Google+ Followers

суббота, 31 января 2015 г.

Алоиза Пашкевич. Зеленка. Койданава. "Кальвіна". 2015.








    Алоиза Степановна Пашкевич (Аляіза Сьцяпанаўна Пашкевіч) – род. 3 (15) июля 1876 г. на мызе Пясчына (Пещин, Пещино) Лидского уезда Виленской губернии Российской империи, в шляхетской католической семье.
    В 1894 г. поступила в 4-й класс частной гимназии Прозоровой в Вильне и, после окончания 6 класса, получив свидетельство домашней учительницы, в 1901 г. стала учительствовать в деревне.
    В 1902 г. поехала в Санкт-Петербург, где сдала экзамены за полный курс Александровской женской гимназии и поступила на Высшие курсы П. Лесгафта, которые не окончила. В Санкт-Петербурге Пашкевич участвовала в деятельности кружка белорусских студентов «Круг беларускай народнай прасьветы і культуры», начала публиковаться в нелегальных белорусских изданиях.
    В 1904 г. Пашкевич вернулась в Вильно и стала работать фельдшерицей в психиатрической лечебнице в Ново-Вилейке под Вильно, одновременно занимаясь пропагандистской работой, участвовала в деятельности Белорусской социалистической Громады, в подвале лечебницы содержала шапирограф. В мае 1905 г. была делегаткой от виленский работниц на съезде женщин в Москве.
    В конце 1905 г. из-за угрозы ареста выехала в Галицию (Австро-Венгрия). Жила во Львове, где была вольным слушателем философского отделения Львовского университета.
    В 1908-1909 гг. жила в Кракове, где училась на гуманитарном отделении Ягелонского университета. Некоторое время жила в Закопане, выезжала в Германию и Италию.
    В 1911 г. вышла замуж за инженера-технолога Степаноса Кайриса. Смена фамилии дала ей возможность вернутся в Вильно.
    Была актрисой театра Игната Буйницкого, в 1912 г. организовала несколько белорусских школ, редактировала журнал для молодёжи «Лучынка».
    В 1914 г. посетила Финляндию, ездила на лечение в Швецию.
    В 1915 г. Алоиза работала сестрой милосердия в тифозном солдатском бараке Виленского военного госпиталя.
    В начале января 1916 г. получила известие, что тяжело заболел отец. Она сразу же приехала в Лиду, но отца живым не застала. После его похорон осталась на мызе Старый двор, которую прикупил ее отец, чтобы оказать помощь землякам, умирающим от эпидемии тифа.
    Умерла 5 (17) февраля 1916 г. от тифа на мызе Старый Двор Лидского уезда Виленской губернии Российской империи.



    Основные мотивы её поэзии — любовь к Родине, родной природе, служение народу. За стихотворение Алоизы Пашкевич «Соседям в неволи» российской цензурой был запрещен ее сборник «Хрэст на свабоду», который печатался в униатской типографии под патронажем Андрея Шепитицкого. Песня ансамбля «Песняры» «Кася» написана на стихотворение Пашкевич «Лето». В 1991 г. на киностудии «Беларусьфильм» был снят четырёхсерийный художественный фильм «Крест милосердия», посвящённый жизненному и творческому пути Алоизы Пашкевич.



    В своем рассказе «Zialonka», впервые напечатанном в альманахе «Маладая Беларусь» (Seryja I, Sšytak III, 1913, Піцярбург, С. 121-129.), Алоиза Пашкевич, под псевдонимом «Ciotka», упомянула Якутск.


    Этот рассказ на русский язык перевел уроженец Екатеринослава Виктор Александрович Щепочев (1908-1985). Кстати, Виктор Щепочев перевел на русский язык стихотворение якутского поэта Иннокентия Эртюкова «Вена» (1945).
    Лямбэрт Дзядзька,
    Койданава.

                                                                         ЗЕЛЕНКА
    Курсистка Зеленка чахнет с каждым днем. Петербургский климат, настоящий мучитель, приканчивает слабогрудых. Зеленка кашляет, вся горит, на ее лице пылает румянец. Иногда этак мимоходом взглянет в зеркало: «Ой, мамочка моя, на кого я похожа?» — поглядит и опять за работу. На лекции бегает, в школе с детьми часа четыре занимается, а вечерами и сама еще учится, читает...
    Посмотришь со стороны, жизнь идет, словно вода течет. Только доктору пришлось признаться, что вся родня вымерла от чахотки. А на вопрос, болела ли сама в детстве чем-нибудь, ответила, что хорошо этого не знает, потому что воспитывалась в деревне, а простонародье признает у детей только такие болезни, как простуда, испуг, сглаз, и лечит их лишь домашними способами: заговорами да обкуриваниями. Правда, помнится, крупинки соли давали глотать, да еще в пяти-шестилетнем возрасте носила какую-то несученую нитку с узелками. А позже, помнится, была здорова, как рыба, и только в последней время какая-то слабость стала донимать.
    — Гм!..— буркнул доктор, ничего не сказал и крепко задумался.
    Однако слухи ходили еще позапрошлой зимой, что Зеленка травилась, что выбегала, нарочно, в одной сорочке па мороз, все для того, чтобы заполучить какую-нибудь злую болезнь. И вот теперь только успокоилась, когда цель стала ясней...
     Зеленка очень скрытная девушка.
    — Как ты вытянулась за последний год, — удивляются подруги.
    — Бывает так, что в последний год жизни люди подрастают, только это не впрок, — горько заключит высказывания подружек Зеленка и чуть-чуть усмехнется уголками пересохших губ. Черные косы благородно обрамляют маленькое личико... В синих кругах глаза блестят двумя раскаленными углями.
    — Наша Зеленка словно уже не этого мира жилица, — переполошился Матюк-медик, встретив Зеленку в столовой.
    — Зеленочка, милая, я приду тебя послушаю.
    — Прийти — приходите, коллега, только я не певица, чтоб вы меня слушали.
    — Ну-ну, Зеленочка, какая ты нынче колючая.
    И молодой доктор исчез, словно его смыло. Зеленка из-за всегдашней задумчивости часто не сразу ответит, когда ее спрашиваешь.
    — Зеленка, где ты? — иногда печально пошутят курсистки.
    — Тут, с вами,— тихонько ответит, очнувшись от дум.
    — Ой, Зеленочка, Зеленочка! Вовсе ты выбилась из колеи нашей будничной жизни. Все где-то витаешь в нездешнем мире.
    — Да что с вами? Тружусь, как все вы, ем еще больше вас, сплю, смеюсь... А что теперь задумалась, так даже совестно признаться в таком вздоре: глянула в окно на осенний день и думаю, осыпалась ли в нашей сторонке листва с деревьев или еще нет, потому что у нас осень приходит позднее.
    — Вот тебе на, куда Зеленочка хватила! Гречиха цветет, даже в лаборатории пахнет, а она все свое: листва уже осыпалась ли? Еще придут холода... Готовь только шубу!
    Как будто посмеиваются курсистки над мыслями Зеленки, но хорошо понимают, что это значит: «листва осыпалась ли». Потому что когда спрашивали доктора, то он сказал убежденно, что, вероятно, до осени не протянет...
    Полторы недели Зеленка не показывалась на лекциях. Забеспокоилась молодежь, что комната у Зеленки сырая и темная, что не каждый день Зеленка обедает.
    В субботу у Зеленки народу битком набито. Зеленка сначала лежала, а потом не вытерпела и встала. Все такие ласковые, веселые, близкие, даже приятно на них смотреть — словно родные. Зеленка слегка покачивается от слабости, но ходит, заговаривает с каждым. Пьют чай, смеются. Но смех какой-то невеселый, шум негромкий. Скрытая печаль то и дело мелькает в глазах гостей. Все силятся веселиться. Разговор касается всякой всячины.
    Украинец Федорчук даже бандуру приволок. Рыжеватый чуб по струнам треплется, а он выделывает плечами, запевая: «Ах, мама, мама, зачем ты меня родила?» Такой голос душевный, будто и впрямь сирота убивается по родной матери.
    — И я жалею, коллега, что тебя мама родила, — пригладил чуб Вишняк-Минчук,— а сейчас пей горячий чай и наслаждайся жизнью, пока есть время.
    — Ха-ха-ха! Верно сказано, — поддакнула Зеленка,— пока есть время... ха-ха... кха-кха!..— и зашлась сухим кашлем.
    Веселая компания поблекла, стихла.
    — Пейте, наливайте, — торопливо, виноватым тоном говорит Зеленка,— еще не умираю.
    — Не плетите небылицы, — пробормотал кто-то.
    — А знаете, Сабановского по химии срезали, — придумывает Вишняк на скорую руку, чтобы как-нибудь начать разговор.
    — О-о! На последнем экзамене?
    — Да что вы? Это просто шутка, выдумка...
    — Как же выдумка, сиди теперь снова дни и ночи... Ну да у кудлатого голова вместительная: за неделю-другую всю химию проглотит, как репу...
    — Да, ей-бо, чуть не забыла, — прервала Берабейка.
    — Ого-го! Чуть свое «ей-бо» не забыла, а разве было что-нибудь святое, чтобы Берабейка помнила? У вас в голове мелькают лишь ноты и ноты да тарам-там-там фортепианные!
    — Я... Я... ей-бо, механик такую дичь плетет, что уши вянут. — Берабейка подставляет ладонь ко рту технолога. — Дрянь механик — ни-ни... тс! А не то за «ей-бо» глаза выцарапаю.
    — Так не говорите своего словечка, а не то, если этого мало, я как-нибудь выйду на Невский и во весь голос закричу: «Ей-бо! Ей-бо!» И не просто закричу, а в кулак затрублю, пока вас не отучу!
    Берабейка краснеет до ушей из-за своей несуразной привычки к любому слову приплетать «ей-богу», да так быстро, так слитно, что, со стороны слушая, только и разберешь из ее речи—«ейбо», «ейбо»... Механик за это сегодня так обозлился на Берабейку, что тотчас принялся распекать ее.
    — Прости на этот раз, окаянный человече, — просит его Берабейка, — больше не буду. Дело серьезное. Пасулянис пишет, ей-бо (ха-ха!), из Якутска, что наши, ей-бо, голодают, зима идет, ей-бо, а у них одежда ветром подбита.
    — Ну что ж, треба податью себя обложить и зараз выслать хотя бы самую малость, — отозвался Минчук.
    У кого с собой были деньги, тотчас полезли в карманы. Зеленка тоже вынула целковый из столика.
    — А скажите, книжки в пересыльную кто-нибудь отнес? Ведь я взялась это сама сделать, но заболела...
    — «Любви все возрасты покорны!» — загремел густой бас за дверьми.
    — У-у, Кульгач-сирота, торопись, а то Нойка самовар, как видно, в конце концов уберет!
    Студент, плотный, в вылинявшей куртке, светло-русый, словно куль из пеньки, ввалился в тесную комнатку.
    — Зеленочка, Шаляпин приезжает! — крикнул одним духом.
    — Ладно, басистый! Завтра иду дежурить на «Демона».
    — «Любви все возрасты покорны», — напевая, завертелся он на пятке и бросил шапку в угол, так что она дважды перевернулась.
    — Ты чего стрельбу открываешь? Кульгач, ни на что не обращая внимания, руки потирает не то от холода, не то от радости. Здоровьем и молодостью от него веет.
    — Итак, через неделю буду сидеть, как воробышек, высоко, высоко и демону Шаляпину хлопать — браво, браво во-во!
    — Кульгачик, коллега, и я завтра с вами пойду дежурить, зайдите за мной, — уславливается Зеленка.
    — Ладно, идет! Только в пять будьте готовы, нужно до света прийти, — а то тысяч пять завтра будет дежурить.
    — Публика! — погрозил бандурой Федорчук. — Кто посмеет товарища Зеленку вывести завтра в город, того оштрафуем!
    — Ош-тра-фуем! — запищала тоненьким голоском молоденькая бестужевка Маня.
    — Да побойся бога, не пищи, детка!
    — Публика, слушайте! — Маня стала на кресло.— При мне доктор приказал Зеленке хотя бы полторы недели не выходить из дома.
    — А если так, то оштрафуем, — соглашаются все с тонкоголосой Маней.
    — Оштрафуем! — закричал вдруг Владимир, по фамилии Сибира.
    — Эй, Сибира, ты что спишь?
    — Хрр-хрр,— прикидывается Сибира спящим, вытянув длинные ноги поперек всей комнатушки.
    Один из студентов, увидев, что Сибира закрыл глаза, схватил за ножки кресло. Сибира полетел бы, не заступись вовремя Зеленка.
    — Оставьте Сибиру в покое, Сибира времени не теряет зря, глядите, как печь нагрел! (Дохнула перед собой, но пара и признака не было.)
    Длинные ноги Сибиры протянулись от стены до степы.
    — Сибира, мы прыгать будем, дорогу! — засмеялась Зеленка.
    — Вот! — подогнул длинные голени Сибира.
    «Трр-трр!» — посыпались яблоки из кармана.
    — Это для вас, я и забыл, — застыдился, как ребенок, Сибира и принялся подбирать.
    — Мне хватит, вот — два уже есть. Берите, Берабейка, Маня, Федор.
    Сибира, довольный тем, что выпутался, откинув густые волосы со лба, походил на зубра — кряжистый, с почти детским еще лицом, добродушный. Запустил зубы в яблоко и стал вертеться около самовара.
    Сибира с Зеленкой живут в большом согласии. Все печали и радости Сибира поверяет Зеленке.
    Зеленка даже часто дописывает на записочках к Оле, симпатии Сибиры: «Сестра и друг вашего Владимира целует вас крепко». Какой-то невоздержанны язык пустил сплетню, будто тайно читал драму, совместно написанную Зеленкой и Владимиром, будто главное действующее лицо в этой драме дед Сибиры, когда-то высланный в Акатуй из того села, откуда родом и Зеленка, — кажется, из-под Нарева или какого-то другого места; одним словом, около Беловежской пущи развивается действие.
    Верно это или неверно — трудно проверить. Но Зеленка и Владимир любят театр оба, в Мариинку правдами и неправдами пробираются.
    Позднее всех пришел Шмулька.
    — Как живете?
    У Шмульки стручком голова, лохматая, как ольха, пригибается в поклонах на все стороны:
    — Живы ли, здоровы ли?
    — Что так поздно? — раздается дружеская разноголосица вопросов.
    — Не было времени!
    — Шмулечка, я больная, я умираю, а ты глаз не кажешь, — ластится Зеленка к Шмульке.
    — Собирался, да все работа держит, и сегодня срочную бросил, чтобы вам билет принести. В понедельник пойдем в дворянское.
    — Шмулька, на этот концерт? Обманываешь, грешник... Я уже две недели тому назад была в кассе; пошла просто так, для потехи, чтобы казалось, что на любой такой концерт могу пойти и я — Зеленка-курсистка. Известно, билеты были в такую цену, что нам, учащимся, даже грешно туда свой нос совать.
    — Во-во! Это для вас, а не для меня. — Шмулька важно вложил руки в карманы и прошелся по комнате, надувшись, как индюк. — То вы, а то я! Я — Шмулька, только с пригласительным билетом соглашусь сходить послушать этот концерт.
    — Ха-ха! — прыснули все.
    А Шмулька неловко продолжает финтить, плутует, чтоб Зеленка не догадалась, что для удовольствия ее, больной, он, Шмулька, долго экономил, пока накопил, чтоб купить билеты на этот концерт!
    — Не спрашивайте, не забивайте голову!
    — За что вам пригласительный? — пристает Зеленка.
    — А хоть бы за то, что я — Шмулька, что мой отец — Меер, а отец отца — Ёсель...
    ...Нездоровится Зеленке. Так болит в правом боку, что не поднять руки, чтобы закрутить па затылке волосы. Заплела и пустила двумя жгутами по плечам. Идет по залу, а в глазах от слабости все вертится.
    — Косы, косы,— удивляются мужчины. Публика суетится; скрипят кресла.
    — Молодой или старый? — спрашивает кто-то из публики.
    Шмулька прислонился к стене, руки заложил в карманы и углубился в свои мысли.
    «Сивилла Шмульке снится», — подумала Зеленка и села на свое место.
    Задребезжал звонок.
    Вышел артист, не поклонился и не взглянул на тех, для кого будет играть. Стоит, мальчик еще, дитя, лицо вдохновенное. Незаметно скрипку поднимает к плечу. Смычок чуть-чуть коснулся струн — они сразу отозвались. Тихая мелодия, как первый вздох ребенка, полилась; идет, ведет куда-то в беспредельные просторы истинного лиризма. Молодая душа верит в счастливые грядущие времена, взвивается, мчится в смелом полете. Стихают в ней один за другим громы обмана, зла... Борется она с темными силами прозы, бьет крыльями о небесные своды поэзии. Бой идет не на жизнь, а на смерть. Белая риза постепенно покрывается кровавой росой. Крылья опускаются. И вот уже смертельно раненная молодость плачет, припав к вратам накрепко запертого рая счастья...
    — Какая трагедия заключена в звуках, — шепчет Зеленка, прижимаясь губами к ручке кресла.
    Хлоп-хлоп-хлоп! — хлопает в ладоши публика.
    — Безумная техника, темперамент! — восклицают слушатели.
    Артист стоит с опущенным смычком, прижимая к груди скрипку. Кажется, что последние звуки еще слетают со струн.
    Хлоп-хлоп-хлоп! — грубо заглушает эхо звуки божественного вдохновения.
    Зеленка закрывает глаза, чтоб догнать окровавленную лебедь-песню... Видит Зеленка, как плачут свежие росы на прокосах, папоротник-цветок расцветает... Зеленка устремляется воспоминаниями к своим детским дням, когда она коров пасла на пожне, а чахоточная мать качала маленького брата Зеленки, тоже чахоточного, у снопов сжатой ржи.
    «З-з-з-з! — снова начал скрипач. — З-з-з-з!» — летят из-под смычка головки красных срезанных роз, а музыкант поднимается все выше, выше: по скалам, по камням уводит в пустыню, сожженную солнцем, засыпанную песком. Пустое пространство страшной грозой дышит. Звери гибнут. Птицы безжизненно падают. Только музыкант один-одинешенек упал на колени, стоит па раскаленных камнях, призывает последовать за своим вдохновением. Ждет наития и трепещет от страха, хватит ли у него сил, чтобы увековечить высокий идеал красоты в законченной форме. Вот-вот, кажется, он уже смежил веки, затаил дыхание. Вскинуло призрачное видение крылья и исчезло... «О-ой-й!» — вздохнуло со страшной болью. «А-а-а-а!»— сочувственно отвечает и замолкает скрипка.
    «Господи, как же ты страшно, искусство! Словно огненное море наступает со всех сторон на охваченного тобою человека. Бессмертная слава такому плачу, которого не заглушат твои звуки!» Все это думает Зеленка и силится встать с кресла. Хлоп-хлоп-хлоп! Подносят букеты, серебряный венок с надписью. Шмулька стоит, побелевший как мел, впивается глазами в скрипача.
    Зеленка платочком вытирает губы, в глазах у нее темнеет: кажется Зеленке, что уплывает она вместе с залом куда-то в глубину, а красные цветы сыплются ей под ноги, изо рта бьет кровь. Зеленка наклоняется, желая поднять один из них.
    — Кровь, кровь! Поддержите, упадет! — кричит какая-то дама, подбегая к Зеленке
    Публика теснится:
    — Доктора!.. Воды!..
    Зеленка взмахивает руками и падает.
    — Душно, душно! — озирается она широко блуждающими глазами и затихает.
    — Разбилась живая лира, — перешептываются какие-то таинственные тени, сбежавшиеся в зал.
    1010-1912
    Пер. В. Щепотева.
    /Тётка. Избранное. Москва. 1976. С. 125-140./




четверг, 29 января 2015 г.

О. И. Пашкевич. Jakutica. Койданава. "Кальвіна". 2015.


    Ольга Иосифовна Пашкевич род. 2 мая 1960 г. в городе Якутске. Ее отец, Иосиф Антонович Пашкевич уроженец д. Хадорки Ошмянского повета Виленского воеводства Польской Республики (Сейчас Республика Беларусь), мать, Надежда Дмитриевна, род. в Иркутской области.
    После окончания средней школы в Якутске училась в Иркутском государственном пединституте. Затем работала преподавателем русского языка и литературы в Якутском педагогическом и Якутском командном речном училищах. С 2003 года доцент Якутского института водного транспорту (филиал Новосибирской государственной академии водного транспорта).
    Председатель русскоязычного отделения Союза якутских писателей.






    22 января 2016 г. Ольге Пашкевич торжественно вручили звание «Заслуженный работник культуры Республики Саха (Якутия)».
    Сабеслав Ашмяна,
    Койданава

                                                         УРОКИ  ЛИТЕРАТУРЫ

    Якутское речное училище осуществляет основной набор курсантов на базе неполной средней школы. Что привлекает мальчишек в профессии речника? Наверное, то, что профессия эта мужественная и связана она с природой. Однако учебная программа построена так, что почти нет на I курсе спецдисциплин, но необходимо познакомить ребят поближе с работой на флоте и, конечно, вызвать желание читать книги.
    Сейчас у меня разработана система занятий по произведениям о моряках. Занятия разные по форме проведения. Например, заочная экскурсия «Литературная Одесса». Начинается она с рассказа о пребывании в Одессе А. С. Пушкина, а заканчивается стихами о море, моряках одесского поэта Ивана Рядченко. На фоне кинофрагмента об Одессе звучит песня «Свидание» в исполнении Л. О. Утесова. И, конечно, знакомимся мы с воспоминаниями К. Г. Паустовского, который в 20-е годы работал в одесской газете «Моряк». На этом занятии у всех учащихся есть возможность побыть в роли экскурсовода.
    Большой материал для размышления дает знакомство с повестью латышского писателя З. Скуиня «Большая рыба». Это рассказ о трагической судьбе небольшого рыболовецкого судна. По этому произведению провожу урок-суд. В судебном процессе участвуют десять учеников, остальным дается задание: написать рецензию на этот своеобразный спектакль или сочинение «Моя обвинительная речь на суде». Роль председателя суда оставляю за собой, а роль обвинителя исполняет преподаватель спецдисциплин. Такой урок дает возможность курсантам пережить судьбу своего героя, ответить на вопрос, почему он оказался в такой ситуации, кто виноват в гибели людей. Кроме того, курсанты получают общие сведения об уставе службы на судах.
    Многие книги, к которым мы обращаемся, написаны якутскими авторами. Это повесть «Случайный отстой», рассказы «Капитан Корепанов» и «По методу Софанкова» Авдеева, рассказ «Опасный рейс» Шамшурина, повести «На подводных крыльях» и «Туман» Ласкова.
    Хочу подробнее остановиться на повести Ласкова «Туман». Несколько слов об авторе. И. А. Ласков родился в Белоруссии, а в Якутии с 1971 г., с 1977 г. работает литературным сотрудником журнала «Полярная звезда». Повесть «Туман» опубликована в книге «Лето циклов», которая вышла в издательстве «Советский писатель» в 1987 г. По этой повести провожу беседу, в которой, как правило, принимает участие преподаватель спецдисциплин или работник флота. События, о которых рассказывается в произведении, проходят быстро. Начальник прииска Головня узнает, что на него поступила жалоба, подкрепленная серьезными документами. Он начинает активно действовать, чтобы опровергнуть факты. Для этого ему необходимо срочно до приезда комиссии вылететь на прииск. Но погода нелетная, и волею судьбы Головня и автор жалобы, бывший капитан-дублер Радостнов, оказываются на одной «Ракете». В ходе обсуждения поднимаются многие психологические, нравственные, производственные вопросы. Произведение проникнуто романтикой речного флота. Автор во всех деталях знает профессиональные секреты своих героев.
    Занятия, о которых я рассказала, способствуют знакомству курсантов с будущей специальностью. В своих сочинениях о том, каким должен быть командир флота, они отмечают, что профессия речника, требует знаний, дисциплины, ответственности. «Готовы ли вы к этому? Д
    О. И. Пашкевич,
    преподаватель Якутского речного училища.
    /Специалист. № 1. Москва. 1993. С. 34./




                                                                   ЮБИЛЕЙНАЯ
    Ольга Пашкевич
                                             Когда наступают мороз и туманы,
                                             И Лена усталая спит подо льдом.
                                             В мечтах ты живешь у своих капитанов,
                                             Якутский речпорт, ты - наш дом.
                                             Кому-то покажешься вдруг неприметным,
                                             Для нас же красив ты как есть.
                                             И ждем с нетерпеньем короткого лета.
                                             Чтоб снова отправиться в рейс.
                                                  Припев:
                                                  К тебе причалив, говорим мы столько лет:
                                                  «Речпорт Якутский, наш родной, привет, привет».
                                             На смену отцам сыновья приходили,
                                             Чтоб тоже связать жизнь с тобой.
                                             Мы здесь своих лучших друзей находили,
                                             Ты стал для нас общей судьбой.
                                             Мы рады, когда у тебя есть работа.
                                             Когда под разгрузкой суда.
                                             Кто в трудное время расстался со флотом
                                             Жалеет об этом всегда.
                                                 Припев:
                                                  К тебе причалив, говорим мы столько лет:
                                                  «Речпорт Якутский, наш родной, привет, привет».
                                             Нас в путь провожают портовые краны
                                             Встречают вокзала огни.
                                             Влюбленные часто сидят у фонтана
                                             В погожие теплые дни.
                                             Когда наступает мороз и туманы.
                                             И Лена усталая спит подо льдом,
                                             В мечтах ты живешь у своих капитанов,
                                             Якутский речпорт, ты наш дом.
    /Якутский речной порт. Якутск. 2000. С. 22./
                                    ГОСТЕПРИИМСТВО КАК ОСОБЕННОСТЬ
                       НАЦИОНАЛЬНОГО МЕНТАЛИТЕТА НАРОДОВ ЯКУТИИ
    О. И. Пашкевич
    Якутский институт водного транспорта – филиал
    Новосибирской государственной академии водного транспорта,
    г. Якутск, Республика Саха (Якутия), Россия
    Гостеприимство – одна из христианских добродетелей. Христос учит о гостеприимстве, настаивая на том, чтобы бескорыстно и радушно принимали обездоленных, следующими словами: «… когда делаешь пир, зови нищих, увечных, хромых, слепых, и блажен будешь, что они не могут воздать тебе, ибо воздастся тебе в воскресение праведных» (Лк 14.13–14).
    Апостолы в Посланиях к общинам призывают верных: «Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам» (Евр 13.2); «ревнуйте о странноприимстве» (Рим 12.13); «будьте страннолюбивы друг ко другу без ропота» (1 Петр 4.9) (о том же – епископам, вдовам и др. – 1 Тим 3.2; 5.10; Тит 1.8; 3.13).
    Гостевой обычай присутствует в культуре разных народов, о чём свидетельствуют пословицы: «Бедность стола искупается щедростью души» (Казахская), «Гостей принимать – в убытке не быть» (Эстонская), «Пусть не настанет такой день, когда гость не придёт» (Дагестанская), «У доброго человека всегда гости» (Адыгейская) [7, с. 47–49].
    Особенностью менталитета северных народов является гостеприимство и взаимопомощь. Эти черты местных жителей отмечали в своих воспоминаниях и письмах многие известные люди, посетившие Якутию в XIX веке. А. Бестужев-Марлинский писал: «Тунгус беден, но честен и гостеприимен. Живучи весь день до вечера одною ловлею, он нередко постится дня по три, ничего не убив, но готов разделить кусок с путником своим…» [4, с. 39]. Аналогичные впечатления произвели якутские бедняки и на Н. Г. Чернышевского, отбывавшего ссылку в Вилюйске. В одном из писем он говорит: «И вообще простые люди здесь добры, честны, некоторые при своей темноте положительно благородные люди…» [4, с. 77].
    Гостеприимство народа саха нашло широкое отражение в произведениях художественной литературы. Писатели – представители народов Якутии, показывают его как черту национального менталитета в разных аспектах: описание поведения при встрече и прощании хозяев и гостей, отношение к гостевому обычаю богатых и бедных, мнение о нём приезжих. Как отмечает А. Г. Новиков: «Хорошо сохранились у саха и народов Севера древние традиции родственной и соседской взаимопомощи. Милосердие является национальной чертой характера народов нашей республики» [6, с. 50].
    Суровая природа, огромные расстояния, отделявшие человеческое жильё определили взаимоотношения. «Да, приветлив и разговорчив встретившийся в тайге якут, он сделает всё, чтобы узнать, не нуждаешься ли ты, его незнакомый будущий друг, в какой-нибудь помощи с его стороны» [5, с. 450].
    Среди жителей встречались и те, кто не хотел соблюдать старинный обычай. Однако такое поведение характерно только для некоторых героев, каковым является, например, жадный богач Фёдор Веселов (роман Н. Мординова «Весенняя пора»). Чтобы не принимать всех прохожих и проезжающих, он попросил разрешения у Лягляров на строительство избушки рядом с их юртой, которая находилась далеко от дорог.
    Действие произведения А. Сыромятниковой «Подруги» происходит в пятидесятые годы. Один из приехавших на комсомольскую стройку «русоволосый» парень, делясь своими впечатлениями о Якутии, говорит, что больше всего его поразило гостеприимство. «Постараюсь обязательно овладеть щедрым умением якутов принимать гостей», – обещает он [8, с. 104].
    О том, насколько естественным казался народу саха обычай гостеприимства, свидетельствует эпизод из повести Н. Якутского «Алмаз и любовь». Руководитель строительства Антонов, сам местный житель, хорошо знал законы тайги и то, что лучшим пожеланием считалось: «Пусть у вас бывают часто гости». Но так сложились обстоятельства, что мимо зимовья Трофима постоянно проезжали машины, и водители заходили к старику обогреться и попить чая. Антонов долго обдумывал разговор с Трофимом, перед тем как предложить ему получать зарплату за выполнение обязанностей сторожа зимовья. Старик вначале никак не мог понять, почему за соблюдение доброго обычая он будет зарабатывать деньги, и согласился только после убедительной беседы с ним Антонова.
    В условиях чрезвычайной территориальной разбросанности и изолированности большое значение имело взаимное посещение соседей. В гости ходили с подарками – гостинцами, которые обязательно делили между собой. Этот обычай учил быть щедрым, осуждал жадность и корысть.
    Так, Аннича, героиня романа Болота Боотура «Зимние заморозки», когда приезжает в посёлок, сидя в гостях, откусывает лишь немножко от своей доли сахара, а остальное завязывает в кончик платка, чтобы отвезти сестре и брату. Отец Анничи тоже отдаёт ей свой кусок.
    Отправляясь в гости, родители брали с собой ребёнка с целью незаметно, исподволь научить его неписанным правилам приёма гостей, общения с другими, расширяли его кругозор, учили сравнивать жизнь разных семей, поведение людей, быть наблюдательными. Говоря о встрече гостей, А. Кривошапкин пишет: «Кто бы ни приехал, – первым делом надо напоить чаем» [2, с. 14].
    П. Ламутский в романе «Запретный зверь» рассказывает, что по приезду соблюдается определённый этикет не только со стороны хозяев, но и со стороны гостей. Например, останавливаться надо поодаль от ближнего чума, не заходя в него. Хозяевам же, если всё благополучно, не следовало выходить навстречу путнику.
    Платон Ламутский также знакомит с требованиями, которые предъявляются к гостю внутри жилища. Ему необходимо «вести себя соответствующим образом» – не суетиться, говорить степенно, иначе тебя не сочтут за достойного человека» [3, с. 25].
    Народный писатель Якутии, поэт Леонид Попов ярко выразил в своём творчестве гостеприимство якутского народа. В стихотворении «Другу, русскому человеку» он характеризует родной народ как «смелый, работящий, закалённый в стуже ледяной». Он пишет:
                                       Мы храним законы нашей чести,
                                       Свет гостеприимства наш обряд;
                                       Всюду будешь на почётном месте –
                                       Гостю каждый дом якутский рад.
    В другом стихотворении «Кто я» поэт признаётся:
                                       Я, как никто, ценю тепло уюта
                                       И дружбу, что надёжнее гранита.
                                       Как дверь моей гостеприимной юрты
                                       Душа моя для ближнего открыта.
                                              (перевод И. Фонякова).
    Литературовед Д. Е. Васильева пишет, что в этом отрывке «поэт хорошо и ёмко раскрыл основные качества своего родного народа: его гостеприимство и надёжность» [1, 103].
    Таким образом, обычай гостеприимства является характерной чертой менталитета народов Севера, что нашло отражение в произведениях художественной литературы народов Якутии.
                                                Библиографический список
    1. Васильева Д. Е. Народные писатели Якутии. – Якутск : Издательство «Бичик», 1995.
    2. Кривошапкин А. Берег судьбы // Полярная звезда. – 1993. – № 5–6. – С.7–44.
    3. Ламутский П. Запретный зверь // Полярная звезда. – 1994. – № 3. – С. 5–52.
    4. Михайлова М. Г. Очерки русской литературы Якутии. – Новосибирск : Сибирский хронограф, 1995.
    5. Мординов Н. Весенняя пора. – М. : Сов. Россия, 1998.
    6. Новиков А. Г. О менталитете саха. – Якутск : Изд-во Аналитического центра, 1996.
    7. Пословицы и поговорки народов мира / Сост. М. П. Филипченко. – М. : АСТ: ХРАНИЕЛЬ; СПб. : Сова, 2008.
    Сыромятникова А. Подруги. – Якутск : Якуткнигаиздат, 1965
    /Формирование добрососедских этноконфессиональных отношений как одна из важнейших задач современной цивилизации. Материалы международной научно-практической конференции 1-2 февраля 2013 года. Прага [Пенза]. 2013. С. 82-85./

                               РОЛЬ СЕМЬИ В ПРИОБЩЕНИИ РЕБЁНКА
                                           К ИГРОВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
    О. И. Пашкевич
    Якутский институт водного транспорта – филиал
    Новосибирской государственной академия водного транспорта,
    г. Якутск, Республика Саха (Якутия), Россия
    Семья является важнейшим институтом социализации личности. Именно из семьи ребёнок выносит свой первый социальный опыт, в том числе и игровой.
    Игра – особый вид деятельности. Во-первых, потому что играть приятно, легко, играть весело, в игре человек испытывает счастливое состояние. В подарок от природы мы получаем предрасположенность и потребность в игре; генетическая программа обеспечивает нашу обязательную игровую деятельность, в ходе которой организм развивается, упражняясь. И ни один вид деятельности не обладает такой прочной органической базой, как игра – деятельность, предписанная самой природой человека.
    Во-вторых, целевое содержание, расположенное в самой игре, внутри игры (игра есть деятельность, цель которой лежит в самой деятельности) придаёт весомость каждому моменту игры. Играют, чтобы играть.
    В-третьих, любая игра содержит в себе элементы других видов деятельности, а значит, обладает возможностью приобщать человека к какому-то виду деятельности, ещё не освоенному человеком.
    В-четвёртых, в игре минимальное количество правил, соблюдать их нетрудно, а всё остальное – поле для свободного проявления индивидуального «Я». Простая фабула игры позволяет каждому играющему выстраивать свой вариант сюжетного развития игры. Это придаёт интригу, держит интерес играющих на уровне высокого внимания, а деятельность на уровне высокой активности.
    В-пятых, игра – самый демократичный вид деятельности: здесь нет начальников и подчинённых, равенство гарантируется ролевым распределением фабулы. Игра – общение на равных.
    Отмеченные особенности придают игре особое педагогическое значение, наделяя её чрезвычайной ролью [4, с. 7]:
    – игра – фактор развития ребёнка; способ приобщения его к миру культуры; щадящая форма обучения ребёнка жизненно важным умениям; ознакомление его с широким спектром видов человеческой деятельности; мягкое корректирование воспитанности ребёнка; незаметное вовлечение его в ценностную палитру новых для него отношений; деликатное диагностирование социального развития ребёнка; профессионально-изящная форма социально-педагогического тренинга; способ педагогической помощи ребёнку в разрешении проблем жизни, ставших перед ним в реальной повседневности; один из простых способов подарить ребёнку счастливые моменты проживания радости жизни; простой и лёгкий способ формирования товарищества и дружбы между детьми, один из способов формирования гуманистической атмосферы в группе.
    Однако не все игры, которые ребёнок зачастую выносит из семьи, являются полезными. Одна из них – игра в карты.
    С целью изучения процесса приобщения к карточной игре нами были опрошены студенты Якутского института водного транспорта в возрасте от 16 до 21 года, из них 61% – юноши и 39% – девушки.
    Анализ ответов показал, что 61% опрашиваемых научили играть в карты родственники (бабушки, мамы, папы, старшие сёстры), 39% научились игре у друзей или не помнят у кого.
    Радует, что респонденты играют в карты от случая к случаю, но партнёрами по картам у 22% являются члены семьи, а в семьях играют в карты 55%. Таким образом, мы можем сделать вывод, что в основном к данной игре приобщаются в семьях.
    Игру в карты считают безобидной 66%, среди них есть и крещёные, православные. На этом фоне резко выделятся всего 14,3%, которые не играли и не играют в карты, все они крещёные и православные. Некоторые студенты замечают: «Игра в карты – бесполезная. Чему она может научить человека? Разве что хитрости, но я не считаю это положительным качеством».
    Однако в обществе, как показали результаты опроса, жив стереотип, что карточная игра полезна и развивает мышление. На самом деле многие вообще не представляют, какая опасность подстерегает человека, играющего в карты.
    Во-первых, эта игра азартна, она разжигает страсти и способна довести до крайней степени падения, когда человек перестаёт осознавать себя личностью, теряет ощущение реальности происходящего и способен в таком состоянии совершить преступление. Как пишет Ю. М. Лотман, «карточные азартные игры, ещё в начале XVIII века, формально запрещённые и сурово преследовавшиеся, во второй половине века превратились во всеобщий обычай дворянского общества и фактически были канонизированы» [1, с. 155]. В литературе описывается, что азартные игры на деньги, к сожалению, входили в состав русской ментальности. Страстными картёжниками были и А. С. Пушкин, Ф. М. Достоевский, Н. А. Некрасов. По ответам студентов, 38% из них случалось играть на деньги.
    Во-вторых, азартная игра обычно сопровождается винопитием и табакокурением, что почти неизбежно, когда один порок тянет за собой другой. Вот как описывает поведение играющих народный писатель Якутии Николай Мординов в романе «Весенняя пора». Главному герою романа Никите Ляглярину, мальчику-подростку, пришлось жить у хозяев постоялого двора. Днём и ночью постояльцы играли в карты и пьянствовали. Мальчика же хозяин прочил «снимать карты», полагая, что у того счастливая рука. Когда же хозяину случилось три раза подряд проиграть, хозяин разозлился: «Убирайся, сатана! – прошипел Эрбэхтэй, когда мальчик снова протянул руку к колоде. Никита проплакал всю ночь. Хозяин стал теперь строг и придирчив» [2, с. 255].
    В-третьих, символы, изображённые на картах (над чем совершенно, как правило, не задумываются играющие), – отнюдь не безобидные картинки. Это те же слова, имеющие свой смысл, только представленные в форме графических образов и оказывающие вполне конкретное воздействие на человеческую душу. В самих картах есть элемент кощунства. Если внимательно присмотреться к мастям, то сразу станет понятно, что в них оскверняются священные христианские символы, которые были орудиями страданий и смерти Спасителя нашего Господа Иисуса Христа [3].
    Если знать о том, что игральные карты невозможно использовать в других целях кроме осквернения христианских святынь на радость бесам, то станет предельно понятна роль карт и в «гаданиях» – этих исканиях бесовских откровений. Православная Церковь не советует даже прикасаться к картам, к этим так называемым «глубинам сатанинским» (Откр. 2:24).
    Следовательно, нам необходимо объяснять нашим детям и ученикам, родителям, используя любую возможность, а такие возможности даёт содержание нашей литературы и культуры, кто скрывается за символом карточного короля. Важную роль играет и личный пример. К сожалению, нередкое явление, когда взрослые, умудрённые жизненным опытом люди, просиживают время за компьютером, раскладывая пасьянс. И желательно, чтобы понимание того, насколько вредны игры в карты, ребёнок вынес из семьи.
                                               Библиографический список
    1. Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции дворянства (XVIII – начало XIX века). – СПб. : Искусство, 1999.
    2. Мординов Н. Е. Весенняя пора. – М. : Современник, 1983.
    3. Так ли безобидна игра в карты? // Семейный круг. – 2009. май-июнь. – С. 12–13.
    4. Щуркова Н. Е. Классное руководство: игровые методики. – М. : Педагогическое общество России, 2002.
    /Игра и игрушки в истории и культуре, развитии и образовании. Материалы II международной научно-практической конференции 1-2 апреля 2013 года. Прага [Пенза]. 2013. С. 27-30./

    Пашкевич Ольга Иосифовна, к. филол. н., доцент
    Якутский институт водного транспорта (филиал)
    Новосибирской государственной Академии водного транспорта
    раshkevich1960@bk.ru
                                ПОЧИТАНИЕ СТИХИИ ОГНЯ КАК ОСОБЕННОСТЬ
                       НАЦИОНАЛЬНОГО МИРОВОСПРИЯТИЯ НАРОДОВ СЕВЕРА
                                       (НА МАТЕРИАЛЕ ЯКУТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ)
    Национальное мировосприятие отличается, прежде всего, тем, как оно трактует происхождение мира и всего находящего в нем. Основной формой общественного сознания до широкого распространения в массах научных знаний была мифология. Любая мифологическая тема не обходит вопроса о происхождении и устройстве Вселенной, что подтверждает и якутская мифология. В ней воплощен свой вариант сотворения земли, человека и животных добрыми и злыми силами - айыы и абааһы. В тюрко-монгольских мифологиях мир представляется трехсоставным. Три мира: Верхний, Средний и Нижний образуют единую систему мироздания.
    Структура вселенной, согласно представлениям народа Саха, предполагает наличие трех миров: Верхнего - небес, Среднего - Орто дойду, земли и Нижнего - преисподней.
    Средний мир - это просторная и изобильная страна. На ее поверхности реки и озера, в водных глубинах которых плавают рыбы, леса и горы, полные дичи, на зеленых лугах и полях пасется скот. На этой земле живут якуты, эвенки, эвены и другие народы.
    Живописно и красочно описывается в литературе народов Якутии священная для людей Среднего мира Природа. Каждое природное явление, по представлениям народов Севера, имеет свою душу. Так, в частно­сти, якуты верили, что в Среднем мире, кроме людей и животных, живет большое количество духов-хозяев (иччи) гор, рек, озер, лесов, дорог. Можно провести параллель почитания определенных стихий на Востоке и народом саха. Например, в Китае выделяют пятичленный ритм стихий: дерево рождает огонь, огонь - землю, земля рождает металл, металл - воду, вода - дерево.
    Наиболее почитаемым у якутов из рассматриваемых духов был дух-хозяин домашнего очага или домашнего огня. Исследователь традиционных религиозных верований якутов Н. А. Алексеев отмечает, что «необходимо отличать почитание огня вообще от почитания духа-хозяина домашнего очага» [2, с. 68].
    Богатый материал о магических свойствах огня представлен в этнографическом исследовании «Якуты» В. Л. Серошевским. Он пишет: «Огонь бывает различный: бывает «огонь священный» («айыы уота»): это тот, который высекают над павшим шаманом. Бывает огонь - создание Улу-тоёна (Улу-тоен уот тёрдё онгорулуулах); огонь полезный, огонь обыденного обихода; ему приносят в жертву «белого жеребца». Бывает, наконец, огонь ужасный, все истребляющий, «порождение подземного старика» (аллара огонньорь онгорулах уот иччитэ), которому приносят в жертву красного как кровь, с темной спиной и белой мордой жеребца (кысылкан турогас, ураниктах, сырайыэр). Никто не знает, какой у него горит на камине огонь...» [16, с. 641-642].
    Один из основоположников якутской литературы А. Е. Кулаковский дает духу-хозяину огня следующую характеристику: «Это самый великий из всех иччи, возводимый до степени божества и почитаемый больше богов. Для него создан целый особенный культ. При всяком выдающимся случае жизни, при всяком торжестве или радостном событии должны почтить «Уот иччитэ» жертвоприношением ему: бросают в огонь из лучших частей съедобного или выливают масло...» [12, с. 30].
    Такое отношение к огню на Севере объяснимо суровыми климатическими условиями. От тепла в этом краю в прямом смысле слова зависит жизнь. Недаром родилась якутская поговорка: «выходим - снег белеет, заходим - огонь краснеет, вот и все новости».
    В романе Болота Боотура «Пробуждение» русский Алексей, делясь познаниями местных обычаев, говорит: «Якут без огнива ни шагу не сделает. Мой хозяин обычно прячет сперва за голенище огниво и нож, а потом только идёт на проверку своих самопалов...» [3, с. 72].
    Разожжённый в опустевшем жилище огонь, возвращение к родному очагу вызывает у героев произведений огромную радость: «Гори, разгорайся, мой огонь, и больше никогда не гасни! - воскликнул громко Хабырыыс, сидя на лежанке и обнимая колени, как это делал он в детстве...» [7, с. 131].
    Одной из сильнейших обожествляемых юкагирами сил природы, почитаемых и сегодня, остается огонь.
    Одушевленный огонь предписывает обращение с ним как с таковым. В романе Семена Курилова «Ханидо и Халерха» мы наблюдаем следующие запреты: нельзя мешать человеку во время кормления огня, нельзя плевать в него, так как эти действия будут иметь негативные последствия для человека. Поэтому плевок шамана Каки в очаг охотник Пурама воспринимает как личное оскорбление:
    «- Ланга, - сказал он, угрожающе бросив на пол рукавицы, - я что-то не помню, чтобы в моем тордохе гость в очаг плевал... А ну, собачий помет, вынь плевок из огня. Рукой - вынь» [13, с. 370].
    При обращении с огнем предписывается осторожность, почтительность, наказуемы забывчивость и невнимательность. Лесной пожар рассматривается как наказание людей духом огня за какое-либо нарушение гармонии их взаимоотношений. Восстановление гармоничных отношений возможно через «кормление огня». Семен Курилов пишет, что люди поливали костры рыбьим жиром, бросали в него рыбьи пупки. Обращаясь к огню, юкагиры величали его «властелин-огонь Мэру», «великий огонь Мэру», «великий хайче, огонь Мэру» [13].
    Писатель замечает, что «с обыкновенным костром связана вся история здешних народов» [Там же, с. 555]. Он объясняет, что разжечь большой костер в тундре - непросто, так как мало топлива. Раньше костер разводили в печальные времена голодные охотники, чтобы согреться и побеседовать в тепле, потом это стало ритуалом.
    В романе описание большого костра дано в связи с крещением тундры. Охваченные «истеричной страстью к огню» люди начали бросать в костер даже нарты, за которые на ярмарке давали целого оленя. Вокруг огня исполняется старинный ритуальный танец. «Танец-хоровод долгие годы был общим для юкагиров, ламутов и чукчей», - поясняет С. Курилов [Там же, с. 558]. Одним из главных исполнителей в романе выступает Ниникай. Находясь во главе хоровода, он выражает заветное желание о том, чтобы люди тундры соединили свои костры и сердца, и тогда ледяной ветер не одолеет их.
    Слова Ниникая о том, что один ледяной ветер сечет наши лица и души, подчеркивает схожесть природных условий, которые, как было сказано выше, оказали влияние на формирование менталитета северных народов [13].
    Общим, встречающимся и в якутской, и в юкагирской литературе, является описание огня как источника получения информации. К поведению огня относятся очень внимательно. По его щелчкам гадают о предстоящих изменениях, их положительном или отрицательном характере. Так, размышляя о предстоящем промысле, охотник выбирает направление своего маршрута. «Огонь, - пишет Семен Курилов, - может возражать человеку или подтверждать его мысли; в костре что-то пищит, и пищит по-разному: писк бывает протяжный и жалобный, а бывает короткий, отрывистый - значит, согласный, вселяющий веру» [Там же, с. 556].
    Отголоски аналогичных верований мы наблюдаем в романе Софрона Данилова «Бьётся сердце». Когда Сергей Аласов предлагает Майе пойти в клуб на танцы, она отказывается, ссылаясь на то, что «в печи затрещало». В примечании к произведению поясняется: если в то время, когда решается дело, послышится в печи треск или свист, то якуты принимают противоположное решение, объясняя тем, что дедушка-огонь запрещает [9, с. 500].
    Огонь кормят, испрашивая нечто желаемое: здоровье, благополучное преодоление опасности в дороге, удачу в охоте и рыболовстве, т.е. перед ожидаемым событием и после свершения в знак благодарности: «Обычай такой есть - огонь угощать. От охотника, пренебрегающего им, удача отворачивается» [5, с. 20].
    Интересно отметить, что, анализируя символику огня в поэтической структуре фантастических сюжетов русских романтиков - Н. Гоголя, В. Одоевского, М. Загоскина, В. Олина и других, - Н. П. Иванова приходит к выводу о том что «огонь как двойственная по своей сущности стихия приобретает в романтическом сюжете семантику деструктивного начала, всеразрушающего бедствия, обманчивого света, адского пламени» [11, с. 89]. В произведениях якутских писателей, наоборот, огонь чаще всего выступает как созидающая сила, добрый помощник людям.
    Например, в первых главах поэмы «Письмена на бивнях мамонта» [6] народный писатель Якутии Иван Гоголев описывает процесс освоения древними людьми берегов могучей Лены и приспособление их к суровым условиям Севера. Как показывает поэт, предки якутов вышли «в сторону звезды Полярной» и нашли «край обетованный», который стал для них «отчим краем». Далее пишется о том, как суровый край испытывает пришельцев гололедицей, вьюгой, колючей поземкой. Но от всех бед и напастей оберегает людей священный огонь. Дух огня видится им в образе маленького старца, «чей рост с вершок, а сам одет в огонь», и которого называли Хатан Темерией. О нем эти строки в шестом письме произведения:
                                                  «Я верил в дружбу огненного духа,
                                                  когда косил траву, колол дрова,
                                                  вязал верши, сплетал тугие сети –
                                                  я на него с надеждою смотрел.
                                                  Казалось мне: меня он понимает
                                                  и, опершись плечом о камелек,
                                                  подмигивает дружески: «Мужайся!
                                                  Крепись, мой друг. Ведь мы с тобой вдвоем» [Там же, с. 22].
    У эвенов, также как и у якутов, был распространен культ огня-очага. Дух огня - тов муhонни - у эвенов выступает в виде антропоморфного существа мужского пола, похожего на человека. «Тов муhонни - добрый дух, дающий тепло. Он главный покровитель семьи, ее счастья и благополучия. Также он является главным связующим звеном между небесными божествами и различными земными духами» [1, с. 17]. Тов муhонни был у эвенов советчиком во всех делах кочевой жизни. Считалось, что дух огня, хранитель человека, передает не только свои предостережения, но и предупреждает о недовольстве или о нерасположении духов данной местности. А. А. Алексеев приводит факт, что у эвенов Северо-Западного Верхоянья существует обряд «переноса» очага, который совершается перед каждым кочеванием из одного стойбища в другое [Там же, с. 41].
    В художественных произведениях о жизни эвенов встречается упоминание об огне как средстве очищения. Например, «Ариша взяла на руки ребёнка, три раза перешагнула через огонь - очищалась» [3, с. 186].
    Идет речь о почитании стихии огня и в творчестве эвенкийской писательницы Галины Кэптукэ. В повести «Имеющая своё имя, Джелтула - река» [4] с костром сравнивается человеческая жизнь. «Первенец мой, затухший уголёк костра моего!» - говорит мать об умершей дочери [Там же, с. 61].
    Дедушку главной героини произведения, большого умельца петь эвенкийские нимнаканы, звали Пэскэнэ, что означает «искра». И когда начинают говорить об умершем дедушке, девочке кажется, что не человек умер, а потух костёр.
    Большое место занимает огонь в создании образов. Часто стихия огня употребляется для описания эмоционального состояния человека, которое видно по выражению глаз: «в глазах смешинки, такие озорные, как искорки от костра» [5, с. 226], или «вспыхнувший в глазах внука горячий огонь» [8, с. 25]. Огонь в глазах гордый [Там же, с. 81], безумный [10, с. 187], весёлый [15, с. 102], насмешливый [Там же, с. 203], недобрый [14, с. 254].
    С. Данилов через сходство с огнём передаёт мыслительный процесс: «Но мысль тут же погасла, как в зимнюю ночь гаснет лёгкая искорка над трубой юрты» [9, с. 378], или «Страшные мучительные мысли, ворвавшиеся бурей в душу или, напротив, вырвавшиеся пламенем из неё, тревожили...» [10, с. 511].
    В разных значениях употребляется и эпитет «огненный»: «огненная лиса» (о чернобурке) [3, с. 25], «огненная вода» (о водке) [7, с. 242].
    Слово «огонь» нередко имеет переносное значение. Например, выступает в значениях образование [15, с. 481], золото («огонь сатанинских глаз») [10, с. 90], подвижный, непримиримый человек [9, с. 459; 10, с. 498], лампа («огонь в стекле») [3, с. 209], борьба за справедливость [9, с. 567].
    Огонь и пожар в сравнениях служат для описания явлений. К примеру: «А блестел - прямо огнём горел» (о чайнике) [3, с. 26], о конфликте: «Не прекратится и будет долго тлеть и дымиться, как затяжной лесной пожар» [8, с. 333].
    Национальную ментальность, почитание северянами огня передаёт и следующее высказывание: «Запомни, сын мой Еречегей, наследник моего очага...» [Там же, с. 60].
    Интересно использует сравнение двух домашних очагов для передачи национального и исторически-конкретного своеобразия якутской действительности Суорун Омоллон. В рассказе «Рождественская ночь» он описывает юрту с двумя торчащими трубами. «Из одной искры вылетали редко, нехотя и печально, слов­но нечастные дети-сироты... А из другой трубы искры валились густо, дружно и дерзко» [17, с. 3]. Судя по искоркам, вылетающим из труб, читатель может легко судить о социальном положении обитателей данной юрты. В половине, где искорки сверкают весело, живут люди с достатком. Хозяйка этого жилища может даже себе позволить приготовить оладьи - любимое национальное кушанье якутов. А на другой половине юрты единственное окно светится «робким пламенем, а огонь в камельке будто был придавлен какой-то тяжелой утратой или бедой и потому был тих, безмолвен и тускл.» [Там же, с. 4].
    Таким образом, анализ художественных произведений литературы народов Якутии позволяет сделать вывод о том, что в творчестве писателей нашло отражение почитания северными народами стихии огня. Оно выразилось в изображении обрядов, связанных с культом огня, а также использование образа огня в изобразительных средствах.
                                                                Список литературы
    1. Алексеев А. А. Забытый мир предков. Якутск: КИФ «Ситим», 1993. 96 с.
    2. Алексеев Н. А. Традиционные религиозные верования якутов в XIX - начале ХХ в. Новосибирск: Наука, 1975. 200 с.
    3. Болот Боотур. Весенние заморозки. М.: Сов. Россия, 1982. 335 с.
    4. Варламова - Кэптукэ В. И. Имеющая свое имя, Джемтула - река. Якутск: Кн. изд-во, 1989. 120 с.
    5. Гоголев И. М. Месть шамана. Последнее камлание. М.: Сов. Писатель, 1992. 416 с.
    6. Гоголев И. М. Письмена на бивне мамонта. М.: Сов. Писатель, 1972. 80 с.
    7. Гоголев И. М. Черный стерх. М.: Сов. Россия, 1990. 272 с.
    8. Далан. Глухой Вилюй. Якутск: Бичик, 1993. 336 с.
    9. Данилов С. П. Красавица Амга. Бьется сердце. М.: Сов. Россия, 1986. 656 с.
    10. Данилов С. П. Сказание о Джэнкире. М.: Сов. Писатель, 1991. 544 с.
    11. Иванова Н. П. Поэтика огня в романтическом фантастическом сюжете // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2013. № 3: в 2-х ч. Ч. II. С. 89-91.
    12. Кулаковский А. Е. Научные труды. Якутск: Книжное издательство, 1979. 484 с.
    13. Курилов С. Н. Ханидо и Халерка. М.: Сов. Россия, 1988. 624 с.
    14. Мординов Н. Е. Беда. М.: Сов. Писатель, 1972. 319 с.
    15. Мординов Н. Е. Весенняя пора. М.: Сов. Россия, 1978. 544 с.
    16. Серошевский В. Л. Якуты. Опыт этнографического исследования. М.: Российская политическая энциклопедия, 1993. 736 с.
    17. Суорун Омоллон. Рождественская ночь // Полярная звезда. 1991. № 5. С. 3-8.
                                      VENERATION OF FIRE ELEMENTS AS FEATURE
                    OF NATIONAL WORLD PERCEPTION BY PEOPLES OF THE NORTH
                                         (BY THE MATERIAL OF YAKUT LITERATURE)
    Pashkevich Ol'ga Iosifovna, Ph. D. in Philology
    Yakutsk Institute ofWater Transport (Branch)
    of Novosibirsk State Academy of Water Transport
    The author reveals the features of world perception by the indigenous peoples of Yakutia, in particular, the idea of the Universe structure as consisting of three worlds: the Upper, Middle and Lower. The Nature of the Middle World, which is sacred to the people, is vividly described in Yakut peoples' literature. The peoples of the North are characterized by the veneration of spirits-hosts. The cult of the spirit-host of hearth occupies a special place. The author pays special attention to the representation of this ritual in the content of works of fiction and to the use of fire elements in figures of speech.
    /Филологические науки. Вопросы теории и практики. № 6 (24). В 2- ч. Ч. I. Тамбов. 2013. С. 162-165./

                                     ОТРАЖЕНИЕ ПРОМЫСЛОВОГО КУЛЬТА
                                           В ЛИТЕРАТУРЕ НАРОДОВ ЯКУТИИ
    О. И. Пашкевич
    Якутский институт водного транспорта –
    филиал Новосибирской государственной академии водного транспорта,
    г. Якутск, Республика Саха (Якутия), Россия
    Охота и рыболовство играли большую роль в жизни народов Якутии. Например, для якутов-скотоводов эти отрасли хозяйства были значительным подспорьем, а для бедноты, которая не имела собственного скота, рыболовство было основной отраслью хозяйства. По этой причине промысловый культ – обряды и поверья, связанные с охотой, – получил широкое распространение и нашёл яркое отражение в художественной литературе народов Якутии. В нашей работе мы ограничимся рассмотрением обрядов, связанных с охотой.
    «Охотничьи обряды и поверья, по мнению исследователя культуры народа саха К. Д. Уткина, – условно можно разделить на две группы: 1) обряды и поверья, соблюдение которых необходимо для сохранения охотничьей удачи; 2) обряды, направленные на приобретение охотничьей удачи при длительном отсутствии добычи» [10, с. 59].
    Первая группа состоит из сочетания обрядов и поверий, относящихся к культу духа – хозяина леса Баай Барыллах Баай Байаная (всем богатого богача Байаная). К мифологическому хозяину леса Байанаю обращено первое стихотворение выдающегося поэта, учёного, собирателя якутского фольклора и языка Алексея Елисеевича Кулаковского «Заклинание Байаная», положившее начало якутской письменной литературе.
    Герой произведения охотник почитает силы природы, склоняет их к милости, бросает жребий на удачу. О самом Байанае поэт пишет:
                                                      Щедро богатый,
                                                      Всем владеешь один,
                                                      Дедушка, мой Господин…
                                                      Домом тайгу называющий,
                                                      Заблудшего возвращающий,
                                                      Тёмно-серый бегун… [4, с. 19].
    Вера в духа Байаная требует соблюдения определённых ритуалов. В романе Эрилик Эристина «Молодёжь Марыкчана» о своей первой охоте рассказывает Булука. Он вспоминает, что когда принёс свою добычу – черно-бурую лисицу – отец закричал: «Спасибо духу леса Баянаю!», а мать в знак благодарности покормила огонь [11]. Аналогично ведут себя в схожей ситуации герои «Весенней поры» Николая Мординова. Дед оборачивает голову лисицы, убитой Дмитрием Эрдэлиром, рваной шалью, чтобы чуткие уши лисы ничего не услышали, зоркие глаза ничего не увидели, – иначе не попадёт больше лиса в ловушку обитателей этой юрты [8].
    Интересно отметить, что не у всех народов выработалось определённое конкретное представление о божестве охоты. Например, у абхазов это божество «представлено то в образе глухого старца, главы большого семейства, то в образе чернобородого мужчины Ажвейпшаа, то в образе Айргь, так и не приобрётшего какого-нибудь определённого внешнего обличия, а выступающего вообще как воплощение грозных стихийных сил» [9, с. 22].
    Для менталитета северных народов характерна, как это показано в литературе, глубокая убеждённость в большой силе слова, заклинаний. Охотники обращались с просьбами к убитым зверям приходить ещё:
                                                       «Родители твои, старшие братья и сёстры,
                                                      младшие братья и младшие сёстры твои,
                                                      да и вся твоя родня обширная
                                                      пусть направляют следы на запах этого дыма» [7, с. 29].
    Считая, что животные или рыбы могут догадаться по речи о намерениях людей, было принято говорить о предстоящей охоте иносказательно. Одна из главных заповедей охотника Севера – довольствоваться малым. Ею руководствуются литературные герои: эвен Сергучан Никулин («Весенние заморозки» Болота Боотура [1]), якут Дархан («Сказание о Джэнкире» С. Данилова [3]) и другие.
    Традиционный промысел определил и соответствующее отношение к оружию. Иметь хорошее ружье – мечта любого охотника. Всю ночь не спит из-за раздумий о том, как заполучить новую двустволку охотник Пурама, герой романа юкагирского писателя Семёна Курилова «Ханидо и Халерка» [5]. Пурама просчитывает все варианты приобретения ружья (добыть двадцать чёрно-бурых лисиц, попросить Куриля отдать оленей и выменять на них ружьё), пока не приходит к выводу, что его испытывает Бог. «А чем сильнее соблазнишь охотника, как не ружьём?». Только представив себе, что после выстрела от этой «красивой и ловко сделанной двустволки» может остаться один ствол, а ещё хуже – убить его самого, Пурама успокаивается, но ружьё, которое было рядом, ещё долго не давало ему спать.
    Были известны и способы «очищения» оружия. Один из них – очищение огнём – описывает эвенский автор Андрей Кривошапкин в произведении «Берег судьбы» [6]. По поверьям эвенов, если женщина перешагнёт через ружьё, оно потеряет убойную силу. Когда такое «несчастье» произошло в чуме Тибы, его сосед посоветовал повертеть ружьё над костром, чтобы вместе с дымом улетучился женский дух.
    Об ином способе очищения рассказывает Иван Гоголев. Дочка Сата Байбала нечаянно бросила кусок шкуры сохатого и тем самым испортила бой его ружья. «В таких случаях, – наставляет Сата Байбал, – ружьё с испорченным боем кладут так, чтобы над ним, ничего не зная, прошла женщина, лучше всего невинная девушка… Это старый проверенный способ…» [2, с. 254].
    В произведениях приводятся примеры того, что одним из условий женитьбы было испытание юноши в качестве охотника. Так, герой романа С. Курилова [5] Косчэ – Ханидо должен был к свадьбе привезти шкуру задушенного арканом волка. Хищника надо было обязательно усыпить тихо и быстро, чтобы не разгневать духа природы. Косчэ – Ханидо пытается не просто соблюсти обычай, но и понять его смысл. В волке он видит олицетворение зла, а свою функцию как будущего богатыря, в том, чтобы побеждать зло не только в облике волка. Обычай, полагает юноша, призывает гоняться не за хищником, а бороться с настоящим злом в жизни.
    Северные якуты также совершали целый ряд обрядов по отношению к убитым оленям и лосям. При разделывании туши нельзя было ломать кости, проливать кровь на землю, отделять сердце от лёгких и головы до еды.
    Из приведённых примеров видно, что в прошлом якуты наделяли самих зверей или их души сверхъестественными свойствами.
    Таким образом, в литературе народов Якутии нашёл отражение промысловый культ, связанный с охотой. Героями многих литературных произведений являются охотники. Через описание их поведения во время охоты раскрываются многие человеческие качества. Особенно такие, как терпеливость, наблюдательность, умение ориентироваться в лесу, физическая выносливость, способность прийти на помощь ближнему.
                                                Библиографический список
    1. Болот Боотур. Весенние заморозки. – М. : Сов. Россия, 1982.
    2. Гоголев И. Чёрный стерх. – М. : Сов. Россия, 1990.
    3. Данилов С. П. Сказание о Джэнкире. – М. : Сов. писатель, 1991.
    4. Кулаковский А. Е. Сновидение шамана : Стихотворения, поэмы. – М. : Художественная литература, 1990.
    5. Курилов С. Ханидо и Халерка. – М. : Сов. Россия, 1988.
    6. Кривошапкин А. Берег судьбы // Полярная звезда. – 1993. – № 3. – С.10–76; № 5–6. – С. 7–44.
    7. Кэптукэ Г. Рэкет по-тунгусски // Полярная звезда. – 1990. – № 3. – С.14–45. 
    8. Мординов Н. Весенняя пора. – М. : Сов. Россия, 1978.
    9. Салакая Ш. Х. Обрядовый фольклор абхазов // Фольклор и этнография. – Л. : Издательство «Наука», 1974. – С. 19–26.
    10. Уткин К. Д. Культура народа Саха. Этнографический аспект. – Якутск : Издательство «Бичик», 1998.
    11. Эрилик Эристин. Молодёжь Марыкчана. – М. : Современник, 1974.
    /Традиционная и современная культура: история, актуальное положение, перспективы. Материалы III международной научно-практической конференции 20-21 сентября 2013 года. Прага [Пенза]. 2013. С. 83-86./

                                 НАЦИОНАЛЬНАЯ КАРТИНА МИРА
                          В ТВОРЧЕСТВЕ СЕМЁНА ПОПОВА–ТУМАТА
    О. И. Пашкевич
    Якутский институт водного транспорта,
    Новосибирская государственная академия водного транспорта,
    филиал в г. Якутск, Республика Саха (Якутия), Россия
    Отечественные специалисты, в частности культурологи, уделяют большое внимание исследованию менталитета. Особый интерес в данном направлении имеют работы А. Я. Гуревича. По его определению, менталитет – это представления людей, заложенные в их сознании культурой, языком, религией, воспитанием, социальным общением. А. Я. Гуревич называет центральное понятие истории ментальностей «картиной мира» или «образом мира» («видением мира», «моделью мира»). Изучение концептуального и чувственного «оснащения» людей данного общества и данной эпохи, по мнению учёного, является обязательным условием понимания их поступков: «Только в этом контексте, учитывающем конкретную историческую целостность, и могут быть раскрыты… смысл художественных творений эпохи, их образный и символический язык и взаимодействие их со средой, в которой эти творения возникли или которой они адресованы» [2, с. 161].
    Художественные произведения имеют для исследования данного вопроса большие возможности. Например, западногерманский учёный Фредерик Мейер полагает, что «литературные тексты, являясь источниками для истории менталитета, обладают неоценимыми преимуществами, ибо они не просто информируют об определённых ментальных структурах, но и показывают всю сложную взаимосвязь между ними. Так, погребальные церемонии сообщают об отношении к смерти, но сложная связь между отношением и его значением для других ментальных структур (проблемы собственности, семьи) может быть извлечена только из литературы» [3, с. 5960].
    Продолжительное время над проблемой менталитета в литературе работает Г. Д. Гачев, который вместо термина «менталитет» вводит понятие «космо-психо-логос» или «национальный образ мира». В своих трудах он опирается на тесты художественных произведений, полагая, что художественное произведение – «это как бы национальное устройство мира в удвоении». Учёный понимает, что «постичь особенности каждого народа трудно». Для выявления национального образа мира он берёт национальную жизнь в её целостности: и природа, и стихии, и быт, и фольклор, язык, образность поэзии [1].
    Как любой социальный феномен, менталитет исторически изменяется, но происходит это очень медленно.
    Л. В. Санжеева определяет менталитет как «сложившуюся особенность психического мировосприятия, опосредованного культурными и социальными архетипами, создающего ориентиры жизнедеяльности человека» [5, с. 186187].
    Менталитет разных народов отличает восприятие и осознание целого ряда явлений: «представление о мире и существующих в нём связях; понимание места человека во вселенной; трактовка пространства и времени; образы природы и взаимодействия в ней человека; представления о добре и зле; понимание свободы и долга; отношение к собственности, богатству, бедности, труду…» [4, с. 7071].
    Якутский писатель Семён Андреевич Попов–Тумат в своих произведениях смог широко представить национальную картину мира народа саха. Родился Семён Андреевич в 1944 г. на крошечном острове Сагастыыр в море Лаптевых, который приписан к Туматскому наслегу Булунского района Республики Саха (Якутия). Именно на этом острове, у берегов Ледовитого океана происходят события повести «Остров в белом океане». Перевод произведения на русский язык осуществил коренный якутянин, поэт, прозаик Владимир Фёдоров. Работа журналиста дала возможность В. Фёдорову побывать во многих уголках РС(Я), познакомиться с обычаями и традициями якутского народа, что позволило ему донести до русскоязычного читателя не только содержание текста, но и национальную ментальность.
    Действие повести происходит в относительно короткий промежуток времени – в летние месяцы школьных каникул. Отец главного героя приезжает за ним и его товарищем Гришей, которому родители разрешили погостить у друга, в посёлок, где учатся дети, чтобы забрать их на далёкий остров.
    Тумат с большой любовью и знанием описывает северный край, ведя повествование от первого лица, показывая события, картины природы через восприятие их ребёнком, и это неслучайно. Отличительной чертой менталитета народов Севера было заботливое отношение к детям. Раньше у народов Севера существовала своя традиционная система воспитания детей, которая нашла отражение в повести. Система этнопедагогики решала такие основные задачи, как подготовка ребёнка к будущей самостоятельной трудовой деятельности и продолжение им традиций своего народа.
    В центре произведения, несомненно, образ отца автора Андрея Фомича Попова, которому и посвящена повесть. «Высокий статус мужской половины семьи привязывал отца и сына незримыми нитями кровных связей, повышал ответственность каждого в деле сохранения и умножения семейных традиций», пишет исследователь культуры народа саха К. Д. Уткин [8, с. 220].
    Отец показан внимательным (беспокоится, чтобы дети не выпали при быстрой езде с нарт, чтобы не замёрзли), опытным охотником, хорошо ориентирующемся в тундре, умеющим заметить и похвалить способности не только сына, но и его друга. Он учит мальчиков обращаться с ружьём, ставить силки на куропаток, с ним они ремонтируют ветку – маленькую лодочку, выдолбленную из толстого тополя. Родители заботятся о физическом развитии детей, передают им накопленные знания об окружающей среде, её богатствах и способах существования в ней. Например, наиболее почитаемым у якутов был дух-хозяин домашнего очага или домашнего огня. Такое отношение к огню на Севере объяснимо суровыми климатическими условиями. От тепла в этом краю в прямом смысле слова зависит жизнь, поэтому принято соблюдать обряд «кормления огня», который выполняет мать главного героя: «Она подбрасывает сверху ещё несколько поленьев, зачерпывает из чёрного ведёрка моржовый жир и выплёскивает его в печь. Огонь, будто ожидавший такого подаяния, оживает и начинает весело трещать» [7, с. 56]. Рассказ отца о великом охотнике Легере завершается советом быть благодарными Богу охоты Байанаю, тогда он никогда не оставит без добычи: «В Среднем мире всё нам засчитывается. Помните об этом, детки…» [7, с. 79].
    Отец старается привить и определённую сумму нравственных и этических норм. Он говорит о такой ценности как человеческая дружба: «… дружба – она вечно в цене останется. Станьте хорошими людьми и верными друзьями, и мы спокойно доживём свои дни…» [7, с. 5354].
    Повесть Тумата формирует взгляд на природу, прежде всего, как на великолепную и возвышенную организованность, как на общечеловеческую ценность, а не лишь как на материал для хозяйственной деятельности. По якутской натурфилософии одушевлённость природы трактуется более конкретно: наличествует обожествлённое понятие мира. То, что окружает человека, представляется живым, разумным, поэтому потребительское отношение к природе недопустимо. Это подтверждает глава «Отцовский урок». Главный герой по поручению отца впервые самостоятельно собирает гусиные яйца на южном берегу острова. Зная, что из гнезда нельзя брать больше одного, он, пожадничав, забирает всё. Отец, обнаружив, что сын нарушил принятое правило, стыдит его, перед каждым гнездом становится на колени и шепчет: «Простите моего глупого сына…». Вечером, когда все ели и нахваливали яйца, мальчик даже не протянул к ним руки, хотя никто ему не запрещал.
    Многие страницы произведения посвящены описанию снега. Одна из глав называется «Радость белого снега». Главный герой слышит, как снег поёт песню, в которой просит людей быть светлыми, чистыми, как он. Бескрайнюю тундру автор сравнивает с «песцовой шкурой, переливающейся на солнце белоснежным нежным мехом» [7, с. 51]. Тумат сопоставляет северную и цветущую южную природу, отмечая достоинства последней, но всё-таки отдаёт предпочтение снегу: «снег моего любимого моря, он приветствует белое солнце тундры и меня» [7, с. 59].
    В одном из своих стихотворений Тумат писал:
                                                       Снег – это норов тундры,
                                                       Снег – это песня тундры.
                                                       С этой песней навсегда,
                                                       На всю жизнь я неразлучен [7, с. 20].
    Необходимо отметить в тексте повести обилие белого цвета: белый Ледовитый океан, белые детёныши нерпы, белые медведи, песцы, белоснежная поверхность моря, белые стволы деревьев, белый свет. Диких оленей автор называет «белыми снегирями северного края». Белые лебеди на фоне тёмной тундры. Вообще эпитет «белый» в якутском фольклоре постоянен. Н. С. Сивцева полагает, что «он созвучен по содержанию русскому «красный», выражающему высшую степень красоты и чистоты…» [6, с. 137]. Эпитет «белый» передаёт национальное мировосприятие. Так, белые стерхи, белые лебеди являются для народа саха священными птицами, а белый шаман ассоциируется с добром.
    Время, описанное в повести, оказывается последним летом детства автора, потому что вскоре отец умер, и семья была вынуждена переехать в посёлок. «Я больше никогда не попаду на свой остров, остров детства, и море будет шуметь только в моих снах», с сожалением говорит Тумат [7, с. 87].
    Поэтическое творчество С. А. Попова–Тумата и повесть «Остров в белом океане» передают национальное мировосприятие, которое нашло отражение в реалиях детства писателя, являющихся удивительными и неповторимыми. В то же время, не смотря на национальное своеобразие, автор поднимает вопросы и о вечных, общечеловеческих ценностях – таких как добро, труд, любовь, дружба, память о родном доме.
                                                    Библиографический список
    1. Гачев Г. Д. Национальные образы мира. – М. : Сов. писатель, 1988. – 448 с.
    2. Гуревич А. Я. Вопросы культуры в изучении исторической поэтики // Историческая поэтика. Итоги и перспективы изучения. – М. : Наука, 1986. – С. 153167.
    3. Жожикашвили С. В., Мейер Ф. История литературы и история менталитета. // РЖ, серия «Литературоведение». – 1990. №3. – С. 5860.
    4. Качан П. В. Сказка как отражение особенностей национального менталитета. // Альманах современной науки и образования. – 2007. №7. – Ч.1. – С. 7074.
    5. Санжеева Л. В. Менталитет как конструкция модели мира. В 4-х ч. // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. – 2011. №5.– Ч.1. – С. 185188.
    6. Сивцева Н. С. Явление двуязычного художественного творчества в современной поэзии Якутии. // Взаимодействие литератур народов Сибири и Дальнего Востока. – Новосибирск : Наука, 1983. – С. 135142.
    7. Тумат С. Здравствуй, Арктика! – Якутск : Якутский край, 2013. – 88 с.
    8. Уткин К. Д. Культура народа саха: этнографический аспект. – Якутск : Бичик, 1998. – 368 с.
    /Actual problems of the theory and practice of philological researches. Materials of the IV international scientific conference on March 25-26, 2014. Prague [Пенза]. 2014. S. 149-154./

                                  ДВЕ  РОДИНЫ  В ТВОРЧЕСТВЕ  ИВАНА  ЛАСКОВА
    О. И. Пашкевич
    Кандидат филологических наук, доцент,
    Якутский институт водного транспорта (филиал),
    Новосибирская государственная академия водного транспорта,
    г. Якутск, Республика Саха (Якутия), Россия
                             TWO  HOMELANDS  IN  THE  CREATIVITY  OF  IVAN  LASKOV
    O. I. Pashkevich
    Candidate of Philological Sciences, assistant professor,
    Yakut Institute of Water Transport (Branch),
    of Novosibirsk State Academy of Water Transport,
    Yakutsk, Sakha Republic (Yakutia), Russia
    Судьба белорусского поэта, прозаика, литературного критика Ивана Антоновича Ласкова (19. 06. 1941 - 29. 06. 1994) была тесно связана с Беларусью и Якутией, что нашло широкое освещение в его творчестве.
    В 1964 году будущий писатель окончил химический факультет Белорусского государственного университета, а в 1966 году увидел свет его первый поэтический сборник «Стихия». В нем Иван Ласков говорит от имени своего современника - молодого учёного, жаждущего научных открытии:
                                                         Казалось,
                                                         час заветный пробил.
                                                         Казалось, даль уже светла,
                                                         Но безуспешный сотый опыт
                                                         Сжигает прежние дотла.
                                                         Уходит день.
                                                         Уходит год.
                                                         Но нас гипотеза ведет!
                                                          («Гипотеза») [7, с 22].
    В то же время герой ранних стихов И. А. Ласкова восхищается   красотой живой природы, превосходящей искусственную среду:
                                                         Настежь окна!
                                                         Блестят очки,
                                                         как будто две блесны:
                                                         Задумчиво стоит профессор около
                                                         Окна,
                                                         вдыхая запахи весны.
                                                        («Чтоб нас найти...») [7, с 17].
    Оздоравливающая сила леса подчёркнута и в следующих строках:
                                                         Иду туда,
                                                         куда душа велит,
                                                         Могу заснуть в любом пригодном месте -
                                                         Меня от всех напастей сохранит
                                                         Лесное благородное семейство...
                                                   («Я чувствую себя большим и сильным...») [7, с. 50].
    Надо заметить, что до конца своей жизни поэт любил бывать на природе. Вдова писателя Валентина Гаврильева пишет. «Как сейчас помню, идёт по Якутску маленький человек с рюкзаком и с большими «охотничьими сапогами, точнее, с рыбацкими. Это Иван Ласков. Большой знаток истории и литературы, и большой спорщик» [2, с. 50].
    Лирический сборник «Белое небо» (1969) продолжил основные темы первой книги, но появляются и новые, например, особое отношение поэта к зиме. Она то вызывает у него смятение:
                                                         И я не знал,
                                                         и я не знал,
                                                         Что делать этой ночью зимней...
                                                         («Поэма без названия») [4, с. 28].
    То наводит на мысль о «самом первом чувстве, с которым приходим на свет»:
                                                         А вьюга мне щеки лизала,
                                                         И вьюгой следы замело,
                                                         И жило во мне осязанье,
                                                         Меня осязаньс вело...
                                                             («Зима») [4. с 30].
    Автор переживает о том, что зима скоротечна:
                                                         Мне очень жаль - кончается зима.
                                                         Скольжение лыж, коньков священнодейство.
                                                         Мне очень жаль - кончается зима,
                                                         Невинная и белая, как детство...»
                                                   («Мне очень жаль - кончается зима...») [4. с. 9].
    В край долгой якутской зимы, суровых морозов Иван Ласков приехал в 1971 году. Здесь он работал в газете «Молодёжь Якутии», Якутском книжном издательстве, редакции журнала «Полярная звезда». Он осуществил художественный перевод с якутского на русский язык стихов С. Данилова, Л. Попова и П. Тобурокова, поэмы В. Новикова - К. Урастырова «Земля - наш дом», ряд повестей В. Гаврильевой, произведения Н. Якутского «Из тьмы», романа А. Сыромятниковой «Кыыс Хотун». Знакомство с культурой народа саха сразу проявилось в его поэзии. Так, в одном из стихотворений, написанном на белорусском языке, он вспоминает легендарного якутского борца за справедливость Василия Манчары, чья «памятка» осталась на дереве, которое почитают люди:
                                                         Да той каржакаватае сасны
                                                         Нясе народ, як сімвал паланення.
                                                         То медны грош, то пасік скураны,
                                                         То нейкае таемнае каменне [5, с. 45]
    Первой книгой И. А. Ласкова, вышедшей в Якутии и принесшей известность поэту среди читателей республики, была поэма «Хромец» [8]. В ней автор обратился к эпохе и личности Тамерлана. Писатель работал над произведением одиннадцать лет, тщательно изучая материал, связанный с эпохой Тимура, а также учитывая взгляды современной науки, осмысливающей фигуру деспота-поработителя.
    Повествование ведется от лица человека, убитого Тамерланом, но главный герой бессмертен, он возрождается в каждом поколении. Автор вступает в дискуссию с древнейшими и теми современными историками, которые стремятся возвеличить Тимура. И. А Ласков, родившийся и выросший в Беларуси, где в годы Великой Отечественной войны фашистами были уничтожены целые деревни с жителями, призывает людей сохранять мир на земле:
                                                         Потомки наши, презирайте нас.
                                                         Клеймите нас позором, - всё прощаю.
                                                         Но то, о чём кричу я вам сейчас –
                                                         Я запрещаю вам, я запрещаю...
                                                         Я запрещаю шорохом ракит,
                                                         Великой кровью нашею омытых.
                                                         Я человек,
                                                                          который был убит.
                                                         Я запрещаю памятью убитых [8, с. 158].
    Исследователь русской литературы Якутии З. К. Башарина охарактеризовала поэму «Хромец» как «многоплановое лиро-эпическое произведение, где сочетаются и завещания убитого человека, и плач историка, и проклятия па родных вождей, и призыв автора... Поэма не просто призывает ненавидеть жестокость, насилие и гнёт, она прославляет справедливость, доброту и бесстрашие» [1, с. 47].
    Действии прозаических книг И. А. Ласкова обычно разворачиваются в Якутии, но героями многих из них являются белорусы, которым присущи такие черты национального менталитета, как «уравновешенность, сдержанность, терпеливость... приветливость, гостеприимство» [3, с. 71]. Рассказ «Формалист» (1977) поднимает актуальные вопросы о чести, совести, ответственности. В центре повествования молодой рабочий Юрась Михнёнок, приехавший с Могилёвщины на строительство Байкало-Амурской магистрали. Отзывчивого, душевного парня называют формалистом за то, что он отказался сорвать рабочий день по причине концерта выездной бригады профессиональных артистов и писателей. Юрась старается помочь агитбригаде, которая на протяжении двух дней встречается со строителями БАМа, колеся в пятидесятиградусный мороз, как выяснил Юрась, на неисправном автобусе и с неопытным водителем. Однако вместо благодарности молодой человек слышит только замечания «Почему так получилось? Ведь он желал только добра и тому, и другому, и третьему. В чём не прав? Ведь он всё делал гак, как подсказала ему не форма какая-то, а совесть, - размышляет герой рассказа. - «Формалист»... Противное слово. И не оскорбительное – как «чурбан» там, «тупица», а всё равно обидное» [6, с. 60].
    Но Юрась, позабыв обиду, вызывается сопровождать участников агитбригады, чтобы показать им дорогу, и когда происходит столкновение автобуса с грузовой машиной, вину за аварию берет на себя. Он не предполагал, что ценой своей жизни спас многих, попавших в дорожно-транспортное происшествие.
    Сложные взаимоотношения между земляками из Могилева лежат в основе сюжета повести «Туман» (1982-1983). События, о которых идёт повествование, происходят в течение нескольких дней. Начальник прииска Головня узнаёт, что на него поступила жалоба, подкрепленная серьезными документами. Боясь избежать наказания и потерять должность, он начинает активно действовать, чтобы скрыть факты, и решает срочно, до приезда комиссии, прибыть на прииск. Однако этому препятствует нелётная погода, и волею судьбы Головня и автор жалобы, бывший капитан-дублёр Радостнов оказываются на одной «Ракете». Писатель рассматривает в повести многие вопросы: это и алкоголизм, и приписки ради выполнения плана, карьеризм, пренебрежение техникой безопасности, верность выбранной профессии. Произведение «Туман», также как и написанная ранее повесть «На подводных крыльях» (1979-1980), проникнута романтикой флота.
    Автор во всех деталях знает нелёгкий труд речников, особенности навигации на северных реках, которая длится недолго, потому мечтают капитаны зимой о рейсах: «И полетим в разные стороны: кто в Хандыгу, кто в Олёкму, тройка на Соттинцы, «Метеор» на Сангар. А кому-то выпадет и Вилюй. Лети и лети до ледостава» (6, с. 194]. Любовь к родной реке звучит в словах героини рассказа, коренной якутянки Галины Семёновны: «От Лены, и верно, не убежишь» [6, с. 20].
    В творчестве И. А. Ласкова большое место занимает и изображение инонационального героя. Писатель показывает представителей разных национальностей - людей различных профессий и разного возраста, но схожих творческим отношением к делу, чувством долга, отзывчивостью. В образе местного милиционера Ильи Лукича в повести «Лето циклонов» (1979) проявились такие черты якутов, как сопереживание, любовь к детям, ценность семьи, добросовестное отношение к труду. Автор передаёт через героя и особенности якутского языка: «Может, на «ты» перейдём? А? Ух-х, отлегло. Не могу «выкать», нет в нашем языке такого. Говоришь с таким, как ты, всё время боишься: как бы «ты» само собой не выскочило. Сёп» [6, с. 134]. Сохраняя своеобразие живой якутской речи, И. А. Ласков раскрывает мышление, психологию героя.
    «Во многих произведениях писатель подчёркивает интернациональное единство народов, которое в бывшем Советском Союзе было не на словах, а на деле», - отмечают авторы историко-литературных очерков «Литература Якутии XX века» [9, с. 589]. О верной дружбе зоотехника белоруса Валентина Мякиша и коневода якута Дмитрия Харитонова, которые сорок лет живут в якутском селе Даркылах, идёт речь в рассказе «Зимние письма», представляющим собой переписку персонажей. Из посланий мы узнаём о жизни героев, их чувствах, заботах. Дмитрий должен спокойно отдыхать на курорте, но все его мысли о работе, о лошадях, поэтому радостную весть о том, что нашёл зоотехника-коневода с дипломом Тимирязевской академии, он сообщает другу телеграммой. Вообще для менталитета народа саха характерно особое отношение к лошадям, что нашло отражение в якутской литературе [10].
    Показывая значимость коня в жизни якутов, И. А. Ласков словами героя подтверждает, что лошадь в условиях севера не только еда. Это ещё и одежда, и обувь, изделия из конского волоса, якутские праздники: скачки и ысэхи (летний праздник кумысопития с хороводами и спортивными состязаниями), «это предания, это легенды, сказки, присловья» [6, с. 31]. Он восхищается этими неприхотливыми животными: «Конь - красота сама... Кони, мохнатые якутские кони! Ходят - топают они и зимой, и летом, безо всякого ухода...» [6, с. 31].
    Анализ творчества Ивана Антоновича Ласкова позволяет сделать вывод о том, что он удачно сочетал в себе талант поэта, прозаика и переводчика. В его книгах уделено пристальное внимание внутреннему миру героев, их духовным потребностям и нравственным ценностям. И. А. Ласков стремился поведать читателям об уникальной природе Якутии, её замечательных людях и одновременно всегда хранил в сердце память о родной Беларуси.
                                                          Библиографический список
    1. Башарина З. К. Русская проза Якутии. Якутск : Издательство ЯГУ, 1995. - 56 с.
    2. Гаврильева В. Н. В скитаниях // Полярная звезда. - 2006. - № 1. - С. 50-51.
    3. Касюк Н., Скворцова Н. Беларусь и белорусы глазами иностранцев // Белорусская думка. - 2012. – N 18. – С. 66-75.
    4. Ласков И. А. Белое небо. - Минск : Издательство «Беларусь». 1969. - 72 с.
    5. Ласкоў І. А. Кружное лета. – Мінск : Выдавецтва «Мастацкая літаратура», 1973. - 104 с.
    6. Ласков И. А. Лето циклонов М. : Сов. писатель, 1987. - 432 с.
    7. Ласков И. А. Стихия - Минск : Издательство «Беларусь», 1966. – 80 с.
    8. Ласков И. А. Хромец. – Якутск : Якутское книжное издательство, 1975. - 160 с.
    9. Литература Якутии XX века: историко-литературные очерки – Якутск : ИГИ АН РС (Я), 2005. - 728 с.
    10. Пашкевич О. И. Отражение культа коня в якутской прозе // Дискуссия. - 2014. – № 6. – С. 137-141.
    /Социосфера. № 4. Пенза. 2014. С. 63-66./

                                                     ОСОБЕННОСТИ ОБРЯДОВ 
                                       СВЯЗАННЫХ С РОЖДЕНИЕМ РЕБЕНКА
                                              (на материале якутской литературы)
    Пашкевич Ольга Иосифовна, кандидат филологических наук, доцент
    Якутский филиал Новосибирской государственной академии водного транспорта
    В данной статье рассматривается отражение в якутской литературе обрядов, связанных с рождением ребёнка. У народа саха выделяются обычаи, посвящённые отношению к беременной женщине, закапыванию плаценты, а также наблюдается культ богини Айыысыт. Особое отношение к детям у якутов проявилось в сюжетах произведений и в образотворчестве.
    С давних времён идея рождения связывалась с идеей плодородия вообще и животворящей земли в частности. Наиболее распространённым мотивом во всех мифологиях и фольклоре является чудесное рождение: «На наиболее примитивных ступенях развития человеческой культуры чудесное рождение приписывается всем без исключения…» [24, с. 385].
    Чудесное рождение становится привилегией богов, героев и царей, вплоть до чудесного рождения Иисуса Христа. В индийской, китайской и монгольской мифологии получили широкое распространение идеи реинкарнации и метапсихоза, регулируемых безличными силами (карма и т.п.).
    Покровительницы браков, беременности, родов обычно являются наиболее почитаемыми богинями пантеона, например, Гера, Юнона, Канон.
    Рождение нового человека в семье обычно воспринималось как продолжение рода, поэтому у каждого народа есть ритуалы, связанные с рождением ребёнка. Под ритуалом мы понимаем «совокупность установленных обычаем действий (включая речевое поведение), которые в символической упорядоченной форме воспроизводят связь индивидов, этнических групп, общества с наиболее значимыми для них явлениями, социальными ценностями, институтами, историческими событиями, природными объектами и т.д.». [33, с. 422]. Родовые традиции нашли отражение в монографии «Рождение ребёнка в обычаях и обрядах. Страны зарубежной Европы» [28], в трудах Д. Б. Батоевой [4], Е. А. Гаер [9], Ю. Ю. Сурхаско [32], Ф. А. Фиельструпа [34] и других.
    Отличительной чертой менталитета народов Севера было заботливое отношение к детям. Доктор философских наук Б. Н. Попов отмечал, что «вообще все народы региона без исключения искренне любили не только своих, но и вообще детей» [27, с. 79].
    Раньше у народов Севера существовала своя традиционная система воспитания детей, которая решила такие основные задачи, как подготовка ребёнка к будущей самостоятельной трудовой деятельности и продолжение им традиций своего народа. Большое значение имело духовное воспитание. Люди, не имеющие детей, считались несчастными, о чём свидетельствуют якутские пословицы: «Ребёнок — счастье и надежда человека», «Ребёнок — это будущее благополучие человека», «Жизнь без ребёнка  — не жизнь», «Семье с детьми радуется даже дух-хозяин огня» [30, с. 153]. Отсюда было особое внимание к здоровью ребёнка, соблюдению всех обычаев во время беременности, родов и после рождения ребёнка.
    У народа саха выделяются интересные обряды, посвящённые рождению детей, закапыванию плаценты, отношению к беременной женщине. Рассмотрим их подробнее.
    Основная цель всего комплекса родильной обрядности — способствовать удачному исходу родов, обеспечить здоровье и благополучие новорожденному. Заботой о потомстве были проникнуты не только обряды, сопровождавшие рождение ребёнка и первый период его жизни, но и некоторые элементы свадебного ритуала. Например, у калмыков невеста во время обряда приобщения к роду мужа молилась бурханам, трижды — жёлтому солнцу (источнику света, тепла, жизни), трижды — в сторону большеберцовой кости овцы, положенной внутри кибитки. «Эти поклоны символизировали моление о даровании ей сына» [10, с. 75]. У белорусов постель для новобрачных готовилась с использованием различных магических действий. В неё вкладывали нитки, зёрна, нож, что должно было дать супругам много детей, здоровье и достаток [1, с. 88]. У поляков на зачатие и рост младенца относится обычай сажать молодую во время церемонии «очепин» (надевание чепца — символа перехода из девичьего сообщества в группу замужних) на деревянную «дежу» для замешивания теста (чтобы ребёнок рос, как тесто) или на пчелиный улей, на кожух, вывернутый мехом наружу [28, с. 8–9]. Принимались меры для того, чтобы молодые супруги произвели на свет здоровое потомство и у карелов. В частности, существовал обычай приурочивать свадьбу и брачную ночь к новолунию, «который был обусловлен явным пережитком культа луны. Согласно поверью, растущая луна должна благоприятствовать развитию плода в чреве матери, тогда как убывающая луна, напротив, может оказать вредное воздействие, отчего ребёнок родится хилым и рано умрёт» [32, с. 15]. У нанайцев, как пишет Е. А. Гаер, — недозволенные браки или добрачные связи карались, «за это даже убивали, так как считалось, что от таких браков, связей рождаются самые страшные злые духи cэккэ или сатька, которые поедают в основном души детей и их близких родственников» [9, с. 76].
    Широкое описание свадебного обычая дано в историческом романе народного писателя Республики Саха (Якутия) Далана (Василия Семёновича Яковлева) «Тыгын Дархан». Это первое в якутской литературе произведение, обращённое ко времени и деяниям Тыгына — личности, с чьим именем связан один из поворотных пунктов в истории народа саха. Его образ воссоздан на фоне широкой панорамы жизни родов саха до прихода русских. События происходят в XVI-XVII вв. Далан, будучи историком, стремился реалистически отобразить в своём произведении конкретно-историческую обстановку описываемой эпохи.
    Первое упоминание, касающиеся свадебного обычая, находим в главе «Ысыах белого изобилия». Дочь Тыгына Дархана прекрасная Арылы Куо Айталы ставит условие, что жених должен её догнать. «Многие знали, — пишет Далан, — что в прошлые, полузабытые времена свадьбы Уранхаев — Саха не обходились без такого обряда: жених должен был догнать убежавшую невесту… А человек, который не сумел настигнуть женщину, покрывал себя несмываемым позором и уходил ни с чем» [18, с. 26]. Данный обычай, по-видимому, свидетельствовал о том, что мужчина, будущий глава семьи, отец, должен быть сильным, уверенным в себе, здоровым физически. Среди заздравных криков по случаю свадьбы были такие: «- Да станет она доброй матерью большого семейства! Пусть потомки Айталы Куо и Бет Хаара населят четыре Ууса, породят десять Уусов!» [18, с. 28].
    В главе «Свадебная коновязь» дано много этнографических картин и обрядовых обычаев. Старший сын Тыгана Дархана Марга бай выдаёт замуж свою дочь Эгей Тулук за Мамыка — сына хозяина долины Энсели Кедегера. Показывая национальное своеобразие свадебной церемонии у якутов, Далан подробно описывает наряды девушки, её приданое, но особое внимание уделяет её одежде: «Не забыто было ни одно из украшений, изготовленных с великим прилежанием и любовью кузнецом Доргоном и Босхо — ни начельник — бастынга, ни длинные серьги, ни наручные браслеты… Всё это звенящее и сверкающее серебряное великолепие завершал пояс невинности — кыабака симэгэ, дважды оборачивающийся вокруг стана и завязывающийся на четыре тесёмки» [18, с. 293].
    В напутственном слове невесте шаман Одуну предрекает ей счастливую долю:
                                              «Да народятся у тебя и сядут справа
                                              Десять гордых и смелых сыновей!
                                              Да появятся у тебя и сядут слева
                                              Восемь стройных и милых дочерей!» [18, с. 293].
    Далее писатель ярко и красочно изображает свадьбу Эгей Тулук и Мамыка на долине Энсели. В этой части повествования, по словам исследователя Д. Е. Васильевой, «мы чувствуем черты мифологического сознания в тесном взаимодействии с реалистическим стилем повествования» [7, с. 47].
    Для того чтобы семейная жизнь сложилась удачно и счастливо, девушка по дороге к дому жениха, соблюдает все обычаи: приветствует Духа-хозяйку местности, привязывая к суку священного дерева пучок конского волоса, а, едва переступив порог юрты жениха, разводит огонь в очаге и обращается к Духам, покровительствующим семейному дому:
                                       «… Умоляю вас, не зовите меня нежеланной
                                              И не глядите неприветливо.
                                              По обычаю, заведённому предками,
                                              Приехала я исполнить долг человеческий:
                                              Назваться женой,
                                              Нарожать детей…» [18, с. 296].
    После этого жених с невестой, глядя на восточное небо, где по поверью людей саха, обитала богиня Иехсит, осушили чорон кумыса.
    Кумысный чорон аккумулирует в себе многие представления народа. Орнамент на чороне тоже всегда имеет свой смысл. Р. С. Гаврильева предполагает, что в якутской орнаментике треугольные, трапециевидные и сосцеобразные формы связаны со знаками божества деторождения и плодородия Ахтар Нэлбэй Айыысыт и, по-видимому, чороны приземистой конструкции, с округлым туловом предназначались для обряда встречи и проводов Айыысыт или обряда испрошения детей бездетными супругами [8, с. 87]. Этот обряд сопровождался песнопениями и ритмикой размеренных движений и справлялся только женщинами в обрядовом костюме с шапкой — дьабака. Её увенчивает навершие — чопчуур с вышивкой из растительных и ромбовидных мотивов узора, а также с нашивками из ярко-красного сукна: знаков в виде трапеции на передней стороне навершия и стилизованных форм, напоминающих по очертаниям женские груди — на тыльной стороне. Если трапециевидное по форме навершие развернуть в одну плоскость, то предстаёт ромбовидный женский торс, сплошь заполненный растительным узором, а по представлениям древних якутов, цветы и травы земли олицетворялись душами детей, даруемых Айыысыт.
    Айыысыт — общее название богинь у народа саха, покровительствующих увеличению людей, конного и рогатого скота, собак и лисиц. Во многих олонхо и песнях наравне с Айыысыт упоминается другая богиня Иэйэхсит. Есть мнение, что Айыысыт — создательница жизни, а Иэйэхсит — хранительница людей, т.е. Айыысыт дарит людям жизнь, а Иэйэхсит заботится о людях, чтобы они жили благополучно [22, с. 22].
    Писатель, один из глубоких знатоков якутского фольклора П. А. Ойунский в статье «Якутская сказка (олонхо), её сюжет и содержание» отмечал, что при первых родах всегда обращаются за помощью к покровительнице рогатого скота «Айыыhыт хотун», а не к покровительнице материнства «Иэйэхсит хотун». Это обстоятельство автор статьи объяснял тем, что «Иэйэхсит» при матриархате была «мать-предок» рода, с наступлением патриархата стала божеством, покровителем рода, семьи и материнства. «Айыыhыт» являлась, очевидно, покровительницей материнства и рогатого скота при матриархате, с переходом к патриархату она стала божеством только рогатого скота, а мать-предок «Иэйэхсит» заняла места «Айыыhыт», — божество повивального искусства полностью не могла утратить своё значение. Поэтому к ней и обращаются за помощью и благословением при родах» [26, с. 40].
    В обычаях, соблюдаемых при родах, нашло отражение представление народа саха о происхождении и устройстве Вселенной. У тюрко-монгольских мифологий мир выглядит трёхсоставным. Три мира: верхний, средний и нижний образуют единую систему мироздания.
    Структура Вселенной, согласно национальному мировосприятию народа саха, предполагает наличие трёх миров: Верхнего — небес, Среднего — Орто дойду, земли и Нижнего — Аллара дойду, преисподней. Верхний мир населяют айыы — творцы, создатели, божества, которые олицетворяют собой начала творчества и добра. Айыы дают людям те или иные блага, если у них нет причин быть недовольными ими.
    Под Верхним миром находится Средний мир, просторная и изобильная страна, поверхность которой покрыта пышной растительностью, в водных глубинах её блестят чешуей серебристые рыбы, леса полны дичи, на полях и лугах большое количество конного и рогатого скота. На этой земле живут якуты, эвены и другие народы.
    Под Средним миром расположен Нижний мир. Он сумрачный, с особым щербатым солнцем и луной, освещённый тусклым светом, покрытый непросыхающим болотом. Эта страна населена особыми племенами — абааhы или адьарай, враждебными жителям Среднего мира. Именно с ними ведут борьбу богатыри человеческого племени. О борьбе богатырей повествует героический эпос олонхо, эпические герои которого являются идеалами морального совершенства.
    Рождение богатыря чувствуется всеми тремя мирами, а судьба новорожденного предсказывается.
    «Айыыhыт» появляется в виде кобылицы, наполняя своим ржанием окружающую природу бело-молочной благодатью. Необходимо уточнить, что и «Айыыhыт» и «Иэйэхсит» приходят с восточной стороны. Перед тем, как роженице нужно перейти с нар на место для родов, «она просит принести и положить по сторонам её драгоценные одежды и украшения и только после этого она или муж её обращается к госпоже «Айыыhыт и «Иэйэхсит» прийти к ней, помочь родам и благословить её ребёнком» [26, с. 41].
    Госпожа «Айыыhыт» предстаёт в образе женщины, в возрасте не более пятидесяти лет, произносит «алгыс» о рождении ребёнка и начинает помогать роженице как повивальная бабка.
    В описаниях олонхо женщина рожает в полусидящем положении, для чего земляной пол юрты устилают сеном, а в землю вбивают кол, разветвляющийся на верху на две части, за которые роженица держится обеими руками.
    Подобное поведение при родах упоминает Ф. А. Фиельструп у киргизов: «В землю воткнут длинный кол, женщина перед ним стоит на коленях и держится за него, а руками ребёнку в утробе придают нужное положение» [34, с. 65].
    После родов госпожа «Айыыhыт» объявляет, что одарила роженицу счастливым ребёнком и уходит. Дитя-богатырь, упав на землю из материнской утробы, с криком бежит на четвереньках из юрты. Если отец не сможет его удержать, или ребёнок настолько силён, что опрокидывает отца, то он исчезает или похищается.
    Когда люди осведомлены о том, что на свет должен появиться дитя-богатырь небывалой силы, они заранее делают особые приготовления. «Обычно роют широкую и глубокую яму, дно и стенки которой устилается каменными плитками. Женщина за три дня до родов спускается туда с запасом пищи на шесть дней; затем яму закрывают, засыпают камнями и землёй. Этим предотвращается бегство ребёнка-богатыря или его похищение» [26, с. 41].
    Предполагалось, что Айысыт давала ребёнку «кут» (на русский язык это понятие можно перевести как «душа»). Якуты считали, что у человека есть три «кут», объединённые жизненной силой — «сюр». Внешний облик человека определяла «Буор кут» (земляная душа), которая после смерти возвращалась назад в землю. Определяла наследственность и передавалась от предков к потомкам через детей и родственников и оставалась в среднем мире «Ийэ кут» (материнская душа). Определяла духовный мир человека, его мысли и обеспечивала связь с окружающей средой и после смерти уходила в пространство, в Верхний мир «Салгын кут» (воздушная душа). Пропадание жизненной силы «сюр» означает смерть человека как индивидуума и гибель «Буор кут». Однако считалось, что у человека, который умер насильственной смертью, «Салгын кут» остаётся в Срединном мире и мучается, и мёрзнет без «Буор кут». «При рождении ребёнка эти души и сюр соединяла богиня Айсыт. По тем же представлениям, ийэ кут обитает около сердца (имеет белый цвет). А салгын кут — бесцветный» [12, с. 65].
    Самые северные тюрки — скотоводы-якуты сохранили в своей традиционной мировоззренческой системе субстратный пласт разнородных представлений, которые сформировали в конечном итоге сложную религиозно-философскую традицию. В её основе, безусловно, лежали представления, характеризующие главную триаду жизненного цикла человека: рождение — брак — смерть и представление о судьбе, о смысле жизни. «Знание и передача этой традиции из поколения в поколение ориентировали якутов не только на выполнение определённых ритуальных действий, но и обязывали их постоянно и строго корректировать своё религиозно-этическое поведение» [29, с. 64–65].
    Якуты полагали, что ийэ кут передаётся от предков и остаётся после человека в его потомках в Срединном мире, а жизнь и судьба этого потомства, сохранность его рода напрямую зависят не только от действий самого человека в течение его жизни, но и поступков его предков. «Человек, у которого не было детей, считался у якутов самым несчастливым человеком, человеком, которого покарали боги, потому что на нём прерывался его ийэ кут. Ийэ кут, по поверьям саха, у родственников был единым, тесно связанным организмом, и за грехи отдельного человека отвечал весь род» [23, с. 152].
    В почитании богини — покровительницы детей имелись небольшие расхождения. Якуты представляли Айыысыт как богиню, дающую кут ребёнка и приходящую помочь роженице. Богиня покидала юрту, где родился ребёнок, через три дня. Телеутская богиня Май — энэ и качинская Ымай — энэ оберегали ребёнка в период, когда он лежал в зыбке. У кумандийцев Умай — энэ охраняла человека всю жизнь. Несмотря на эти различия, Н. А. Алексеев полагает, что «можно считать общим происхождение культа богини — покровительницы детей у данных этносов» [2, с. 266–267].
    Эту мысль разделяет и А. И. Гоголев в исследовании «Якуты (проблема этногенеза и формирования культуры)». В частности, учёный напоминает, что Умай у древних тюрков — женское божество плодородия, покровительница детей и воинов. При этом необходимо учесть, что в древнетюркском языке Умай и «детское место, чрево матери». «В якутской мифологии функцию Умай выполняет богиня Айыыhыт, название которой, по всей вероятности, происходит от древнеарийского слова аи «мать», но сам термин умай в форме ымай, также как у алтайцев и западных бурят, сохранился у якутов в значении «чрево» [13, с. 23].
   Роман «Весенняя пора» Николая Мординова, события которого переносят читателя к началу прошлого века, открывается с рождения ребёнка. В дымной юрте, одиноко стоящей у края тайги, маленький герой произведения, четырёхлетний Никитка, становится свидетелем материнских мук и рождения брата Алексея: «Мать лежит на сене, разостланном возле нар, прямо на полу, тяжко стонет…» [25, с. 5].
    Родильный обряд у якутов представлен и в творчестве Болота Боотура. На первых страницах романа автор даёт описание домашней обстановки бедного хамначчита Митрия Кырбыйданова. Постоялец этой семьи Никулай Иситчит, расположившись перед камельком, ритмично покачиваясь, талантливо поёт о тяжёлом единоборстве богатыря Срединного мира Нюргуна Боотура с кровожадным дьяволом Уот Усутаки. Через сюжеты и образы данного олонхо слушатели бедной избы представляли «чудесный мир, населённый красавицами и богатырями, злыми и добрыми волшебниками» [5, с. 6]. Олонхо отражало реальные противоречия жизни, с одной стороны, а, с другой, песнопение Никулая Иситчита отгоняло тяжёлые думы обитателей жилища.
    В то время, когда олонхосут пел сказания, у молодой снохи Кыйбыйдановых Евдокии начались схватки. Это обстоятельство дало возможность писателю показать обряд рождения ребёнка. Вызванная для помощи при родах удаганка Марья-повитуха обещает Евдокии, что «Ийэхсит смилостивится, Айыысыт сжалится», а после начинает причитать певучим голосом: «Человек родился, в Срединный мир явился, с луком в одной руке, с топором в другой руке. Врагов разить, беду отводить, дрова рубить, очаг разводить, скот размножать, род продолжать… Скорее плесните масла в огонь, пусть радуется дух-хозяин очага… И принесите уголёк … отметку сделаю на лбу ребёнка… Тогда только примет его под своё покровительство дух-хозяин очага, и убережёт его от сыпи и хвори, от боли и горя» [5, с. 9].
    Шаманы и удаганы, играя роль посредников между людьми и духами, оказывали влияние на психику не только отдельного человека, но могли создать и коллективный настрой. О подлинных шаманах автор этнографического исследования «Якуты» В. Л. Серошевский отзывался, как о людях необыкновенных. Он отмечал, что хороший шаман «не кичлив, много о себе не рассказывает, не жаден и не требователен, в обращении с обыкновенными людьми у него незаметно ни особенного высокомерия, ни гордости, а скорее проглядывает сознательное чувство внутренней силы, перед которой невольно преклоняются окружающие и которая рождает к нему доверие и повиновение» [31, с. 609].
    После родов роженица поднимается на третий день и переходит на свой орон. Нужно заметить, что в целях предохранения ребёнка от болезней и смерти, существовали особые правила обращения с последом.
    Например, поляки приписывали последу (placentа) лечебные свойства, поэтому бабка отирала им новорождённого, чтобы был здоровым. Послед обычно закапывали в пределах дома — под порогом входной двери, в сенях, чтобы ребёнок был привязан к дому [28, с. 11].
    Разнообразные верования с плацентой (последък — Западная Болгария; бабино дете, послед — Восточная) были связаны и у болгар. «Она определяла судьбу ребёнка (родившейся в «рубашке» будет счастлив), и являлась магическим средством для отнятия молока у одной матери (обычно родившей впервые) и передачи его другой» [28, с. 108]. По этим причинам плаценту берегли от похищения и закапывали в месте, где не ступает человеческая нога, обычно под зелёным растением.
    Определенное магическое значение приписывалось последу и карелами. Считалось, что последний в зависимости от того, как «правильно» его зарывали, мог повлиять на здоровье и чадородие матери. У калмыков обряд захоронения последа возле очага через три дня после родов совершали женщины, помогавшие роженице [3, с. 92]. У бурятов было выделено три типа захоронения последа, которые соответствовали трём хозяйственно-культурным типам. Это таёжный (вывешивание на дереве, что при переходе к осёдлому образу жизни заменилось вывешиванием под крышей амбара и т.п.), кочевой (высушивание последа и помещение в мешочек, который возили с собой, что было удобно при перекочёвках) и осёдлый (закапывание в доме или во дворе). По сведениям Д. Б. Батоевой, «в этнографической литературе наиболее часто встречаются описания обряда осёдлого типа» [4, с. 15].
    У якутов послед (тумуй дьахтар) было принято обмывать и помещать в приготовленную берестяную посуду (чабычах), а сверху класть крестообразно два пучка белых конских волос. Хоронили послед на третий день после родов. Перед этим роженица обводила им трижды вокруг себя. Бабка-повитуха закапывала его в левой половине юрты, в хотоне или около жилья [21, с.187].
    Через три дня после родов совершали обряд проводов Айыысыт. Наиболее подробно данный обряд описан В. И. Дьяченко [21, с. 189–190]. Согласно обычаю, около места, где происходили роды. Вырывали ямку глубиной около тридцати-пятидесяти сантиметров глубиной. Поверх ямки настилали сено и насыпали слой земли. Над ней из лучинок устраивали остов конического шалаша, который покрывали кусочками бересты. Затем из бересты вырезали изображение коня с перемётной сумой, фигурки лося и собаки. Около модели шалаша в землю вбивали маленькую деревянную коновязь, к которой привязывали фигурки лошадей. У шалаша стлали сено, на которое ставили деревянную миску — в ней каша с маслом и ковш. Женщины и девушки, удалив из юрты мужчин, садились в круг. На шалаш вешали берестяные изображения солнца и луны. Разводили костёр, и мать ребёнка или одна из девушек, взяв маленький лук, стреляла из него в изображения животных, которые затем сжигались или складывались в ямку. Повивальная бабка, сидя, надев высокую шапку и шубу, трижды зачерпывала кашу и выливала в огонь. При этом она произносила благопожелание Айыысыт. После этого женщины, сидящие вокруг, мазали ладони маслом и, как бы вычерпывая пламя огня, обмазывали себе лица и восклицали: «Радость, счастье!». Все присутствующие начинали смеяться, выражая радость по случаю рождения ребёнка.
    Обряд проводов Айыысыт описан через восприятие одной из героинь романа Ивана Гоголева «Чёрный стерх» девушки-подкидыша Хабороос. Автор упоминает о том, что во время проведения обряда «ни одного мужчины не было». Молодая хозяйка восседала на почётном месте. «Улыбайтесь счастливее, держитесь веселее. Помогите угодить госпоже Айыысыт, чтобы она наделила моего сыночка счастливой судьбой!- словно говорит её просящий взволнованный взгляд» [15, с. 88]. Обращаясь к новорожденному, гости заклинают, поднеся руки к камельку: «- Пусть будет счастливо твоё потомство…» [15, с. 89].
    Как уже говорилось выше, дети были богатством в якутской семье. В случае их отсутствия виноватой считалась женщина. Бесплодные женщины держали себя в семье особенно покорно и застенчиво.
    Нередко для устранения проблемы прибегали к помощи шаманов, что нашло отражение и в художественной литературе. Так, в романе Н. Мординова «Весенняя пора» рассказывается о могущественном роде Весёловых, который внезапно стал вымирать. Тогда знаменитый родич Весёловых шаман Кэрэкэн по их просьбе камлал трое суток без отдыха и сна и узнал, что их род пожирает чертова собака, направленная на Весёловых шаманом враждебного рода Сыгаевых. «Кэрэкэн будто бы поймал эту собаку, надел на неё намордник, а ноги опутал верёвками. С тех пор род Весёловых вновь начал крепнуть и богатеть» [25, с. 75].
    На вере в то, что спасти ребёнка от смерти можно, отдав его в чужую семью, основаны события, происходящие в романе И. Гоголева «Чёрный стерх» У главы улуса, которого называли тойоном-господином, шестеро сыновей умерли, не дожив до десяти лет, в то время как дочери росли благополучными и здоровыми. Последнего сына, как только он родился, сам улусный голова втайне от всех отдал на воспитание старушке Хараанай, выбравшись из дома через заднее окошко хотона. В народе говорили, что сыновей тойона уничтожает сильный и кровожадный шаман Орджонуман в отместку за оскорбление, которое нанёс ему тойон, когда был ещё молодым. Чтобы ввести в заблуждение нечистую силу, старушка Хараанай, у которой уже была приёмная дочка, назвала детей наоборот: «мальчика девичьим именем — Хабырыыс — Хобороос, а дочь — мальчишечьим именем — Хобороос — Хабырыыс. И одевать их стала необычно: мальчика наряжала как девочку, а девочку как мальчика» [15, с. 6].
    Таким образом, сын богатых родителей, по иронии судьбы ставший воспитанником горемычной старухи Хараанай, Хабырыс с малых лет познаёт нелегкую долю батрацкой жизни, горе и лишения. Особенно близки ему страдания приёмной матери, которую отличает доброе сердце, душевная щедрость и трудолюбие, любовь к своим приёмным детям.
    Вообще через отношение к детям выявляется духовный мир литературных героев. Эту особенность отмечает и Е. В. Гусева, рассматривая своеобразие мира детства в романе З. Прилепина «Санькя». Она полагает, что детство выполняет в данном произведении сразу несколько функций. Одна из них — это «живое воплощение гармонии и красоты отношений между людьми, а значит, одновременно и проверка на человечность, умение любить» [16, с. 52].
    Таким умением отличается, например, героиня романа «Весенняя пора» Н. Мординова бабка Дарья, щедро одаривавшая детей сказками, присловьями. От неё впервые слышит Никитка рассказ о защитнике якутской бедноты Василии Манчары.
    Привязанность мальчиков к женщине ярко показана в сцене расставания. Никитка крепко обнял бабку Дарью и упал головой на стол, стараясь не заплакать. А его младший брат Алексей, вдруг увернувшись от объятий Дарьи, «схватил обугленную на конце палку, служившую кочергой. Закусив нижнюю губу и зажмурив глаза. Он высоко занёс её над головой старухи. В ужасе подбежала Федосья и едва вырвала палку из цепких рук мальчика.
    — Что с тобой? Ты ведь так любил бабушку, а сейчас хочешь убить её! — ужаснулась мать.
    — Пу-усть умрёт! Все равно уходит от нас! — вскрикнул Алексей и… разразился отчаянными рыданьями.
    Только бабка Дарья поняла безобразный этот поступок, которому, казалось, нет объяснения.
    — Да разве можно сильнее любить! — прошептала взволнованная сказочница. — Ведь это сила любви в нём бушует! Ох, дорогое же я, оказывается, создание…»
    Г. Гачев, сравнивая «удельный вес» детей в самой жизни разных народов и различие в «литературности» этой темы, считает, что «большая русская литература не видит в детях, их просто существовании, — самоценности. Ребёнок занимает место в её поле как чистое нравственное сознание, как мысль особой чистоты и прозрачности: и это преимущественно подросток, т.е. подтягивающийся под взрослых» [11, с. 100]. Что же касается болгарской литературы, то, по наблюдениям учёного, «нас поразит радость просто наличия детей в мире, эстетика их тела. Человек в кругу своих, чужих детей — почти необходимая в болгарском романе ситуация, где выверяется характер персонажа» [11, с.101].
    Во многих произведениях литератур народов Якутии, как и в болгарской литературе, можно встретиться с описанием детских национальных игр. Картины природы, отношение к людям и к происходящим событиям даны через восприятие детей. Взрослые члены семьи эмоционально отмечают успехи и неудачи, считают своим долгом помочь молодым.
    Не является исключением в этом плане и роман «Божья отметина» лауреата Большой Литературной премии и АК «АЛРОСА» Ариадны Борисовой. «Божья отметина» — первое большое произведение писательницы, в котором она попыталась осмыслить женский жребий на примере нескольких судеб. Главная героиня по имени Изольда, дочь литовского еврея и русской Марии, появляется на свет во время «четвёртой сталинской пятилетки» в крохотном стационарном отделении посёлковой больницы в Якутии. Автор отмечает различие в поведении Марии и якутки Майис во время родов: «Больничную тишину не нарушали их родильные крики. У Марии просто не было сил, а Майис не проронила ни звука из-за присущей женщинам её народа терпеливости» [6, с. 6] Отец Изольды погиб в результате несчастного случая, даже не успев забрать жену с ребёнком домой. На помощь Марии и Изольде приходит Майис с супругом Степаном. Через общение с ними главной героини А. Борисова раскрывает черты национального менталитета якутов: гостеприимство, готовность прийти на выручку, трудолюбие и, конечно, особое отношение к детям. Майис становится молочной матерью Изольды, от неё девочка узнаёт якутское поверье о том, что у человека три души, три «кута» — земля — кут, мать — кут и воздух — кут: «От земли у нас сила жить, от неё мы питаемся, от неё растём, а потом уходим в неё. Вот что такое земля-душа. Воздух — душа — наша память о том, что давно, до нас ещё было и прошло… А мать — душа даёт человеку любовь, добрые слова и песни даёт» [6, с. 265].
    Но случается непоправимое: Изольда, на жизнь которой во многом оказало влияние её трудное детство, оставляет в родильном доме своего ребёнка, но вскоре, осознав ошибку, начинает искать малыша, уже усыновлённого неизвестной семьёй. Женщине нелегко забыть случившееся, по ночам во сне она слышит детский плач, а когда просыпается — плач отдаляется «тонко, остро, словно бритвенным лезвием вырезая мгновенно набухающую грудь» [6, с. 237]. И всё-таки героиня произведения находит в себе силы выстоять, видит смысл своей жизни в помощи людям. Интересна в романе деталь: якутские серьги, которые изготовил в подарок Марии Степан. Они имели необычную форму: кружок под зацепкой — голова, треугольник под ним — платье, а внутри — живот, в котором сидит ребёнок. И нижние висюльки — дети. Такие серьги в старину преподносили женщинам, когда желали им счастья. По этому украшению через много лет узнает Изольду сын Майис.
    Особое бережное отношение к детям нашло отражение и в поэтике художественных произведений. Так, герои говорят о себе: «Мы, потомки большого рода, дети почтенного семейства» [17, с. 223]. Младенец, ребёнок употребляется в образотворчестве Даланом, С. Даниловым, Н. Мординовым, И. Гоголевым. Пример гиперболы: «… в его водах водятся караси величиной с младенца, который уже начинает сидеть» [17, с. 86]. Лилота: «под тонким, с детский мизинец, слоем воды играли, перемигивались камешки» [20, с. 194]. «Лепестки подснежников тёплые, как детская ладошка» [14, с. 396]. Сравнения типа «беззаботный, как в детстве» [17, с. 138], «как провинившийся ребёнок» [18, с. 157], «опечаленная, будто дитя, пролившее молоко» [19, с. 71], «простодушен Айдар, как ребёнок» [20, с. 268] передают поведение и характер героев. С ребёнком схожа неоформившаяся мысль: «Тогда же мысль, толкавшаяся в сознании, как жаждущий родиться ребёнок, существовала вне слов» [20, с. 432].
   Таким образом, внашей работе мы сделали попытку проанализировать отражение обрядов, связанных срождением ребёнка у народа саха, в якутской литературе. Проведённое исследование позволяет сделать вывод, что в художественных произведениях описаны традиционные представления якутов о душе, богине материнства Айыысыт. Целью ритуалов, которые выполнялись уже во время свадебной церемонии, было обеспечение здорового потомства, сохранение жизни ребёнка. Авторы раскрывают любовь к детям, как черту национального менталитета. Это подтверждает и частое использование в образотворчестве ребёнка, детского поведения. Через отношение к детям раскрываются черты характеров литературных героев. В творчестве якутских писателей воссозданы такие традиции, как проводы Айыысыт, приписывание магического значения последу, участие в судьбе детей шаманов.
                                                                      Литература:
    1. Абдулатипов Р. Г. Мой белорусский народ. М.: Классик Стиль, 2007. — 184 с.
    2. Алексеев Н. А. Этнография и фольклор народов Сибири. Новосибирск: Наука, 2008. — 494 с.
    3. Бакаева Э. П. Магия в обрядах родинного ритуала калмыков / Э. П. Бакаева, Э-Б. М. Гучинова // Традиционная обрядность монгольских народов. Новосибирск: Наука. Сиб. отд-е, 1992. — С. 89–100.
    4. Батоева Д. Б. Семантика родильной обрядности у бурят: автореф. … дис. канд. ист. наук: 07.00.07. Улан-Удэ, 2000. — 24 с.
    5. Боотур Б. Пробуждение. М.: «Современник», 1978. — 352 с.
    6. Борисова А. В. Божья отметина. Якутск: «Медиа-холдинг Якутия», 2006. — 496 с.
    7. Васильева Д. Е. О далёком прошлом и настоящем. Якутск: Бичик, 2008. — 176 с.
    8. Гаврильева Р. С. Кумысный чорон, миф и обрядовая поэзия якутов // Язык — миф — культура народов Сибири. Якутск: Изд-во ЯГУ, 1991. — С. 79–92.
    9. Гаер Е. А. Древние бытовые обряды нанайцев. Хабаровск: кн. изд-во, 1991. — 144 с.
    10. Галданова Г. Р. Семантика архаичных элементов свадьбы у тюрко-монголов // Традиционная обрядность монгольских народов. Новосибирск: Наука, 1992. — С. 71–89.
    11. Гачев Г. Д. Национальные образы мира. М.: Сов. писатель, 1988. — 448 с.
    12. Гоголев А. И. История Якутии. Якутск: Изд-во ЯГУ, 1999. — 201 с.
    13. Гоголев А. И. Якуты (проблема этногенеза и формирование культуры). Якутск: изд-е журнала «Илин», 1993. — 200 с.
    14. Гоголев И. М. Месть шамана. Последнее камлание. М.: Сов. писатель, 1992. — 416 с.
    15. Гоголев И. М. Чёрный стерх. М.: Сов. Россия, 1990. — 272 с.
    16. Гусева Е. В. Своеобразие мира детства в романе З. Прилепина «Санькя» // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2013. — № 7. — Ч.1. — С. 51–55.
    17. Далан. Глухой Вилюй. Якутск: Бичик, 1993. — 336 с.
    18. Далан. Тыгын Дархан. Якутск: Бичик, 1994. — 432 с.
    19. Данилов С. П. Красавица Амга. Бьётся сердце. М.: Сов. Россия, 1986. — 656 с.
    20. Данилов С. П. Сказание о Джэнкире. М.: Сов. писатель, 1991. — 544 с.
    21. Дьяченко В. И. Воспитание детей у якутов // Традиционное воспитание детей у народов Сибири. Л.: Наука, 1988. — С. 186–205.
    22. Емельянов Н. В. Мифологические божества в олонхо «Потомки Юринг Айыы Тойона» и «Баай Барыылаах — дух — хозяин чёрного леса» // Мифология народов Якутии. Якутск: ЯФ СО АН СССР, 1980. — С. 22–23.
    23. Кривошапкин А. Евразийский союз. Якутск: Бичик, 1998. — 240 с.
    24. Мифы народов мира. Энциклопедия (В 2 томах). М.: «Советская энциклопедия», 1988. Т.2. — 719 с.
    25. Мординов Н. Е. Весенняя пора. М.: Сов. Россия, 1978. — 544 с.
    26. Ойунский П. А. Якутская сказка (олонхо), её сюжет и содержание. Якутск: НИИ Олонхо, 2013. — 96 с.
    27. Попов Б. Н. Человек в детстве // Айсберг. 1991. — № 2. — С. 72–79.
    28. Рождение ребёнка в обычаях и обрядах. Страны зарубежной Европы. М.: Наука, 1997. — 518 с.
    29.  Романова Е., Слепцов П., Колодезников С. Жизненный круг якутов // Илин. 1992. — №1. — С. 64–73.
    30. Сборник якутских пословиц и поговорок. Якутск: Якутское кн. изд-во, 1965. — 348 с.
    31. Серошевский В. Л. Якуты. М.: Российская политическая энциклопедия, 1993. — 736 с.
    32. Сурхаско Ю. Ю. Семейные обряды и верования карел. Л.: Наука, 1985. — 174 с.
    33. Тавадов Г. Т. Этнология: словарь — справочник. М.: Соц.-политический журнал, 1998. — 688 с.
    34. Фиельструп Ф. А. Из обрядовой жизни киргизов начала ХХ века. М.: Наука, 2002. — 300 с.
    /Молодой ученый. № 4 (63). Ч. Х. Казань. 2014. С. 1224-1230./

    Пашкевич О. И.
                             Культ дерева как проявление национальной ментальности
                                                     в творчестве писателей Якутии
    В статье рассматривается один из культов народа саха - культ священных деревьев. Автор упоминает также о влиянии окружающей природной среды на выбор почитаемых растений у других этносов. Представление о величественном древе жизни Мас Аал Кудук нашло широкое освещение в якутском богатырском эпосе олонхо. Согласно космологическим представлениям древних якутов, Священное дерево соединяет три мира, из которых состоит Вселенная: Верхний, Средний и Нижний. В художественных произведениях писателей Якутии инвариантность «мирового дерева» чаще всего воплощают лиственница, береза и реже - сосна. Национальный колорит образотворчеству придают сравнения с качествами деревьев: размером, физическими свойствами, местом расположения. В контексте национального мировидения с родовым деревом тесно связана сэргэ (коновязь), что нашло воплощение в сюжетах литературных произведений. Автор приходит к выводу, что отражение культа деревьев помогает мастерам слова раскрыть особенности менталитета народа саха, а также неповторимость северной природы.
    Pashkevich O.I.
                                 The cult of the tree as a manifestation of the national mentality
                                                         in the works of the Yakut writers
    The article deals with one of the cults of the Sakha people - the cult of sacred trees. The author also mentions the influence of natural environment on a choice of the revered plants in other ethnic groups. The notion of Mas Aal Kuduk, the majestic tree of life, has been widely covered in the Yakut heroic epos «Olonkho». According to the cosmological ideas of the ancient Yakut people, the sacred tree connects the three worlds that make up the universe: the Upper, Middle and Lower Worlds. In the literary works by the Yakut writers the invariance of the «world tree» is often embodied by larch, birch and, less frequently, pine. The national colouring of image creation is formed by the comparison with the qualities of trees: size, physical properties, location. The notion of serge (hitching post) embodied in the plots of literary works is closely related to the family tree in the context of the national worldview. The author concludes that the reflection of the cult of trees helps the artists in words to reveal the peculiarities of mentality of the Sakha people, as well as the uniqueness of the Northern nature.
    /Вестник Пятигорского государственного лингвистического университета. Научный журнал. № 4. Декабрь. Пятигорск. 2014. С. 192-196./
                                ОТРАЖЕНИЕ КУЛЬТА КОНЯ  В ЯКУТСКОЙ ПРОЗЕ

    О. И. Пашкевич, канд. филол. наук, доцент,
    кафедра истории и теории общества,
    Якутский институт водного транспорта – филиал
    Новосибирской государственной академии водного транспорта,
    г. Якутск, Россия
    pashkevich1960@bk.ru
    Конь выполнял важную роль в жизни кочевников: был средством передвижения, продуктом питания, служил помощником всадника во время сражений. Особое отношение к коням сложилось у народа саха. Древние якуты считали лошадей животными небесного происхождения, которым покровительствует божество Джесегей. Это представление нашло отражение в героическом якутском эпосе олонхо, в котором представлен идеализированный образ коня как верного друга богатыря. Эпический конь – крылатый конь, он возведен в ранг активно действующего персонажа. Олонхосуты описывают божественного посланца, употребляя самые высокие эпитеты. В якутской поэзии конь является одним из самых распространенных символов. В данной статье прослеживаются интерпретация традиционного образа в прозе якутских писателей, связанные с культом коня традиции и обычаи, например, установка сэргэ (коновязи), украшение конскими волосами свадебной посуды, характеристика литературных героев через отношение к лошадям, обряд кумысного кропления. Использование образа коня дает якутским авторам возможность более точно и красочно передать психологическое состояние героев, их внешний вид и поведение.

                                                 П. П. Романов. "Витязь с невестой".
    Культ коня, его идеализация прослеживается во многих мифологических системах народов мира, он занимал видное место не только в материальной, но и духовной культуре древних тюрков. В таких фольклорных жанрах, как героические сказания, сказки, песни он выступает в качестве помощника героя, наделен даром речи, предупреждает своего хозяина об опасностях и тем самым выручает его в трудных ситуациях, что нашло отражение и в современной литературе. Например, образ коня в поэзии башкирского писателя Мустая Карима многофункционален, с него начинаются десятки разнообразных ассоциативных линий: «Можно проследить спад романтических и усиление реалистических тенденций поэта, когда с крылатого скакуна лирический герой пересаживается на колхозного коня. И в то же время нигде не нарушена святость этого образа, нигде не уменьшено уважение к коню, которого так возвеличил и облагородил башкирский народ»1.
    Отличие верований народа саха состоит в том, что якуты считали лошадей животными небесного происхождения, имевшими свое божество Джесегея. Данная особенность отмечается и Н. Р. Байжановой: «Культ коня среди тюркоязычных народов Сибири наиболее ярко представлен у якутов. В нем сохранились черты древнего обрядового культа, частично или полностью исчезнувшие у народа Саяно-Алтая»2.
    В якутском героическом эпосе лошадь считается мудрым животным, и в олонхо часто упоминаются богатыри, происходящие от лошадей, но в художественных произведениях отражение такого рода верований почти отсутствует. Намек на подобное мировосприятие есть у Болота Боотура: «Лошадь для эвенов страшнее белого медведя. Но якуты, потомки Байныыров, считают, что происходят от лошадей. Оттого они никогда не произносят этого слова, а говорят “хвостатые”»3.
    Культ лошади, следы которого сохранились в обрядах и поверьях, указывает на огромную роль, которую она играла в прошлом якутов. Об этом свидетельствуют и пословицы: «Пешего пять бед дожидаются, а от конного и одна бежит», «Добрый конь имеет славу, дорога – известность».
    Конские волосы приносятся в жертву духам – иччи, ими украшают свадебные деревянные кувшины для кумыса, кожаный мешок и кожаное громадное ведро в праздник ысыах. Его картина наиболее широко представлена в романе Далана «Тыгын Дархан», первая часть которого названа в честь праздника «Ыcыах белого изобилия». Автор рассказывает историю появления праздника, первое проведение которого связано с именем легендарного прародителя народа саха Элляем Боотуром, подробно описывает украшения местности Сайсары – посуду (чороны с кистями из конского волоса, трехглазый священный ковш – терэх), священный столб – аар багах с привязанной к нему кобылой молочно-белой масти.
    Шаман Одуну обращается к белым богам – небожителям и совершает обряд кумысного кропления. Якуты называют кобылье молоко «пищей богатырей». Ысыах проводится в Якутии ежегодно в то недолгое время, когда всё вокруг цветет и земля радует глаз ярким одеянием.
    Культ коня проявляется и в почитании якутами коновязей (сэргэ). Столбы коновязей считаются священными, с ними связывают счастье дома. Раньше богатые якуты, меняя место жительства, выкапывали и увозили их с собой.
    В «Мести шамана» Ивана Гоголева возникает образ «золотой коновязи». Ее смастерил из толстого бревна хитрый Сата Байбал. В середине он выдолбил дупло, туда ссыпал всё золото, а потом левую и правую половины соединил так аккуратно, что самый внимательный взгляд не отыскал бы места стыка. С золотой коновязью сравнивает Иван Гоголев родную Якутию: «Если вдуматься, Якутия – вот как эта коновязь: вроде неприглядна, суровая, а копнешь – богатства несметные. И никто еще не знает, где и какие чудесные клады хранит эта загадочная земля…»4.
    Герои Николая Лугинова воспринимают коновязь как живое существо. Сэргэ, как человек, способно думать, ждать, плакать и жаловаться на свою горькую судьбу, и так же, как люди они бывают «счастливыми и обойденными счастьем». Писатель полагает, что сэргэ является своеобразным тестом, потому что по ее виду можно судить о характере и привычках хозяина жилья: «Скособочилась она и вот-вот упадет – считай, что ты остановился у лентяя – лежебоки; стоит прямо и крепко – перед тобою добрый … хозяин. А если сэргэ еще и расписана всякими узорами – тебе повезло: здесь живет человек с душой художника»5.
     В Якутии столбы сэргэ, украшенные богатой резьбой, пучками волос и лентами можно встретить на перевалах, на перекрестках дорог. В наши дни сэргэ ставят при въезде в населенные пункты и в память о знаменательных событиях.
    Писательница А. Сыромятникова упоминает о традиции украшать сэргэ «посаженными» на нее для охраны домашнего очага хищными зверями и птицами. Например, волком, медведем, вороном, орлом и другими. При этом к богатой коновязи привязывали коней «лишь самые именитые гости, для прочих – сэргэ с простенькими узорами или чоронами»6.
    Якут никогда не оставит на земле череп или позвонки лошади, а подымет и повесит на кол или сук дерева. У Николая Мординова читаем об этом: «На дворе старика Болорутты стояла старая, засохшая береза с обломанными сучьями. На ней висели сползающие вниз цепочкой белые лошадиные черепа со страшными, пустыми глазницами»7.
    В произведениях встречается описание тоски якутов по лошадям. Так, тойон, герой романа Ивана Гоголева «Месть шамана», похоронив любимого коня, устраивает по нему поминки, как по человеку, а над кроватью в спальне вешает «клок срезанных волос своего любимца».
    Конь считался защитником некоторых родов: «Нам, баягантайцам, покровительствовал сам Белый Жеребец, возлюбленный сын Грозного Джесегея…»8.
    Некоторые литературные герои мечтают о богатырском коне. Например, Никитка Ляглярин (роман Н. Мординова «Весенняя пора»). Когда в красноармейском отряде у юноши появляется красавец Уланчик, Никитка очень привязывается к нему и готов драться за коня с любым силачом.
    Закономерно, что о прославившемся коне долго помнят и гордятся им, о чем повествует рассказ Семена Попова (Тумата) «Священная лошадь». В нем автор повествует о рекордах скакуна, любимца народа. Люди увековечили память о нем, сохранив его голову и повесив ее на огромной сосне. По народному преданию, голова скакуна извещает о появлении на свет необычной лошади громким ржанием.
    Конем называли шаманы свой бубен. «По понятиям якутского шаманизма бубен является конем, а колотушка – былаайах кнутом для шамана. Бубен для шамана – крылатый конь, на котором он ездит по трехмерному миру»9.
    В якутском олонхо конь обладает «золотыми крыльями», он описывается фантастическими, сказочными красками. Наравне с богатырем он становится главным героем эпоса. Конь упоминается и в названии самого эпоса, имени богатыря: «С таким-то конем такой-то богатырь». В старые времена красоту девушки сравнивали с красотой лошади, но с изменением эстетических воззрений народа саха эти сравнения исчезли, но употребляются по отношению к молодому и сильному юноше. В.Т. Петров полагает: «То, что в пантеоне добрых духов у якутов сохранилось божество, дарующее, по их образно-мифологическим представлениям, людям коня, уже одно это подтверждает мысль об устойчивости архетипа образа коня»10. Выявляя фольклорные традиции, он приходит к выводу, что эмоционально окрашенный символический образ коня дает писателям возможность найти необходимую тональность произведения, и это проявляется в младописьменной литературе, прежде всего в поэзии. Действительно, в поэтическом творчестве от Платона Ойунского до Саввы Тарасова «романтический образ крылатого коня символизирует стремление народа к лучшей доле, свободе, добру и справедливости»11. В лирике Ивана Арбиты, Леонида Попова, Моисея Ефимова крылатый конь означает поэтическое вдохновение, порыв к высокому и вечному. Однако рассмотренные нами тексты подтверждают отмеченную выше особенность использования образа коня и для прозы.
    С ретивым (необъезженным) конем чаще сравнивается образ действия: шаман перебирает ногами, как ретивый конь12; самолет, потерявший управление, похож на невыезженного коня13.
    «Копытцами» называют каблучки Н. Мординов и С. Данилов. Очень верно передает национальную ментальность якутское выражение «мое копыто», означающее «достойный наследник», введенное С. Даниловым в роман «Красавица Амга»: «Одна надежда, что сынок весь в меня, мое копыто, обойдет насторожку», – думает Аргылов о Валерии14. Примечателен тот факт, что и в романе «Бьется сердце» Софрон Данилов в авторской речи уподобляется нетерпеливому коню, который торопится рассказать о событиях, происходящих с главным героем Сергеем Аласовым. Словно успокаивая животное, он говорит: «Пусть сюжет еще постучит копытом и погрызет удила, а автор все-таки заглянет на минутку к Саргылане»15.
    Таким образом, ориентация якутских писателей на эстетику образного мышления реализовалась в интерпретации традиционного образа коня. Он является одним из самых распространенных и приобретает значение символа. В якутской прозе данная тема отразилась в сюжетах произведений, в образотворчестве, в обращении к фольклору; конь как постоянный спутник человека включается в изображаемый авторами окружающий мир героя.
                                                                    Литература:
    1. Павлычко Д. Свет совести // Карим М. Собрание сочинений. В 3-х т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1983. С. 9.
    2. Байжанова Н.Р. К вопросу о генезисе архаичных тюркских пословиц (на примере паремий, связанных с образом коня) // Гуманитарные науки в Сибири. 2004. № 3. С. 102.
    3. Болот Боотур. Весенние заморозки. М.: Советская Россия, 1982. С. 151.
    4. Гоголев И.М. Месть шамана. Последнее камлание. М.: Советский писатель, 1992. С. 202.
    5. Лугинов Н.А. Дом над речкой. М.: Современник, 1988. С. 75.
    6. Сыромятникова А. С. Кыыс - Хотун. М.: Современник, 1981. С. 153.
    7. Мординов Н. Е. Весенняя пора. М.: Советская Россия, 1978. С. 140.
    8. Далан. Тыгын Дархан. Якутск: Бичик, 1994. С. 286.
    9. Кондаков В.А. Тайные сферы шаманизма. Часть третья: шаманизм – древняя культура и религия. Якутск: «Полиграфист», 1999. С. 30.
    10. Петров В.Т. Опыт русской классики в советских младописьменных литературах // Развитие реализма в литературах Якутии. Якутск: Изд-во ЯНЦ СО АН СССР, 1989. С. 139.
    11. Бурцев А.А. Там, где пасется Пегас…: современная якутская поэзия / А.А. Бурцев, М.А. Бурцева. Якутск: Бичик, 2009. С. 11.
    12. Мординов Н.Е. Весенняя пора. М.: Советская Россия, 1978. С. 421.
    13. Мординов Н.Е. Беда. М.: Советский писатель, 1972. С. 58.
    14. Данилов С.П. Красавица Амга. Бьется сердце. М.: Советская Россия, 1986. С. 9.
    15. Данилов С.П. Красавица Амга. Бьется сердце. М.: Советская Россия, 1986. С. 389.
    /Дискуссия. № 6 (47). Екатеринбург. 2014. С. 137-141./

    Пашкевич Ольга Иосифовна, к. филол. н., доцент
    Якутский институт водного транспорта (филиал)
    Новосибирской государственной Академии водного транспорта
    раshkevich1960@bk.ru
                                                                ОБРАЗ СОЛНЦА
                                          В ТВОРЧЕСТВЕ ПИСАТЕЛЕЙ ЯКУТИИ
    Образ солнца в фольклорных произведениях, как правило, является символом жизни, света и силы. В архаических солярных мифах рассказывается о возникновении солнца или об уничтожении лишних солнц. К примеру, в мифах народов Нижнего Амура и Сахалина культурный герой стреляет из лука и уничтожает лишние солнца. В начале мифологического времени о солнце, как и о других светилах, не упоминается. К числу древних солярных мифов относятся мифы об исчезновении и возвращении солнца. Так, «в хеттском солярном мифе великий океан, поссорившись с небом, землёй и родом людским, уводит к себе в глубину бога солнца, которого потом вызволяет бог плодородия Телепинус» [12, с. 461].
    В белорусских и украинских сказках солнце предстаёт человекообразным существом, которое похищает на земле девушек и берёт их в жёны. С культом солнца были тесно связаны народные обычаи и обряды славян. Ещё в XIX веке белорусы каждое утро молились на восход солнца, а отец новорожденного выносил ребёнка из избы и показывал всем космическим стихиям, прежде всего - солнцу. Как отмечает исследователь Т. И. Шамякина, «люди верили, что огонь их души - от солнца: он делает человека благородным, добрым, творчески-активным» [15, с. 179].
    У северных народов также существовал культ «хозяев» природы и стихий: тайги, огня, воды и т.д., а также особое почитание голубого неба и солнца. Солнце и солнечные лучи мыслились как источник жизни. «Радостно увидеть солнце после долгой зимы. Так и тянет в ту пору обойти родные места» [2, с. 19].
    Культ солнца у эвенов проявляется и в обряде встречи солнца и нового года, и в традиционном танце «пээдью» - «дьэпэрийэ». Круговые движения хороводного танца эвенов «пээдью» по ходу солнца означали, по предположению А. А. Алексеева, «воображаемое магическое солнце, которое брало своих детей в свой круг, и дети солнца - эвены, радуясь этому, посвящали ему танец һээдьэ матери-солнцу и отцу-небу» [1, с. 31].
    Болот Боотур описал этот танец так: «Все становились в круг. Человек шестьдесят, взявшись под мышки, подпрыгивали. И, казалось, висели, раскачиваясь в воздухе» [2, с. 70].
    Космологические взгляды эвенов отличает целостность. Человек и окружающий его мир составляют единство. Это очень точно передал народный писатель Якутии Андрей Кривошапкин. В момент, когда до ламутов дошли слухи о том, что свергнут «человек-солнце» или «солнце-царь», им казалось, что «весь мир опрокинется, как гружёная нарта при быстрой езде по склону!» [9, с. 8]. В этом сравнении отразилась и национальная ментальность, и психология северных людей, считавших, что любые изменения коснутся каждого.
    Одушевлёнными силами природы языческой религии юкагиров являются Небо, Солнце, Огонь, Земля, Вода, Горы, Гроза.
    В произведении Семёна Курилова наиболее подробно раскрывается отношение юкагиров к Солнцу и Огню. В системе языческих воззрений лесных юкагиров, называющих себя «одул», что в переводе на русский язык означает «сильный», главным божеством считается Солнце. В обрядовой практике одулов особо отмечались дни летнего солнцестояния, знаменующие собой начало годового цикла. В «Ханидо и Халерке» автор подтверждает, что дважды в году - в день пробуждения солнца, после круглых ночей, и весной, когда солнце и ночью уже не скрывалось за горизонт, зажигались большие ритуальные костры. В романе мы не встретим молитв, обращённых к Солнцу, но люди внимательно следят за ним. Например, жители стойбища говорили о будущем маленьких Ханидо и Халерки, «пока не заметили, что над тундрой низко стоит угрюмое, красное солнце и что вода в Малом Улуро блестит, как свежая кровь» [11, с. 19]. Автор, изображая солнце, придаёт ему человеческие черты: «...на край сумрачно-белой тундры выплывает ненадолго круглое, аккуратное, с узкими, чуть раскосыми глазами солнце - лицо» [Там же, с. 353].
    Юкагирский писатель сообщает о том, что в прежние времена появление солнца не всегда было радостным праздником. «Люди были настороже», потому что шёл самый коварный месяц - шестой. Именно к этому времени у многих заканчивался запас пищи, мог начаться падёж оленей, не ловилась рыба, песцы не попадались в пасти. Страшную картину голода показывает автор «Ханидо и Халерки», рассказывая о том, какой «дьявольской пищей» приходилось довольствоваться беднякам в те дни.
    Как было сказано выше, у некоторых народов Севера Солнце адекватно Богу. Так, всеми исследователями юкагиров оно признано высшим из божеств, почитаемых ими. Как перед божеством преклоняется перед ним и поэт Улуро Адо:
                                                    Пойдёмте со мной, дорогие друзья.
                                                    Навстречу весне, дорогие друзья!
                                                    О, бледное Солнце - память моя.
                                                    О, яркое Солнце - вера моя... [10, с. 51]
    Якуты тоже издревле почитают солнце, что нашло отражение в якутском героическом эпосе олонхо. Фундаментальная идея солнца как источника жизненной энергии, самой жизни воплотилась и в материальной культуре. «Известно, - пишет Л. Л. Габышева, - что многие предметы одежды украшались металлическими кружками, изображающими солнце. Характерно, что крепились они на головном уборе (лобная часть), на груди, на поясе...» [3, с. 378-379]. Металлическим, чаще всего выполненным из серебра изображениям солнца, приписывалась защитная магическая функция. В частности, якутский воин на панцире имел изображение солнца в виде металлического кружка. Ратник, лишившись этого «солнца», по поверьям, чувствовал себя обречённым на поражение.
    Солнце широко распространено в образотворчестве якутских писателей. Оно ассоциируется с общественными явлениями, с положительными переменами в судьбе жителей Севера. По словам Николая Мординова, земля озарится «светом солнечной правды» [13, с. 96], у него же доставит счастье «солнце свободы, равенства и братства» [Там же, с. 236]. Аналогичное сравнение находим и у Ивана Гоголева [4, с. 170].
    Прежняя царская власть воспринимается жителями Севера непоколебимой и прочной, потому что она дана государю от Бога, поэтому величают его «солнцем-государём» [Там же, с. 65].
    Образ солнца в значении удачи обнаруживаем у Далана [6, с. 310]. У Софрона Данилова «солнце удачи» всё чаще светит хамначитам и кумаланам (беднякам) [7, с. 35], а бывший богач Аргылов надеется, что солнце его ещё взойдёт [Там же, с. 178]. Сияющее и закатное солнце олицетворяет светлый мир страны Джабын [6, с. 390], с восходящим солнцем знаний сравнивает строительство школы в Уянди Болот Боотур [2, с. 201]. Далан уподобляет солнцу человеческую жизнь: «Арчикан судорожно глотнул воздух, застонал:
    - О, почернело моё солнце, силы угасли...» [5, с. 329].
    Сравнение с рассветом и закатом солнышка дало возможность С. Данилову передать впечатление, которое произвёл приезд журналистки Сахаи к жителям аласа Кытыя [8, с. 406]. «Солнышко», «солнышко моё», «светлое солнышко моё» называют своих любимых герои его книг [7, с. 171; 8, с. 185]. Употребление выражения «будь солнцем» в смысле не отказать в помощи, сжалиться, проявить сочувствие встречается в произведениях, в частности, у Болота Боотура: «Старик запыхался, кричать больше сил не хватало, только хрипел: — Будь солнцем...» [2, с. 79]. С солнцем сравниваются и другие явления. Например, чайник блестит как солнце [Там же, с. 26], помыслы светлые, как солнце [4, с. 47], улыбка, осветившая лицо, напоминает проглянувшее среди туч солнце [Там же, с. 143], у одного из героев Болота Боотура возникает вопрос, не является ли керосиновая лампа, оторванным от солнца куском [2, с. 225]?
    Н. М. Орлова, рассматривая концептополе «свет» говорит о его большом потенциале для передачи высоких понятий «тепла, блага, блаженства, счастливого состояния человека, его жизненных успехов и т.д.» [14, с. 267].
    Мнение учёного находит подтверждение в текстах произведений. Для передачи внутреннего мира героев авторы используют аналогию с солнечным лучом. Иван Гоголев сравнивает со светлым лучом души особо почитаемых среди якутов старух [4, с. 155]. У Далана солнечному зайчику «блеснувшему на серебряном кружке девичьей шапки», уподобляется короткое человеческое счастье [6, с. 143]. Якутию называют страной незаходящего солнца. Близость к природе, значение солнца в жизни человека подчёркнуто в стихотворении Иннокентия Эртюкова «Северная ночь». В нём запечатлен образ оленей, несущих солнце:
                                                    Не из пристрастья к грешной пище
                                                    Спешит олень - вперёд, вперёд, -
                                                    В родных снегах он солнце ищет
                                                    И поджигает небосвод.
                                                    Его отвагой и стараньем,
                                                    Его любовью и огнём,
                                                    Стоцветным северным сияньем
                                                    Горит, играет окоём.
                                                    Перемешались свет и тени,
                                                    И мхом и ветром снег пропах...
                                                    И гордо
                                                    Сходят с гор олени,
                                                    Качая солнце на рогах [16, с. 209, 211].
    Таким образом, мы видим, что образ солнца весьма широко реализуется в прозе и поэзии писателей Якутии. В образотворчестве он часто используется в том же значении, в каком употребляется в фольклоре, но и приобретает новые смысловые оттенки, в которых проявляется национальное мировосприятие.
                                                           Список литературы
    1. Алексеев А. А. Забытый мир предков. Якутск: КИФ «Ситим», 1993. 96 с.
    2. Болот Боотур. Весенние заморозки. М.: Сов. Россия, 1982. 335 с.
    3. Габышева Л. Л. Полисемия имени кун в лингвокультурологическом аспекте // Якутский героический эпос олонхо -шедевр устного и нематериального наследия человечества в контексте эпосов народов мира: мат-лы Междунар. науч. конф. Якутск: Издательский дом СВФУ, 2014. С. 376-381.
    4. Гоголев И. М. Чёрный стерх. М.: Сов. Россия, 1990. 272 с.
    5. Далан. Глухой Вилюй. Якутск: Бичик, 1993. 336 с.
    6. Далан. Тыгын Дархан. Якутск: Бичик, 1994. 432 с.
    7. Данилов С. П. Красавица Амга. Бьётся сердце. М.: Сов. Россия, 1986. 656 с.
    8. Данилов С. П. Сказание о Джэнкире. М.: Сов. писатель, 1991. 544 с.
    9. Кривошапкин А. В. Берег судьбы // Полярная звезда. 1993. № 5-6. С. 7-44.
    10. Курилов Н. Г. - Улуро Адо. Весть из тундры. Якутск: Бичик, 2006. 80 с.
    11. Курилов С. Н. Ханидо и Халерка. М.: Сов. Россия, 1988. 624 с.
    12. Мифы народов мира. Энциклопедия: в 2-х т. / под ред. С. А. Токарева. М.: Сов. энциклопедия, 1988. Т. 2. 719 с.
    13. Мординов Н. Е. Весенняя пора. М.: Сов. Россия, 1978. 544 с.
    14. Орлова Н. М. «Солнце и щит»: источники света в концептополе «свет» // Современная филология: теория и практика: материалы XV междунар. науч.-практ. конф. / науч.-инф. изд. центр «Институт стратегических исследований». М.: Спецкнига, 2014. С. 266-271.
    15. Шамякина Т. И. Романтика советской науки // Нёман. 2014. № 1. С. 171-202.
    16. Эртюков И. И. Северная ночь // Из века в век. Якутская поэзия. М.: Пранат, 2009. С. 209-211.
                                                        IMAGE OF THE SUN
                                IN CREATIVE WORK OF WRITERS OF YAKUTIA
    Pashkevich Ol'ga Iosifovna, Ph. D. in Philology, Associate Professor
    Yakut Institute of Water Transport (Branch)
    of Novosibirsk State Academy of Water Transport
    pashkevich1960@bk.ru
   The image of the sun is very common in the literature of the peoples of Yakutia. This tradition originates from the folklore, but in modern texts gets a new interpretation that is traced in this article. The use of the sun image allows the Yakut authors conveying the psychological state of the characters, their attitude towards the events, and portraying more vividly the described phenomena.
    /Филологические науки. Вопросы теории и практики. № 10 (40). В 3- ч. Ч. II. Тамбов. 2014. С. 136-138./


                                       Пашкевич, Ольга Иосифовна (канд. филол. наук).
                                          Крем для рук : рассказы / Ольга Пашкевич. -
                                            Якутск : Бичик, 2016. - 157, [2] с. : ил. ; 17
                                          Содерж.: Крем для рук ; Дела змеиные ; Ноги. -
                                           SBN 978-5-7696-4925-7 (в пер.). - 350 экз.
                                                   УДК 821.512.157-32 Пашкевич
                                                           ББК 84(2Рос=Як)6-44

                                                                  ПРЕЗЕНТАЦИЯ