 200. Нам предстояло одно из двух: или ехать в тунгусских берестяных ветках, чтобы иметь возможность подняться назад в Усть-Маю и оттуда на лошадях возвратиться в город; или ехать на пароходской лодке до так называемого охотского перевоза (в 300 верстах от Усть-Маи) и оттуда по охотскому тракту в город. Мы выбрали последнее, так как подниматься против течения Алдана даже в ветках очень трудно. Уже в последнее время нашего путешествия по Мае, ветер все чаще и чаще затруднял наше движение, и мы не раз сидели из-за ветра по нескольку часов, а 7-го августа просидели даже целый день; теперь же на Алдане ветра представляли большую опасность, особенно в виду того, что там есть места, где шквал налетает совершенно неожиданно в тихую погоду. Это заставило нас, кроме одного постоянного проводника, брать еще переменных проводников, из которых каждый провожал нас по тому участку Алдана, который он хорошо знал относительно возможности проехать той или другой протокой при данном состоянии воды. Эти проводники были нам необходимы еще и потому, что они хорошо знали, где в данное время можно найти того или другого тунгуса, — наступило уже время перехода тунгусов из летников в зимники. На охотский перевоз мы приехали 25 августа, а в город 1-го сентября.
    Вопрос о том, как вести расспросы, явился еще в городе. Можно было придать этому делу более официальный или более частный характер. В первом случае обеспечивалась большая полнота сведений, заполнение при каждом опросе всех рубрик; во втором — большая правдивость показаний в ущерб полноте. Хотя путешествие по таким глухим местам и представляет значительные затруднения и даже некоторые опасности для частных лиц, не имеющих там никаких связей, но мы предпочли придать нашей поездке менее официальный характер и отказались от предложенного нам в помощь казака, запасшись на всякий случай открытым предписанием г-на начальника края. Предписание это обеспечивало нам содействие сельских властей и полицейских урядников.
    Плывя по Мае, мы заранее расспрашивали, кого из тунгусов и где можно найти. Иногда указания давались неопределенные, и в таком случае мы, подъезжая к предполагаемому месту стоянки тунгусов, давали один или несколько выстрелов, на что в ответ раздавался выстрел, если кто-нибудь из мужчин был дома, или крик, если дома были только женщины. Мы приставали к берегу, знакомились с тунгусами, потом приглашали их к себе на чай, и здесь начиналась беседа. Вести расспросы систематически было очень трудно. Появление на Мае чужого человека — целое событие, и нам приходилось не только расспрашивать, но и отвечать на вопросы, чтобы удовлетворить вполне естественное любопытство наших гостей. Здесь мы были предоставлены исключительно своему уменью. Наш проводник, очень сальный и ловкий парень, по своей умственной ограниченности никак не мог понять цели нашей поездки, и мы не могли ждать от него никакой помощи. Приходилось поддерживать беседу и вести беглые записи. Необходимость всегда торопиться, так как громадные пространства отнимали много времени на передвижение, не давала возможности просматривать записи и потом пополнять пробелы.
    Для обеда и ночевок мы старались останавливаться около тунгусов, и иногда приходилось сокращать визит, если можно было опасаться, что до наступления ночи мы не доедем до следующей тунгусской стоянки. В последнем случае весь вечер пропадал бы даром. Если наступало время обеда, который у нас состоял из чая и сухарей, а до тунгусов было далеко, то мы приставали к пустынному берегу, кипятили свой чай, брали его в лодку и отправлялись дальше. Население по Мае очень редкое, и нам не раз приходилось ночевать на пустом берегу. Чтобы выиграть время, мы вперед отказались от посещения тех тунгусских семей, которые были посещены и опрошены членом экспедиции П. Ф. Тепловым при переезде еще весной из Усть-Майского селения до Нелькана. Всего посещено нами до тридцати семей. При расспросах главное внимание обращалось на средства существования и экономическое положение тунгусов, их потребности и способы удовлетворения их. Здесь нельзя не отметить тревожного состояния, господствующего по Мае от Нелькана до Алдана. В верхнем течении эта тревога объясняется фактом отвода покосов, которыми пользовались тунгусы, русским торговцам, проживающим на Нелькане. Покосы эти отведены им, как казенные пустолежащие земли. Тунгусы обращались к нам с вопросом, не поручено ли нам записывать тех из них, кто желает занять те или другие места под покосы. В Усть-Майском селении мы узнали о существовании вышедшего от якутского окружного исправника предписания, которое устанавливает порядок пользования землею по р. Мае. Каждый тунгус, желающий пользоваться без платежа аренды занятым уже или облюбованным им участком, должен обратиться с просьбою в Якутское Областное Правление, точно описав просимый им участок «в отношении его положения, пространства, качества, а также смежности — чем граничит». Трудно сказать, в каком виде достигли до них слухи о содержании этого предписания, но если бы оно было даже им объявлено в переводе на якутский или тунгусский язык, то и тогда их тревога станет понятною в виду полного отсутствия по Мае грамотных людей и факта превращения находившейся в пользовании тунгусов покосной земли в казенную оброчную статью, доступную только для торговцев. Далее тревога тунгусов вызвана слухами о возобновлении станков по Мае. Тунгусы, живущие на местах бывших станков или по близости, боятся, что с восстановлением станков у них отберут для этих последних земли, которыми они теперь пользуются. Возникновение этих слухов надо, вероятно, поставить в связь с изысканиями по Нелькано-Аянскому тракту: если будет построена дорога, то должны быть и станки, — так, по всей вероятности, рассуждают тунгусы. По нижнему течению Маи тунгусы не прямо заинтересованы в вопросе о переделе расчисток, поднятом среди алданских тунгусов, а только по тем связям, которые сохранились между первыми и последними. Тем не менее мы именно на Мае узнали, что в то время, как на собрании тунгусов был решен вопрос о переделе пахотных земель с исключением расчисток, приговор был написан так, что в передел должны идти и расчистки.
    Население по Мае, несмотря на свою малочисленность, крайне разнообразно по своему характеру. Нелькан — главный узел по перевозке чаев. Притяжение, оказываемое этой перевозкой на тунгусов, ослабевает по мере удаления от Нелькана. Перевозка чаев, взятая целиком, дело очень сложное. Для этого дела нужны олени и лошади, нужны кормовища для оленей и запасы сена для лошадей, нужны пастухи, покосчики, возчики, нужны продукты, как то: мука, масло, мясо (битое и живой скот) и т. п., нужны плотники для постройки паузков и лодок, лямовщики, лоцмана и т. д. и т. д. Понятно, что провести точно границу притяжения, оказываемого чайным делом на тунгусское население, невозможно. Можно говорить только о большей или меньшей зависимости. В этом отношении Маю можно разделить на две части. Верхняя, значительно меньшая, всецело зависит от чайного дела. Здесь тунгусы часто целыми семьями, забирая с собой и грудных детей, отправляются со своими оленями на зимнюю возку чаев от Аяна до Нелькана или только до Сыкынаха, а летом опять передвигаются на Маю для пастьбы оленей, занимаясь рыболовством, звероловством и охотой постольку, поскольку это позволяет главная цель. Нижняя часть Маи представляет оседлое население, живущее скотоводством, занимающееся хлебопашеством, если и переходящее иногда с одного места на другое, то только для того, чтобы скормить запасы сена, находящиеся далеко от постоянного места жительства. Вместе с этими двумя типами появляются по Мае чисто бродячие тунгусы, занимающиеся исключительно звероловством и охотой, для которых олени служат только средством передвижения. Все тунгусы по Мае подверглись в большей или меньшей степени сильному влиянию якутов (объякучиванию), как в материальной обстановке, так и в языке. По верхнему течению Маи можно встретить тунгусов, плохо говорящих по-якутски, но ближе к Алдану они уже давно забыли свой родной язык и говорят только по-якутски. Здесь вся материальная обстановка до того чисто якутская, что в юрте такого тунгуса совершенно забываешь, что находишься среди тунгусов.
    Поездка по Алдану имела другой характер. Наш постоянный проводник отличался совсем другими качествами. Человек очень толковый, он, хотя несколько и по своему, понял цель нашей поездки по Алдану и связал ее с тем, что было сделано для тунгусов раньше, как то: открытие порохового склада, высылка берданок и т. п. Кроме того, по той части Алдана, где мы проехали, он был свой человек, везде его встречали, как старого приятеля. Благорасположение и доверчивость, с которыми относились к нему, как бы распространялись и на нас. Другое преимущество представляли наши переменные проводники. От Усть-Майского селения до устья Нотары, где поселены духоборы, устроены по Алдану станки. Усть-Майский голова, узнав о нашем намерении спуститься по Алдану на лодке, прислал нам предписание, которым обязывал тунгусов давать нам проводника от юрты до юрты, а при переправе через Алдан двух проводников. Эта предосторожность, как нам объяснили, была не лишняя. Не зная точно, что представляет каждая протока при данном состоянии воды, мы рисковали попасть в такую протоку, которая в нижней своей части пересохла. Выбраться назад из такой протоки на веслах при быстром течении Алдана возможно только в ветке; для лодки же пришлось бы искать лямовщиков, на что при разбросанности тунгусских поселений потребовалось бы несколько дней. Затем переправляться через Алдан советуют как можно быстрее, чтобы не быть застигнутым на середине внезапно поднявшимся ветром. Такой шквал мы два раза испытали на себе. Раз он застал нас, когда мы огибали конец острова и были далеко от берега, а воротиться к острову против течения не могли. В другой раз он застал нас на берегу, где мы остановились на ночлег при совершенно тихой погоде. Мы решили на всякий случай захватить с собой предписание головы, но, вместо бесплатных проводников, брать тунгусов со станков за обычные прогоны. При этом мы решили за недостатком средств всегда ограничиваться одним таким проводником, рассчитывая, что один из нас может править. Кроме прогон, мы давали тунгусам подарки, смотря по тому, в чем кто нуждался. Благодаря этим обстоятельствам, нас везде встречали радушно, а главное, с доверием относились к нам. Наши проводники, один постоянный, другой переменный, для тунгусов свои люди, подготовляли среди них почву для наших опросов, к которым мы приступали после того, как у них кончались обычные расспросы. Здесь можно было вести дело более систематично, не боясь уже возбудить подозрений. Раз только мы, остановившись на ночлег, оставили своих проводников на берегу, а сами отправились версты за две к богатому тунгусу. И нам пришлось раскаяться в этом: он не сказал нам ни слова правды. Для характеристики отношения тунгусов к нам могу привести следующий случай. Нас догоняют на своей легкой быстроходной ветке два тунгуса. Они ехали вниз по своему делу. Догнав нас, они держатся некоторое время рядом с нами, разговаривают с нами и нашими проводниками. Разумеется, главным предметом беседы служит цель нашей поездки. Через некоторое время один из тунгусов, пожилой и очень симпатичный на вид, выразил желание сопутствовать нам до нашей ночевки. Для этого он пересел к нам в лодку; товарищ же его скоро направился к берегу. Бывший староста, наблюдательный и вдумчивый человек, наш спутник был для нас очень интересным собеседником. В разговоре он часто касался тех поземельных отношений, которые имеют с ними духоборы. С поселением на Нотаре духоборов, которым был отведен большой участок прекрасной земли, тунгусы, пользовавшиеся наделами на этом участке, очутились в безвыходном положении. Они, конечно, имели право на общественную землю и получили из нее наделы, но наделы эти были худшего качества, состояли часто из отдельных лоскутов в разных местах и далеко от насиженного места. Порывать установившиеся связи, бросать произведенные расчистки, строиться па новом месте, приспосабливаться к новым условиям звероловства и рыболовства — равнялось почти полному разорению. Началось приспособление к новым условиям на старых местах. Лишившись земли, они продолжают платить за нее по-прежнему и, кроме того, снимают ту же землю у духоборов, платя высокую арендную плату и не находя часто, за отдаленностью, кому сдать свои наделы. Но факт отвода земель отозвался не только на прежних владельцах этих земель, но и на их однообщественниках, которые должны были поступиться частью своих наделов в пользу обездоленных. Понятно, какие осложнения должно было все это внести в их поземельные отношения; понятно, почему этот тунгусский Катон заканчивал свою речь неизменным: «духоборы должны быть убраны». Нужно заметить, что этот тунгус живет далеко от духоборов и отвод им земель отразился на нем косвенно. Вот нас провожает другой тунгус, на котором этот факт отразился прямо. Лишившись земли, он стал производить расчистки на земле другого рода. Стесненные в земле тунгусские общества стали ревниво относиться к таким расчисткам и староста Кюбского рода не только запретил ему производить расчистку, но потребовал, чтобы виновный уходил с насиженного места, на котором жили его отец и дед. Тунгус подал прошение начальнику области, проезжавшему тогда па пароходе по Алдану. Последовала резолюция: оставить тунгуса в покое. На беду его писавший прошение плохо знал по-якутски и назвал его в прошении тунгусом кюбского рода, тогда как он был эжанец. Через год письмоводитель заметил ошибку, и для нашего тунгуса начинается целый ряд злоключений. Письмоводитель, явившись на собрание 1-го эжанского рода в качестве головы по уполномочию, произнес свой приговор: тунгус наш должен уплатить 75 р. кюбскому роду за покос, который дан был ему на пять лет бесплатно, и убираться с этой земли. Кюбское общество выручает его из беды, соглашаясь принять его в свою среду, и тот же письмоводитель берет деньги и с общества и с тунгуса за составление «общественного согласия», берет с тунгуса подписку, что он не будет больше поднимать этого дела, за что опять таки берет деньги, и за деньги соглашается вести дело о приписке тунгуса к кюбскому роду. На свою беду тунгус нашел себе более дешевого ходатая, и возникает новое дело. Его в самую страду вызывают на Усть-Маю и требуют с него в пользу письмоводителя условленное вознаграждение, хотя тот не написал еще ни строчки. Мало того, голова отдает приказ, чтобы тунгус без разрешения письмоводителя не смел отлучаться с Усть-Маи. Потеряв в самое горячее время девять дней на поездку в Усть-Маю и рискуя остаться без сена, тунгус самовольно уехал домой. И сколько таких дел возникло после появления духоборов! Прежние отношения разрушены сразу и это необходимо должно было жестоко отразиться на тунгусах. Поколебалась даже прославленная тунгусская честность. Вот нас провожает молодой тунгус, отец которого взялся докончить работы по спуску озера, предпринятые одним богатым тунгусом. Условия, на которых старик взялся докончить работы, были следующие: по спуске озера он бесплатно пользуется в течение трех лет всем озером, как покосом, а по истечении этого срока 1/3 частью образовавшегося покоса. Старик работал со всей семьей целое лето, спустил озеро и в первый после этого год скосил всю траву, получив до 100 копен сена, но на второй год ему не позволили косить там, на третий год ему дали только ½ покоса, взявши еще с него на покрытие каких то расходов 6 рублей. После этого ему окончательно отказали в покосе. Попытка жаловаться едва не кончилась для него изгнанием из той местности, в которой он поселился. Покосов мало было и прежде, кортомная плата за землю у духоборов растет. Пахотной земли у тунгусов тоже мало, и некоторые из них принуждены сдавать посев хлеба по подряду духоборам, тогда как при других условиях могли бы вспахать и сами. Специально ради духоборов тунгусы обязаны содержать между Усть-Майским селением и Нотарой станки, которыми пользуется полицейский урядник, живущий в Усть-Мае, для своих поездок к духоборам.
    Переходя к общей характеристике тунгусов, живущих по Алдану, я должен оговориться, что мы видели только тех из них, которые живут ниже Усть-Маи. Подняться вверх по Алдану можно было только лямкой, для чего пришлось бы нанимать много рабочих, которых в это время года на Усть-Мае найти нельзя; да и средства наши не позволили бы такого расхода. Времени в нашем распоряжении оставалось тоже мало. Кроме того, наступали холода, можно было даже ждать снега, который застал таки нас в дороге, а небольшая пароходская лодка не давала нам возможности устроить как-нибудь крышу, чтобы защитить себя от дождя и снега. Мы ютились кое-как на носу, где даже вытянуться не было возможности. Путешествие по Алдану осенью затруднительно еще потому, что нельзя надевать теплой обуви. Из-за отмелей лодка не всегда подходит вплотную к берегу, и часто приходится спускаться прямо в воду, чтобы выйти на берег. Тунгусы, живущие вверх по Алдану должны представлять некоторые особенности. Там пролегает на ниманские прииски путь, по которому доставляется масло, мясо. Тамошние тунгусы имеют сравнительно больше конного скота. Процесс объякучивания не достиг там той степени, как у нижних тунгусов. Последние уже совершенно не знают тунгусского языка, не знали его и их отцы и деды. Вся материальная обстановка, орудия труда и промысла чисто якутские. Они и сами сознают это, и часто приходится слышать у них выражения, что они только называются тунгусами, а в сущности ничем не отличаются от якутов, или, что у них «по-якутски» это делается так то. Все они занимаются по преимуществу скотоводством, которое и определяет порядок их жизни, сеют хлеб и, как подсобными промыслами, занимаются звериным промыслом, охотой и рыболовством. Все приемы скотоводческого хозяйства чисто якутские, насколько, конечно, это допускается местными условиями. Земледелие с посевом картофеля развито неодинаково. Наиболее высоко оно стоит около Усть-Маи, постепенно понижаясь в размерах и степени совершенства по мере движения вниз по Алдану. Здесь нельзя не сказать о влиянии Усть-Майских скопцов, от которых тунгусы заимствуют приемы обработки земли, но это дорого обходится тунгусам, которые, находясь в безысходной кабале у скопцов, состоят вечными их данниками. Скопцы скупают у тунгусов даже зерно и продают им муку. Все необходимое тунгус приобретает у скопца и ему же сдает пушнину, а за недостатком ее скот. Цены, как товаров так и пушнины, зависят от скопца, и часто тунгус не знает их, и скопец сообщает ему только окончательный расчет, который почти вовсе не интересует тунгуса, состоящего в неоплатном долгу. Для человека, не имеющего ни гроша, совершенно безразлично, должен ли он 150 или 200 рублей. Трудно найти по Алдану тунгуса, который не был бы должен скопцу. Промысел тот же, что и по Мае: в качестве пушнины белка, изредка заяц, лисица, медведь, горностай; в качестве дичи сохатый и дикий олень. В Алдане много хорошей рыбы, но для правильного промысла отчасти нет средств, отчасти времени. Сбыт рыбы имеет место только по близости Усть-Маи, где скупщиками являются те же скопцы, как для собственного потребления, так и для продажи.
    На всем протяжении от Нелькана до границы кюбского рода на Алдане слышны жалобы на недостаток и дороговизну оружия. Винчестер и берданка редки среди тунгусов, чаще всего можно встречать обыкновенную кремневую винтовку (малопульку), которую они приобретают у якутов, и в таком же упрощенном виде (с деревянным крючком вместо спуска и собачки), в каком встречаешь ее в глухих якутских наслегах. Винчестер от 70 до 150 рублей. Берданка от 25 до 70 рублей. Не задолго до нашего приезда усть-майские тунгусы получили 15 берданок из казны, но в руки бедняков эти берданки не попали, так как деньги требовалось сейчас же собрать и выслать, а бедняки их никогда не видят и расплатиться могут только пушниной. Что касается качества ружей, то в винчестере тунгусы начинают разочаровываться. Говорят, что он хорош года на два на три, дальше бой его слабеет. Один тунгус перед самым нашим приездом убил теленка сохатого, когда последний переплывал с маткой реку, матка же ушла с двумя пулями. Главное свойство винчестера — скорострельность — не имеет особого значения, так как им редко приходится стрелять при таких условиях, как в описанном сейчас случае. Чаще всего стрелять приходится в тайге, где первый выстрел решает дело. Берданку тунгусы особенно ценят за ее прочность: если берданка хороша, то ей веку нет при хорошем уходе. Но ее дальнобойность не имеет для них никакого значения. По их словам, их вполне удовлетворила бы винтовка, хорошо пристреленная на 100 шагов. Но мало иметь берданку, надо еще иметь прибор для снаряжения патронов, а этого-то у тунгусов и нет. Якутские пулелейки, приобретаемые некоторыми из них по баснословным ценам, никуда не годятся, по причине неверной сверловки. Мировой судья Г. Поплавский, ехавший с нами на пароходе, передал в наше распоряжение пулелейку, рикапер и барклай для снаряжения берданочных патронов. Нужно было видеть, как разгорались у тунгусов глаза при виде этих приборов, как они упрашивали продать их им за какую угодно цену. Но продать их мы не могли, так как получили их даром, а оставить у какого-нибудь тунгуса боялись, чтобы они не сделались средством эксплуатации. Мы оставили их в распоряжение нельканского священника отца Василия Мальцева, который для исполнения треб объезжает громадные пространства и встречает много тунгусов. Какое значение имеет отсутствие этих приборов у тунгусов, можно судить по ценам. Патроны для берданки (снаряженные) от 25 коп. и дороже, тогда как пустые гильзы — 7-10 коп. Патроны для винчестера доходят до 35-50 коп. за штуку. Эта дороговизна привозных патронов объясняется еще низким качеством казенного пороха на Нелькане, который тунгусы отказываются брать. Земледелие, по климатическим условиям, развивается туго; скотоводство ограничено недостаточным количеством покосов, и звериные промыслы надолго еще сохранят свое значение. В сравнении с якутами тунгусы отличаются большею умственною подвижностью и большею склонностью к заимствованию. Факт почти поголовной безграмотности нельзя ставить им в упрек. Стоит только вспомнить, как долго якуты смотрели на обучение детей, как на особую повинность, и отдавали в школы сирот и детей бедняков. Кроме того, церковно-приходские школы на Нелькане и в Усть-Мае открыты еще очень недавно, чтобы можно было делать из этого какие-нибудь выводы.
    В заключение нельзя не указать на полное почти отсутствие медицинской помощи. Все тунгусы с глубокой благодарностью отзываются о деятельности отца Василия Мальцева на этом поприще. Но что может сделать один человек при такой массе нуждающихся в помощи и при том громадном пространстве, на котором разбросаны эти нуждающиеся? По реке Мае мы встречали семьи, в которых все поголовно во время нашего проезда были больны инфлюэнцой. В самом центре тунгусских поселений свил себе гнездо сифилис; и если принять во внимание, что этот центр представляет из себя почти сплошной кабак, то будет понятно, какая опасность грозит тунгусам, из которых многие и понятия не имеют о том, какая это страшная болезнь.
    Всеволод Ионов.


                                                                           СПРАВКА


    Всеволод Михайлович Ионов - род. 11 февраля 1851 г. в губернском городе Астрахань, в дворянской семье. В 1875 г. отчислен из Санкт-Петербургского технологического института за революционную деятельность, в 1876 г. арестован в Москве и  в 1877 г. приговорен к 5 годам каторги, по отбытии которой в 1883 г. отправлен на поселение в Якутскую область. Первое время жил в 4-м Баягантайском наслеге Баягантайского улуса Якутского округа, затем во 2-м Игидейском наслеге Баягантайского улуса. В 1893 г. женился на якутке Марии Николаевне Андросовой. Помогал Э. К. Пекарскому в составлении словаря якутского языка. Принимал участие в ряде экспедиций по изучению языка и быта якутов и майинских тунгусов. В 1908–1910 гг. редактировал газеты «Якутская мысль», «Якутский край», «Якутская жизнь», содержал частную начальную школу. В 1911 г. выехал  в Санкт-Петербург, где работал в Императорской Академии наук в качестве ученого корректора. В 1917 г. переехал в Киев, умер 2 ноября 1922 г. на ст. Буча в Украине.
    Христина Андросова-Слепцова,
    Койданава

    В. Іоновъ. Поѣздка к майскимъ тунгусамъ. («Изв. о-ва Истор., Археол и Этнограф. при Казан. Унив.» т. ХХ, вып. 4 і 5, стр. 159-174). Казань. 1904.
    Эд. К. Пекарскій. Поѣздка к пріаянскимъ тунгусамъ. (Тамъ же, стр. 175-191). Казань. 1904.
    Обе эти работы представляют из себя отчеты упомянутых авторов в качестве членов нелькано-аянской экспедиции инженера В. Е. Попова летом 1903 года. Г-ну Ионову было поручено собирание этнографической коллекции для Музея Императора Александра III, а также и расспросы тунгусов на месте. Всего им опрошено до 30-ти семейств по течению р. Маи, главным образом, о средствах существования, экономических потребностях тунгусов и способах их удовлетворения. Средства эти ничтожны, причем вопрос о покосах является будто бы одним из коренных. В нижней части Маи население оседлое, живущее скотоводством и хлебопашеством, а в верхней Мае живут извозом чая, рыболовством, звероловством и охотой; там и здесь есть и бродячие тунгусы, звероловы и охотники. Майские тунгусы сильно объякучиваются. Тунгусы по р. Алдану тоже терпят экономические стеснения, особенно будто бы со стороны духоборов и скопцов. Эти тунгусы объякучиваются не в такой степени, как майские. Жаль, что автор не указывает, какого рода коллекция собрана им, а также собраны ли им произведения народного тунгусского творчества, записаны ли их верования, обряды, обычаи и т. п.
    Г-н Пекарский занялся целью исследовать приаянских тунгусов. Характер его работы тот же, что и у г. Ионова. Г. Пекарский посетил бродячих тунгусов на р. Алдоме, на р. Нангтаре, на «Мороской», на р. Уе, р. Джагде, р. Бонсякчане, р. Олгомдо и в с. Нелькане. Им опрошено до 60 семейств тунгусов трех родов: макагырского, эжанского и эджигянского. В этом отчете тоже мало желательных этнографических сведений; наоборот есть лишние, не идущие к делу подробности: захромавший конь, другие случайности и т. п.
    Вероятно, оба путешественника к тунгусам не замедлят дать и более содержательное описание своим путешествий.
    Вл. Б[огданов].
    /Этнографическое Обозрѣніе. Изданіе Этнографическаго Отдѣла Императорскаго Общества Любителей Естествознанія, Антропологіі и Этнографіи, состоящаго при Московскомъ университетѣ. Кн. LXIII. 1904. № 4. Москва. 1905. С. 186./



    Патканов, С. Опытъ географіи и статистики тунгусскихъ племенъ Сибири, на основаніи данныхъ переписи населенія 1897 г. и другихъ источниковъ. (Съ приложеніемъ къ II ч. трехъ племенныхъ картъ). Часть I, выпуски 1-ый и 2-ой. Тунгусы собственно. Спб. 1906. Стр. ХІІ + 26 + 175 + 283. («Записки Императорскаго Русск.. Геогр. Общества по отдѣленію этнографіи». Т. ХХХI, ч. I, вып. 1 и 2, подъ ред. Н. И. Веселовскаго).
    Новая монография г. Патканова, посвященная географии и статистике тунгусских племен Сибири, есть только часть предпринятого автором обширного труда, который «должен состоять из шести томов, сообразно шести более, важным племенным группам Сибири (палеоазиаты, тунгусы, тюрки, монголы, финны и самоеды, русские и прочие)». В этом труде «имеют быть изложены сведения касательно распределения каждой племенной группы и отдельных ее ветвей по всей территории, где они обитают, данные о численности их в отдельных районах и речных бассейнах и в целой стране в нынешнее время, и выводы из сопоставления этих данных с таковыми за прежнее время, выводы, которые могут пролить свет на характер прироста, на вопрос о вымирании и на другие явления, способствующие изменению численности отдельных племен, каковы эмиграция, ассимиляция и т. д. Кроме того, в каждом томе труда будут приведены интересные и совершенно новые данные касательно численности представителей разных языков, религий, сословий у отдельных племен с распределением их по территории Сибири, а также списки родов бродячих и кочевых инородцев с показанием их численности и мест обитания. Для полноты изложения в нем будут приведены и самые краткие сведения о занятиях, образе жизни и обычаях каждой народности. Чтобы географические сведения, изложенные в этом труде, сделать более наглядными, к каждому тому будет приложена племенная карта (или их несколько), на которой будут нанесены места обитания рассматриваемых народностей и целых племенных групп» (Предисловие, IX-X).
    Из приведенной цитаты читатель может усмотреть, насколько богаты содержанием имеют быть предположенные автором исследования. Имя автора служит порукою тому, что начертанный в предисловии план будет им строго выдержан на протяжении всего обширного труда. В строгом соответствии с общим планом составлены и лежащие пред нами первые выпуски монографии о тунгусах.
    Задуманный автором «первый опыт исследования в области географии и статистики туземных племен Сибири» представляет собою, в свою очередь, часть целой серии друг друга пополняющих трудов, в которую должны войти еще: «полные списки населенных мест Сибири, в которых обитают инородцы, с показанием численности в них представителей отдельных народностей» и «подробная племенная карта Сибири с обстоятельными к ней объяснениями» (Предисловие, IX).
    Главным источником для указанных трудов служил подлинный переписной материал, детально разработанный автором для достижения поставленной им себе специальной цели. Благодаря этому, автор может внести массу поправок в наши географическо-статистические и этнографические сведения о разных сибирских народностях.
    Если позволит в будущем время и место, мы еще вернемся к капитальному труду г. Патканова, дающему немало и чисто этнографического материала. Пока же отметим допущенную автором неточность (стр. 177 вып. 2-го), будто в Якутском округе тунгусское население «почти вполне сохранило родной язык» Как на исключение, автор указывает, со слов г. Майнова, на Кангаласцев западного берега Лены, у которых «в настоящее время уже господствует якутский язык», вытесняющий и по восточному ее берегу тунгусский «не только в качестве разговорного, но и домашнего языка». По словам автора, «владеют якутским языком в качестве разговорного и все кочевые Майские тунгусы и многие другие». На основании моих личных расспросов, я должен сделать здесь существенную поправку: именно кочевые Майские тунгусы не только «владеют якутским языком», но последний сделался их родным языком, так как свой, тунгусский, они давно забыли и сами про себя говорят, что они «только по названию тунгусы, а в действительности они настоящие якуты, как по языку, так и по образу жизни. В подтверждение сказанного могу сослаться на отчет моего товарища по Нелькано-Аянской экспедиции, В. М. Ионова, который сообщает следующее:
    «Все тунгусы по Мае подверглись в большей или меньшей степени сильному влиянию якутов (объякучиванию), как в материальной обстановке, так и в языке. По верхнему течению Маи можно встретить тунгусов, плохо говорящих по-якутски, но ближе к Алдану они уже давно забыли свой родной язык и говорят только по-якутски. Здесь вся материальная обстановка до того чисто якутская, что в юрте такого тунгуса совершенно забываешь, что находишься среди тунгусов» («Изв. Общ. Арх., Ист. и Этн. при Имп. Каз. Унив.» Т. XX, вып. 4 и 5, Каз. 1904: Поездка к майским тунгусам В. М. Ионова, стр. 166).
    Странно, что в переписной материал могла вкрасться столь крупная ошибка в определении языка, который должен быть признан родным для нескольких кочевых родов Майских тунгусов.
    Что касается бродячих Майских тунгусов, то относительно их действительно можно сказать, что они вполне сохранили свой родной язык, хотя и владеют все, за исключением немногих женщин, якутским языком, играющим роль международного при сношениях с равными народностями Якутского края.
    Эд. Пекарский.
    /Живая Старина. Періодическое изданіе отдѣленія этнографіи Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Вып. III. С.-Петербургъ. 1906. С. 44-46./

    Землевѣденіе. Періодическое, изданіе. Географич. Отдѣленія Имп. Общества Любит. Естествознанія, Антропологі и Этнографіи. 1906 г. Книжка І-ІІ. Подъ ред. Д. Н. Анучина. М. 1906.
    Из статей, помещенных в настоящей книжке «Землеведения», внимание этнографа привлекает дневник члена-естествоиспытателя Нелькано-Аянской экспедиции Ир. Мих. Щеголева — главным образом, сообщением некоторых данных о произведенных экспедицией работах. Из дневника и особенно из предисловия к нему начальника экспедиции инженера В. Е. Попова мы узнаем, что в задачи экспедиции, состоявшейся в 1903 г., входило, кроме технического изыскания пути между сел. Нелькан и Аяном, также исследование края в естественноисторическом и этнографическом отношениях, в связи с исследованием экономических условий жизни, приведших населяющих край тунгусов к обнищанию и постепенному вымиранию. К сожалению, кроме указанной статьи г. Щеголева да кратких отчетов членов-этнографов экспедиции, В. М. Ионова и Э. К. Пекарского [* См. «Извѣстія Общества Археологія. Исторіи и Этнографія при Имп. Каз. Унив.»,Т. XX, вып. 4 и 5. Казанъ. 1904 г.] других работ, имеющих этнографический интерес, в печати, насколько нам известно, еще не появлялось. Между прочим, попутное собирание этнографических данных взял на себя и член экспедиции П. Ф. Теплов. Желательно было бы скорейшее опубликование работ названных исследователей-этнографов, тем более, что они касаются края, совершенно необследованного в этнографическом отношении: о жизни тунгусов, живущих по рр. Алдану, Мае (притоку Алдана) и по реках и речках, впадающих в Охотское море, мы знаем гораздо меньше, чем о жизни любого из африканских племен. Наглядным дополнением к описанию жизни кочевых и бродячих тунгусов исследованного пути могли бы служить собранные гг. Ионовым и Пекарским, по поручению Этнографического Отдела Русского Музея Императора Александра III, этнографическая коллекции, которые в Отдел были своевременно доставлены и в настоящее время, как нам известно, регистрируются одним из собирателей.
    Статья г. Щеголева снабжена рисунками, довольно хорошо исполненными по очень удачным фотографическим снимкам разных видов, жилищ и их обитателей-тунгусов. Особое внимание обращает на себя рисунок (стр. 112), изображающий «жертву духу умершего тунгуса» в виде устроенного в тени высоких елей помоста на четырех столбах, на котором «сложено имущество недавно умершего тунгуса: две берестяные вьючные оленьи сумы, обтянутые ровдугой и раскрашенные по бортам; оленье верховое седло и вьючное седло, расшитые кумачом и бисером; узел, завернутый в оленью шкуру, из которой виднеются ровдужные штаны, ситцевая рубаха и др. принадлежности костюма умершего. Рядом лежит огромный убитый олень в красиво расшитой сукном и кумачом ременной уздечке — это любимый олень покойника. Все это закрыто еловыми ветвями». Самое тело тунгуса похоронено на общем кладбище. Таким образом, в этом глухом уголке (средина пути между Нельканом и Аяном) сохранился еще древний тунгусский обычай погребения. Сохранилось там, несомненно, много и других любопытных пережитков старины, следов которых тщетно будет искать исследователь в более культурных пунктах далекой окраины.
    Не лишне исправить две допущенные автором неточности. Якуты не «многих насекомых» называют «червяком» (стр. 108, выноска), а, наоборот, червяка, как и жука, называют «насекомым» (юён), и появляющийся в апреле на снегу прыгающий жучок наз. по-якутски хар юёня, т.-е. снеговое насекомое, а не «яд снега». Вторая неточность в выноске след. страницы: надо писать Сыгынах (а не Сагыннах), что значит просто вывороченный пень, а не «место, покрытое вывороченными пнями», которое по-якутски называлось бы Сыгынахтах.
    П.
    /Живая Старина. Періодическое изданіе отдѣленія этнографіи Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Вып. III. С.-Петербургъ. 1906. С. 40-41./

                                                                         СПРАВКА
    Иринарх Михайлович Щёголев – род. в 1873 г. в Екатеринославской губернии Российской империи. Окончил Киевский политехнический институт. Работал и. о. помощника Губернского энтомолога Таврического Земства. В 1919-1924 гг. сотрудник Сельскохозяйственного научного комитета Украинской ССР. С 1923 г. профессор Киевского сельскохозяйственного института. Умер в 1943 г.
    Митрыдата Казурка,
    Койданава





 
    Т. Ю. Сем
                                              КОЛЛЕКЦИИ Э. К. ПЕКАРСКОГО
                ПО ТУНГУСАМ ОХОТСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ И ПРИАЯНЬЯ ЯКУТИИ
                                   В РОССИЙСКОМ ЭТНОГРАФИЧЕСКОМ МУЗЕЕ
    С 1903 по 1906 г. Э. К. Пекарский участвовал в Нелькано-Аянской экспедиции, организованной Якутским областным статистическим комитетом под начальством гражданского инженера В. Е. Попова. Целью экспедиции было изыскание пути между Нельканом на р. Мае Якутской области и портом Аян Охотского побережья. Э. К. Пекарский писал: «На мою долю выпало исследование, по заранее составленной программе, экономического положения тунгусов, бродячих между Нельканом и Аяном».
    В своей работе «Очерки быта приаянских тунгусов», изданной в сборнике МАЭ в Санкт-Петербурге в 1913 г. совместно с В. П. Цветковым, Пекарский определенное внимание уделяет истории Приаянского края. Он отмечает деятельность российско-американской компании в сер. XIX в (с 1844 по 1867 г.). В порту Аян была создана фактория, куда стекались бродячие тунгусы. «Район от Аяна до Нелькана, - пишет он, была заселена крестьянами переселенцами из Забайкалья. Тунгусы участвовали, наряду с якутами, в почтовой гоньбе. Зимой они использовали 20 оленей на 10 нартах. Наряду с этим они перевозили пушнину российско-американской компании. Почта и перевозка пушнины давала работу около 40 тунгусским семьям. В 80-х гг. в Приаянском крае действовала торговая фирма Хольм, Вольт и К° Филиппиуса. Пекарский отмечает, после прекращения деятельности российско-американской компании и торговой компании часть тунгусов опять разбрелась и принялась за старинные промыслы. Однако с 1880 г. в крае началась перевозка кирпичного чая, в которой в 1900 г. участвовало 27-30 тунгусов. Им платили не деньгами, а товарами, которые зачастую отпускали в долг [4. С. 3-6].
    Судя по карте, приведенной в работе Э. К. Пекарского и В. П. Цветкова «Приаянские тунгусы», изданной в журнале «Живая старина» в 1911 г., маршрут экспедиции проходил от г. Якутска через Нелькан на р. Мае, бассейн р. Алдома и Аян на Охотском побережье [3. С. 353]. Более точный маршрут описывается в раннем отчете Пекарского о поездке к приаянским тунгусам в качестве члена Нелькано-Аянской экспедиции летом 1903 г.: 10-16 июля - р. Олгомдо, 20 июля Танчинская дорога по р. Танчы, 1-14 августа р. Нантар, 19-21 августа - р. Уй, п. Аян, далее - р. Алдома через Нячинский хребет, 24-29 августа - р. Джагда, 30 августа р. Бонсякчан, приток р. Танчы, 2 сентября - р. Олгомдо, 8 сентября - Нелькан, 13-18 сентября - р. Усть-Мая, 21-27 сентября отбыл и прибыл в г. Якутск [2. С. 2-16]. Всего на этой территории было обследовано 66 семей тунгусов (эвенков), составляющих 245 человек. Из них 119 Макагырского кочевого рода, 80 - 1-го Эжанского бродячего, 23 2-го Эжан-Эжигенского, 3 - Киле, 2 - Бытагайского и 5 якутов, по образу жизни слившихся с тунгусами [3. С. 219].
    Пекарский все это время сотрудничал с ЭО РМ и ИРГО и собрал обширные коллекции по этнографии тунгусов (эвенков) Охотского побережья Приморской области Гижигинского и Охотского округа и Приаянского округа Майского ведомства Якутской области. Всего было приобретено вещей в количестве 441 номер на сумму 500 рублей. В 1903 г. Пекарский был взят в штат ЭО РМ на временную работу в качестве регистратора коллекций. В отношении сбора научных сведений и коллекций он писал в своем отчете 1903 г.: «Отношения с тунгусами у меня сразу установились очень простые, и каждый из них с большой охотой, предупредительно и с терпением давал мне ответы на все вопросы даже щекотливого свойства» [2. С. 5]. Он отмечал: «В промежутке между опросами я наблюдал способы лова рыбы сетями и особым крюком, описывал жилища и приобрел встречавшиеся мне предметы тунгусского обихода для РМ. Путем опроса отдельных лиц мне удалось собрать предварительные сведения о рыболовстве и звероловном промыслах, об оленеводстве, охоте на морских животных, занятиях и ремеслах тунгусов и о материальной стороне их жизни [2. С. 6]. Во время одного из прібываний 16 августа в с. Нантар Пекарский посетил каждую из 11 жилищ 25 тунгусских семейств. Вечером в честь гостя тунгусы устроили круговую пляску [2. С. 9]. Во время посещения Морской на Нантаре «мне, - пишет Пекарский, - удалось приобрести наибольшее количество разных предметов для этнографической коллекции РМ» [2. С. 12]. «В Джагде я опросил всех местных и приезжих тунгусов и дополнил этнографические коллекции новыми предметами». На Олгомдс на зимнем стойбище старосты В. Карамзина он приобрел довольно много тунгусских вещей, в том числе и кузнечные инструменты [2. С. 14].
    В результате сборов в Приаянском крае и Охотском побережье было собрано 19 коллекций.
    Коллекция № 787 была собрана в Приморской области Охотского округа в 1905 г. (31 №, 52 предмета, совместно с Поповым). Она включала одежду, обувь, покрышки урасы, седло, берестяной сосуд, ложку из рога. Коллекция № 826 была приобретена в 1904 г. Пекарским в Якутской области, Приаянском крае Майского ведомства у тунгусов (25 №, 38 пр.). Она включала детские игрушки. Коллекция № 835 1905 г. сбора приобретена там же у приаянских тунгусов, включала 47 №, 63 предмета одежды. Коллекция № 843 была приобретена у приаянских тунгусов в 1904 г. и включала 23 №, 42 предмета обуви и постели. Коллекция № 853 той же группы приаянских тунгусов включала 10 №, 18 предметов украшения. Коллекция № 857 приаянских тунгусов 1904 г. сбора включала 19 №, 24 предметов жилища, мебели, домашней утвари. Коллекция № 868 была собрана в 1904 г. у тунгусов Приморской области Гижигинского округа и включала 11 №, 18 предметов одежды, обуви, украшений. Коллекция № 873 тех же групп гижигинских тунгусов 1905 г. сбора включала 5 №, 9 предметов календарей и предметов быта (сумки, катушки, коврики, посоха). Коллекция № 899 была собрана в 1904 г. у тунгусов Якутской области Майского ведомства и включала 13 №, 15 пр. принадлежностей шитья (игольников, наперстков, дощечки и женских сумок). Коллекция № 909 была собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 21 №, 27 пр. принадлежностей курения (кисеты, курительные трубки). Коллекция № 911 собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов, включала 37 №, 48 пр. посуды (берестяной, деревянной и роговой). Коллекция № 915 была собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 48 №, 73 пр. принадлежностей быта (огниво, сумочка, доска, крюк очажный, бумажница, серница, оленья пила, олений ножичек, бирка для долга). Коллекция № 940 собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 14 № охотничьего снаряжения (рогатину, копье, винтовку, чехол, сошки, охотничью сумку, перевязь, лук-самострел, стрелы, гарпун). Коллекция № 947 собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 9 №, 9 пр. рыболовного снаряжения. Коллекция № 950 была собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 29 №, 39 пр. ремесленных предметов, связанных с кузнечеством, обработкой дерева и кожи, изготовлением сетей. Коллекция № 971 была собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 60 №, 78 пр. средств передвижения на оленях, собаках и пешком. Коллекция № 974 была собрана в 1906 г. в Приморской области Гижигинского и Охотского округа у тунгусов и включала 16 №, 25 пр. орудий охоты и рыбной ловли. Коллекция № 1048 была собрана в 1904 г. в Якутской области у приаянских тунгусов и включала 10 № и 10 предметов выделки шкурок животных. Коллекция № 1049 была собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов Якутской области и включала 9 №, 18 пр. животных амулетов для удачной охоты.
    В составе коллекций Пекарского отражены следующие темы: предметы охоты, рыболовства, морского зверобойного промысла, принадлежности кузнечного промысла, обработки дерева и кожи, шитье, средства передвижения, одежда и обувь, украшения, жилище и мебель, предметы быта, детские игрушки, календари, охотничьи амулеты. Ценность коллекций Пекарского увеличивается в результате довольно полного описания вещей, наличия местных названий. Отметим, что во время экспедиции Пекарский общался с местными тунгусами на якутском языке. Регистрировал эти коллекции сам Э. К. Пекарский. По результатам экспедиции вышли 2 научные статьи [2; 3] и книга в соавторстве с В. П. Цветковым [4].
    Коллекции Пекарского по охотским и приаянским тунгусам свидетельствуют о том, что основным традиционным промыслом их была сухопутная таежная охота, речное рыболовство, морской звероловный промысел и транспортное малотабунное оленеводство. «Кочевки тунгусов находятся в зависимости от промыслов», - сообщает Пекарский. Традиционные промыслы заставляют тунгусов разбредаться в разные стороны в поисках пищи и оленей. Поэтому местом жительства приаянских тунгусов является не определенный пункт, а целый район, имеющий в центре Нелькано-Аянский путь [3. С. 323].
    По сухопутной таежной охоте тунгусов Приаянья Пекарский приобрел 41 вещь. Среди орудий охоты выделяется короткое охотничье копье пальма уткан на медведя, особое внимание заслуживает боевой сложносоставный ручной лук понга, который использовался и на охоте, наборы стрел с различными наконечниками, лук-самострел для охоты на медведя, дикого оленя, лису, зайца, черкан на горностая, охотничья кремневая винтовка, чехол из камуса для нее, ружейные сошки, инструменты для чистки ружья (железная отвертка, забойник, деревяшка для чистки от ржавчины). Имелись и предметы, связанные с винтовкой - пулелейка, пистонница из коровьего рога, двойная мерка для пороха из рога дикого оленя. Среди других охотничьих принадлежностей: нож и утварь - охотничьи сумки из шкуры оленя для хранения убитых белок, а также охотничья сумка из моржевой шкуры для хранения дроби, сумка для пуль, маленькая карманная сумочка из тюленьей шкурки для хранения всякой мелочи, мешочек для хранения винтовочного кремния.
    Тема рыболовства включает 22 №, она отражает основные способы ловли рыбы зимой и летом у приаянских тунгусов. Это сети адыл для ловли тайменя, горбуши и разнообразная крючковая снасть. Удочка для ловли тайменя, крюк элгу для промысла кеты и ловли тайменя. Наряду с этим был приобретен уривун - железный крюк на деревянной рукояти для поддержания рыбы, ускользающей из сети. Особое место в коллекции отводится предметам рыболовства, связанным с изготовлением сетей, деревянное веретено поривун для ссучивания вдвое ниток при вязании сети, иглы для плетения сети на горбушу, дощечки для измерения ячеи сети во время ее вязания на кету и горбушу. В числе предметов по рыболовству - сумка из оленьих камусов для хранения удочек.
    У эвенков оленеводство было малотабунным, транспортного таежного типа. Тема оленеводства в коллекциях характеризуется 9 предметами по уходу за скотом, а также предметами выочно-верхового и санного оленеводства, последние будут рассмотрены в теме средств передвижения. Предметы ухода за оленями характеризуют особенности оленеводства тунгусов, они включают длинный узкий аркан маут из нерпичьей кожи, поперечную пилочку увун для подпиливания рогов оленей, кривой ножичек для кастрации оленей, берестяную парную корзинку для доения оленухи. Среди орудий выпаса олений ременной ошейник с медным колокольцем и ботало на шею оленя.
    Несмотря на то, что у охотских тунгусов морской зверобойный промысел считался основным занятием, дающим пропитание, в коллекции имеется единственный предмет - гарпун.
    Важное место в хозяйстве охотских и приаянских тунгусов в начале XX в. занимали различные домашние занятия - обработка дерева, кузнечество, обработка шкур и шитье. К мужским занятиям относились обработка дерева и кузнечество. По теме обработки дерева Пекарским был привезен разнообразный инструментарий железное тесло для выдалбливания лодок типа топора, скобель, употребляющийся при изготовлении досок для лыж, досок для сушки порсы, клинообразное шило для просверливания дыр в колыбели и собачьих алыках. Из принадлежностей кузнечества Пекарский привез кузнечные меха, тески, молоток, принадлежавшие единственному кузнецу на р. Алдома среди тунгусов Приаянья - старосте Василию Карамзину, помогавшему Пекарскому в сборе вещевой коллекции по этнографии для РМ.
    К женским занятиям относились обработка шкур и шитье. Среди предметов по обработке шкур, заготовке сырья - шкурка олененка, белки, чучело утки нырка и выделанная шкурка горностая, а также инструменты, главным образом скребки кэдэра для очищения шерсти с выделанной оленьей шкуры, скребки у для соскабливания с жесткой кожи мездры, скобель нюливун для обработки кожи, чучун - инструмент для мягчения кожи. К женским принадлежностям шитья из коллекции Пекарского по тунгусам относятся игольники из гусиных перьев, ровдужный наперсток, дощечка для кройки, утварь для хранения предметов рукоделия, в виде сумочек и папок, женская сумочка для предметов рукоделия, огнива и спичек, резной деревянный ящичек для хранения иголок.
    В коллекциях Пекарского по тунгусам Приаянья много вещей, характеризующих различные средства передвижения (58 №) - упряжное грузовое и ездовое оленеводство, собачья упряжь, вьючно-верховое оленеводство таежного типа, конский транспорт и пешие средства передвижения. К упряжному грузовому оленьему транспорту в коллекциях Пекарского относится опушка к оброти из сукна и опушка к ошейнику из кожи; к ездовому упряжному оленеводству относится модель ездовых нарт, привезенных с р. Алдома, тормоз в виде палки и жгута на полозья нарты, недоуздок с двумя оловянными передвижными деталями с длинным поводом для езды на нартах, алык - часть упряжи на оленью нарту. К собачьей упряжи относится алык.
    Много в коллекции предметов вьючного и верхового использования оленя. Среди них - вьючное седло для перевозки постельных принадлежностей, обычное вьючное седло для перевозки тяжестей в переметных сумах, разнообразные переметные сумы в виде мягких мешков из камуса дикого оленя (куда складываются железные орудия при перекочевках), берестяные кошели, женские и детские парадные переметные сумы из лосиной кожи и переметные сумы из нерпичьих шкур (на продажу якутам и русским, использующим лошадей как средство передвижения). В коллекцию также входят различные коврики для прикрытия в дороге оленьих вьюков, седельные покрышки из головных шкур оленя и оленьего камуса, белые конские головные шкуры, подпруга из нерпичьей кожи и ремни. Верховой олений транспорт представлен мужскими, женскими и детскими верховыми седлами с высокими и низкими луками, полочки покрыты мешками из оленьих шкур и набиты оленьим волосом, седельными попонами в виде ковриков кумаланов, упряжь верховая в виде подпруги, а также посохи тыевун из дерева с железными наконечниками. Конская упряжь представлена стременами из тальникового прута. Приспособления при ходьбе включают камусные лыжи и наспинную дощечку для переноски тяжестей типа понягэ.
    Жилище тунгусов, как сообщает Пекарский, делится на летние и зимние. Летним жилищем служит коническая ураса из 40 жердей, крытая покупной материей или берестой, и угдан утан - корьевой шалаш, придавленный бревнами. Зимой урасу покрывали ровдугой из 12 оленьих шкур или строили зимний утан из плах лиственницы или елового бревна, щели законопачивали мхом, а сверху крыли дерном или снегом. Строили также зимние срубы без кровли или с кровлей [3. С. 343-344]. Среди предметов жилища, привезенных Пекарским в музей, имеется модель летней урасы, крытой берестой, и покрышки на урасу из бересты и ровдуги. А также предметы внутреннего убранства низкие столики для еды, предметы домашнего очага деревянные и железные щипцы для углей, очажные крюки, постельные принадлежности в виде подстилки из шкуры оленя, зимнее одеяло из заячьих шкурок с опушкой из беличьего меха, деревянная лопата для разгребания снега и выгребания земли, а также пугало в виде лиственничной доски с чертами лица человека для отпугивания медведя около амбара с провизией
    В коллекции Пекарского много предметов разнообразной утвари - берестяной, деревянной, роговой (38 №). Утварь из коллекций тунгусов различается на разные подвиды: для хранения и переработки продуктов (берестяные туеса для хранения ягод, масла, лепешек, соли в пути; сумки из камусов для храпения крупы, муки, сушеного оленьего мяса и порсы, соли); посуда для просушки мяса, рыбы, лепешек (представляет собой решето из деревянных длинных палочек или еловую доску для сушки рыбьей кашицы); емкости для хранения жидкости, жира и продуктов молочного производства (включает берестяную корзиночку для хранения оленьего молока и коровьего масла, жира, ягод); посуда и утварь для приготовления и употребления пищи (включает железный крюк для вынимания мяса из котла, большая деревянная ложка - черпак, плоская ложка в виде лопаточки, массивная ложка из рога дикого барана, чашка из дерева для пищи); утварь для сбора и переноски продуктов и переноски воды (включает берестяную корзинку для хранения ягод, воды, нерпичьего жира, берестяной биток для ягод); утварь для хранения посуды (представляет собой садок в виде деревянной коробки для чайной посуды); утварь для хранения инструментов в виде мешочка для оленьих камусов для перевозки инструментов при перекочевке.
    Тема табакокурения представлена берестяными табакерками, ровдужными кисетами, украшенными бисером и сукном, кисетами из рыбьей кожи и шелка, женскими сумочками для табака из ровдуги, сумками для огнива и трута, спичечницы из березового дерева и рога дикого барана.
    Наиболее обширную и интересную часть коллекции Пекарского по приаянским и охотским тунгусам представляет собой одежда. Было привезено в музей 86 №. Привезенная одежда разделяется на зимнюю и летнюю, верхнюю и нижнюю, плечевую, поясную, нагрудную, обувь, головные уборы, пояса, мужскую, женскую и детскую. Изредка выделяется из повседневной праздничная и производственная (охотничья). Вся одежда тунгусов составная. Ее основу составляют кафтан и нагрудник со штанами.
    К категории мужской одежды относится летний кафтан из ровдуги, украшенный вышивкой оленьим волосом и тканью, и зимний кафтан из меха оленя, украшенный вышивкой бисера. Поверх зимой надевалась шуба из оленьей шкуры. К нательной одежде относится креповая рубаха, поверх которой к кафтанам надевали нагрудник-передник из оленьей шкуры или ровдуги, украшенный вышивкой оленьим волосом или бисером. К поясной одежде относились летние ровдужные штаны, зимой они надевались поверх меховых. Наколенники и ноговицы, сшитые вместе из камусов оленя, покрывали бедра и голени. Обувь различалась материалом и длиной - мужские торбаса из ровдуги до колен, мужские зимние торбаса из камуса или лосиной кожи, амчура - короткие торбаса из камусов. Головные уборы шьются в виде капора. Зимние из сукна или беличьего меха на меховой подкладке из оленьего меха, оторочка из выдры. Летняя мужская шапка аун делалась из ровдуги, и украшалась вышивкой бисером и оленьим волосом. Дополнительными деталями к одежде служат перчатки. Летом их шьют из ровдуги для зашиты от комаров, в дороге, во время работы. Рукавицы зимние делаются двойными на меху, шьют их также из меха, как и перчатки. Большим спросом пользовались у тунгусов пояса якутской работы в виде наборных серебряных блях по ремню, их носили как мужчины, так и женщины. Также носили ремни из нерпичьей кожи, к которым прикрепляют серницы, ножи с ножнами. Интересный способ защиты от морозов сохранился у эвенков рода Намунха. Ровдужными на беличьем меху повязками покрывали уши, щеки и подбородок.
    Женская одежда приаянских и охотских тунгусов была подобна мужской, но длиннее и более украшенная цветным мехом, вышивкой бисером и подшейным оленьим волосом. Женщины летом носили ровдужные кафтаны с вышивкой оленьим волосом или кафтан из черного сукна, сатина, гаруса, шелка. Зимой надевали парадные шубы из шкурок домашнего оленя или простую доху из оленьего меха. Поверх рубахи из гаруса летом надевали безрукавки из плиса, гаруса, шелка на подкладке из ситца. Под кафтан летом и зимой носили передники-нагрудники, расшитые оленьим волосом или мехом и бисером. Зимой надевали наколенники с чулками из оленьего меха шерстью внутрь. Летняя обувь в виде торбасов из ровдуги шилась до колен. В качестве головных уборов носили ровдужный капор летом и зимние шапки из шкуры оленя, расшитые бисером и оленьим волосом. Зимой на руки надевали рукавицы из шкуры дикого барана. Детская одежда отличалась простотой выкроек. Это зимние дохи мука из меха оленя с разрезом спереди, летние детские рубахи и штаны, торбаса из лосиной кожи, зимняя шапочка из меха оленя пыжика, детские зимние и летние рукавицы из камуса и ровдуги. К разряду производственной одежды охотника привоза Пекарского относятся короткие торбаса из ровдуги и 3 перевязи из лосиной кожи и нерпичьего ремня. Охотники зимой от яркого солнца на глаза надевали деревянные очки с узкими прорезями чимы.
    Эвенки Приаянья любили серебряные украшения якутской работы - серьги, кольца, браслеты, наборные пояса.
    В конце XIX - начале XX вв. среди тунгусов Охотского побережья и Приаянья имелось социальное и имущественное неравенство. У богатых тунгусов было до 50-100 оленей, у бедных - 1 или не было вообще, они нанимались в пастухи, у средних тунгусов было 15-20 оленей. Приезжие торговцы платили за возку чаем, зачастую товарами и давали их в долг [4. С. 28]. Пекарский привез бирку кабалу - деревянную дощечку с отметками на ней зарубок долга.
    К теме детского воспитания в коллекции Пекарского относится чехол на колыбель тунгусского типа из 2 коробов билбак и большая четырехугольная покрышка на колыбель. Интересны детские игрушки куклы из материи в русских нарядах, игрушечная колыбель в виде двух берестяных коробов, игрушка-собачка из клюва дикого гуся, деревянные чучела утки-игрушки.
    Особого внимания заслуживают предметы народных знаний - народного времяисчисления - три календаря: два недельных и один годовой. Недельный календарь приаянских тунгусов вырезан из дерева в виде 7 круглых соединенных в одну полосу ячеек, указывающих дни недели, и второй календарь - круглой формы, деревянный, с кружками и затычкой, обозначающими определенные дни недели. Их использовали на стойбище в жилищах и на охоте. Годовой календарь тунгусов Гижигинского округа представляет две 4-угольные планки, вставленные одна в другую, с разметками по горизонтали месяцев и дней недели. Также особыми кружечками отмечены праздники, особо важные дни отлова оленей, перекочевок. В свое время их подробно описала сотрудница ГМЭ народов СССР (ныне РЭМ) Е. П. Орлова [1. С. 314-316].
    Наряду с предметами материальной культуры тунгусов Пекарский также уделил некоторое внимание и духовной культуре тунгусов Приаянья. В коллекции № 1049 имеются животные амулеты, связанные с удачей в охотничьем промысле. К ним относятся копытца оленей, чтобы не переводился приплод, засушенные лисьи, росомашьи, выдриные мордочки для удачной охоты в течение года, зубы диких оленей, чтобы олень попадался охотнику, и зубы кабарги как лечебное средство.
    Таким образом, коллекции, собранные и зарегистрированные Э. К. Пекарским для ЭО РМ в 1903-1906 гг., составили основу всех собраний РЭМ по Охотским и Приаянским группам эвенков. Они характеризуют в основном материальную и некоторую часть духовной культуры этих групп эвенков и представляют хороший исторический источник для изучения культуры охотских и приаянских эвенков в целом.
                                                                    Литература
    1. Орлова, Е. П. Календари народов Севера Сибири и Дальнего Востока / Е. П. Орлова. // Сибирский археологический сборник. - Новосибирск, 1966.
    2. Пекарский, Э. К. Отчет о поездке к приаянским тунгусам в качестве члена Нелькаио-Аянской экспедиции летом 1903 г. / Э. К. Пекарский // Зап. Общества археологии, истории и этнографии при имп. Казанском университете. - Казань. 1904. - С. 1-17.
    3. Пекарский, Э. К. Приаянские тунгусы / Э. К. Пекарский, В. П. Цветков // Живая старина. - Санкт-Петербург. 1911. - С. 219-353.
    4. Пекарский, Э. К. Очерки быта приаянских тунгусов / Э. К. Пекарский, В. П. Цветков // Сб. МЛЭ. Т. 2. Ч. 1. - Санкт-Петербург, 1913.
    /Коренные народы Сибири в трудах польских исследователей. Памяти Эдварда Пекарского (1858-1934). Материалы Международной научной конференции Санкт-Петербург, 25-26 сентября 2014 г. Якутск. 2015. С. 103-110./


 


Отправить комментарий