Google+ Followers

воскресенье, 24 мая 2015 г.

Николай Якутский. Из тьмы. Пер. Иван Ласков. Койданава. "Кальвіна". 2015.







                                                                      Глава первая.
                                                       Сходка у князца Ионы Хахарова.
                                                            «Кто пошлет сына в город?»
    Осень нагрянула, как всегда в Якутии, мгновенно. Дул холодный, жесткий ветер, срывая с деревьев их последнее украшение — сухие, ломкие листья берез, невесомые, легкие, как пушинки, иглы лиственниц. День был скверный — пасмурный, знобкий. Люди, с легким шумом спешившие по тропам, затерявшимся в чащобе, отчаянно кутались в дырявые телячьи шубы. Из худой обуви сыпалась труха от сена, набитого в торбаса [меховая или кожаная обувь] для согрева.
    Голодные жители Салбанского наслега [наименьшая административная единица в дореволюционной Якутии] шли к своему князцу [выборный старшина наслега] Ионе Хахарову на сходку. Жили они большей частью далеко от Ионы и по пути успевали не на шутку продрогнуть.
    Войдя в юрту, каждый долго отогревал покрасневшие, негнущиеся руки, протянув их к горящему камельку.
    Жилище Хахарова состояло из двух половин: русской рубленой избы и примыкавшей к ней якутской юрты. Князец жил в избе, юрта предназначалась для батраков. Сейчас она представляла собой нечто вроде приемной. К полудню народу набилось столько, что протолкнуться было трудно. Явились мужчины из самых дальних родов наслега, но сходка не начиналась: ждали Кузьму Тарбаханова, единственного здешнего грамотея, сына известного на весь улус [административная единица, включавшая несколько наслегов] богача. Впрочем, он был не совсем здешним, потому что жил в соседнем наслеге. Среди салбанцев не было ни одного умеющего читать и писать, вот почему еще десять лет назад они направили к Кузьме послов просить о великом одолжении — стать их писарем. Салбанцы хорошо помнят, как Кузьма, кроме положенных двадцати пяти рублей годового жалованья, потребовал ежегодно доставлять ему двух коров на мясо и четыре пуда масла. Такая цена за чтение бумажек, пусть себе и казенных, наслежанам показалась чрезмерной, и они бухнулись в ноги писарю Миките из дальнего наслега, но тот, не желая ссориться с Тарбахановым, даже в переговоры вступать не пожелал. Делать нечего, пришлось опять идти к Кузьме: не оставаться же без писаря.
    Исправляющий обязанности писаря в четырех наслегах, Кузьма Тарбаханов постоянно опаздывал на сходки, хотя сам же и назначал их. Так было и в этот раз. Привычные наслежане терпеливо ждали его. Те, кто сидел поближе к двери, время от времени выскакивали во двор и пристально вглядывались в сторону, откуда должен был появиться писарь. Каждому хотелось поскорее домой, где ждало столько предзимних забот: подвезти сено или дрова, проверить верши, поставленные на рыбу...
    Короткий день угасал. Темнело. Люди приумолкли, приуныли. Только Уйбан Сутурук, суетливый мужичонка, то и дело хлопал дверью, не уставая выбегать на подворье. И вот юрта огласилась его ликующим воплем:
    — Приехал! Приехал суруксут! [писарь (якутск.)]
    Потерявшие уже надежду люди встрепенулись, шумно заговорили, лица их просветлели. Из двери, ведущей на хозяйскую половину, выглянуло лоснящееся от жира лицо князца:
    — Ну, что там?
    — Суруксут едет!
    — Едет? А что ж вы расселись сложа руки, не встречаете? А? Живей! — топнул ногой Иона.
    Трое мужчин стремглав бросились из юрты.
    — Ульяна! — крикнул князец через плечо. — Накрывай на стол! Чтоб все было как полагается.
    Он нахлобучил на голову малахай из лисьих лапок и вышел во двор. Быстрый и ловкий, Уйбан Сутурук уже держал поводья разгоряченной бегом лошади. Писарь Кузьма возвышался на санях, закутанный в рысью шубу. Ноги его были обернуты лисьим одеялом. Словом, без посторонней помощи встать ему было бы затруднительно, но уже налетели помощники, сдернули шубу, освободили ноги и приподняли писаря под мышки.
    — Здорово, здорово, тойон [господин (якутск.)] суруксут! Какие новости? — протянул руку князь Иона со льстивой улыбкой.
    — Ничего особенного, князь. У тебя-то что хорошего?
    — У нас что может быть? Все по-старому! Прошу, тойон суруксут, в дом! — кланялся Иона, прижимая руки к груди. — Чай только что вскипел. Погреетесь!
    — От чая не откажусь, — отрывисто бросил писарь и степенно прошествовал на хозяйскую половину к длинному столу, где хлопотала жена Ионы.
    Пока писарь угощался, голодные бедняки продолжали свой бесконечный разговор о хозяйственных нуждах. И хотя толковали они о том же самом, что и час назад, трубки их задымили веселее — тягостное ожидание кончилось, с минуты на минуту начнется сходка. А какие тут были трубки! Конечно, кое у кого в зубах торчали и продырявленные лиственничные сучки, столь небрежно обработанные, что с первого взгляда и не поймешь их назначение, но были здесь и мастерские поделки, выполненные с любовью и тщанием — одни из березового корня, другие из оленьего рога, украшенные узорчиком или медными пластинками. Так или иначе, работали все эти трубки исправно, и дым стоял коромыслом.
    — Ульяна! Убирай посуду. Да вытри стол получше. Начинаем! — распорядился Хахаров.
    — Поменьше шумел бы, что я, не соображаю... — пробурчала хозяйка. Обрывком волосяной сети она стряхнула со стола объедки, сняла тяжелый самовар.
    Иона уселся под образами, лики которых едва проглядывали сквозь густую копоть. Писарь, покопавшись в дорожной суме, достал из нее чернильницу, несколько листов чистой бумаги, ручку и перо.
    — Тойон суруксут, звать народ? — склонился к писарю князец.
    Тарбаханов вставил перо в ручку и кивнул головой.
    — Эй, люди! Входите! Начинаем! — так же громко и властно, как только что жене, приказал Хахаров.
    Наслежане, толкаясь в дверях, ввалились к князцу и уселись кто куда — на скамьи, на табуретки, а иные прямо на пол. Те же, кому не досталось места даже на полу, остались стоять, опираясь руками на спины сидящих.
    — Так...— обвел глазами собравшихся князец. — Все здесь? Из Уларского рода сколько сегодня? Старшина Уларского рода, ты спишь, что ли?
    В дальнем углу торопливо вскочил чем-то навечно испуганный человечек.
    — Значит, это, такое дело, — затараторил он, — десятеро нас. А вот Молтоса я известил, а его нет. А где Харарбах нынче — ума не приложу. И еще...
    — Хватит, хватит! — оборвал его Иона. — Какое мне дело, где твой Харарбах! Старшина рода Оюна, твоих сколько?
    Опросив таким, образом старшин и подсчитав на пальцах число присутствующих, князец вопросительно взглянул на Тарбаханова: на этом его функции исчерпались, дальше власть переходила к писарю. Кузьма тщательно исследовал свои обширные карманы. Наконец он добыл пакет со сломанной кляксой сургуча и с важной миной извлек из него исписанный лист.
    Наслежане, впившись в писаря глазами, следили за каждым его движением. Что за бумага? Какая напасть в ней заключена? Скажи скорее, тойон суруксут, не томи душу! Но Тарбаханов не спешил. Он прочитал бумагу сначала про себя, шевеля губами.
     — От пятого августа 1909 года... — поднял он одутловатое лицо, — господина исправника Вилюйского округа и настоятеля Вилюйской церкви письмо.
    «Ого! — подумал каждый. — Какие важные господа пишут нам! Что им в нашей глухомани понадобилось?»
    — Пишут они, — с расстановкой продолжал Иона, — что скоро по всей империи нашей будет праздноваться трехсотлетие царского рода. И по этой причине государь император велит вам, инородцам Салбанского наслега, выделить одного мальчика. Будет учиться за счет казны в Вилюйском высшем начальном училище. Должно быть ребенку не меньше восьми и не больше десяти лет. Чтоб ничем не болел... Кого пошлете?
    Никто не издал ни звука. Молчали по-разному. Вон тот, на передней скамье, с седыми обвислыми усами, сидит спокойно, почти равнодушно — не иначе, у него нет сыновей требуемого возраста. У другого на лице немой вопль: «Господи, уже детьми государевы поборы берут!» — «Неужели возьмут моего парня?» — туманится сознание у тех, чьи единственные сыновья подходят под царский указ. Но и те, у кого много детей, тоже неспокойны: «Скажут, у тебя ребят полно, отдай, не оскудеешь».
    — До каких пор молчать будете? — взорвался писарь, которому не терпелось покончить с этим пустяковым делом и вернуться домой. — Так мы до полночи тут просидим. Князь Иона, твое слово!
    — Ну, люди! — встал Хахаров. — Языки у вас отсохли, что ли? Кто пошлет сына в город?
    — А если отдам, мне ребенка вернут или его насовсем забирают? — нарушил гробовую тишину старшина Голодного рода.
    — Куда ж он денется? Будет наслежным писарем вашим. Тогда и вам не придется ездить ко мне за столько верст, — попытался вразумить наслежан Тарбаханов.
    — Нет! Не вернется! — послышался чей-то тихий голос. — Возьмут — и поминай как звали.
    — Царю солдаты нужны! — высказался Уйбан Сутурук. — Мало войска стало у государя-солнца!
    — Раньше казаков одних да русских мужиков брали, — зашумели все. — Нынче, говорят, у царя туго с солдатами. Некому воевать...
    Писарь с осуждением взглянул на князца: что, мол, за разговоры позволяешь? А Хахаров и сам был встревожен не на шутку: надо же, его единственному Анисиму как раз девять. Заберут сыночка — пропал князь Иона, нет у него больше наследника!
    — Тихо! — грохнул кулаком по столу Тарбаханов. — Поймите! Мальчика берут грамоте учиться. Читать, писать. Государь-батюшка милость оказывает. А вы — в солдаты... Да кто же восьмилетнего в солдаты возьмет! Ну и дурачье же вы! Ну и темнота!
    — Да-да! — поддержал князец. — Чего чепуху несете? Парень будет учиться за счет казны. Благодарить надо государя-солнце!
    Но наслежане не поддались.
    — Обучат мал-мала по-русски болтать — и в солдаты! — гнул свое Уйбан Сутурук.
    — Ух, и верно сказал, Уйбан! Конечно, поучат сначала: какой же солдат, если по-русски ни слова. Вот для чего учат, оказывается.
    — Я своего не отдам!
    — И я!.. И я!.. И я!..
    — Князь, да прекратишь ли ты этот базар? — поморщился писарь.
    — Люди! — заговорил князец. — Кричите вы напрасно. Не было еще случая, чтобы в каком-то наслеге государя-солнца ослушались. Царский указ — хочешь не хочешь — исполнять придется. А потому давайте обсудим: чьего ребенка послать?
    Мужики закрыли рты. Действительно: как ни толкуй, а от царского указа не уйти. Вдруг всполошился все тот же Уйбан Сутурук:
    — Тойон князь! Анисиму-то твоему девять! А ведь ты ближе нас к царю стоишь. Так раз ему нужен мальчик... отдай сына! Он и к учебе способный, наверное, не наши харчи ест! А мы уж потом, в другой раз...
    — Толково говорит! — загудело собрание.
    Но Хахаров давно ждал удара и успел приготовиться.
    — У моего сына всего хватает — и одежды, и пищи. По какому праву он на царскую казну зариться будет?
    Довод был неотразим, и наслежане затихли.
    — Надо поискать такого парня, у которого родители сами голодают. Или сироту, — внушительно закончил Иона.
    — В самом деле, Таракана! — вскочил неугомонный Сутурук.
    Речь шла о мальчике, родители которого один за другим умерли прошлым летом. Первое время его содержал сосед умерших, но осенью привел к Хахарову со словами: «Нечем мне этого таракана кормить». Князец растил сироту, чтобы потом превратить его в батрака.
    — Не Таракан, а Григорий, — буркнул Иона, — мой приемный сын. Его я тоже не отдам.
    На этом разговор о Таракане закончился. Наслежане стали перебирать в памяти своих неимущих соседей. Вслух не высказывался никто, опасаясь навлечь на себя обиду. Одни кашляли, другие набивали трубки, делая вид, что хочется курить. Наконец Уйбан Сутурук, смертельно боявшийся за своего Егорку, в который уже раз взял слово:
    — Есть бедняк у меня по соседству — Токур [якутское прозвище, означающее в переводе «согнутый, скрюченный»]. Сегодня он не пришел. Шибко бедный человек. Не знаю, как они нынче перезимуют. Его бы сына отправить.
    — А сколько лет мальчонке?
    — Лет ему... — забормотал Сутурук, — лет ему... Он в одном месяце с моей Экючой родился.
    — А ей сколько?
    — Экюче? Сколько же ей лет? — растерялся Сутурук.
    — Уйбан и своих толком не знает, куда уж ему о чужих детях говорить! — кто-то поддел весело.
    Сходка дружно рассмеялась. Сутурук хлопнул себя по лбу:
    — Девять лет на покрова, однако!
    — Годится, — оживился писарь. — А здоров ли сын Токура?
    — Да если покормить как следует...
    — Как зовут его?
    — Уосук!
    — Да, Токур беден, очень беден, — заговорили в юрте. Можно было подумать, что все остальные куда богаче Токура. На самом же деле он оказался беднее всех лишь потому, что не пришел на сходку и не мог за себя вступиться.
    — Отправить сына Токура!
    — Решено!
    — Пиши, тойон суруксут!
    — Ну что ж, — взялся за ручку писарь, — так и напишем: «Сходка Салбанского наслега...» Так, так... «Отправить в Вилюйское высшее начальное училище инородца...» Как, стало быть, его зовут?
— Уосук!
— Гм... «Инородца Уосука, сына Токура».
    Из груди людей вырвался вздох облегчения. Старшины родов потянулись к столу с серебряными и медными печатями в руках. Князь Иона свою уже прижимал к бумаге, предварительно закоптив кругляш черным дымом горящей бересты.

                                                                         Глава вторая.
                                                               В юрте Никифора Токура.
                                                                       «Не отдам сына!»...
    У покосившейся, ветхой кладовки, сооруженной из лиственничной коры, время от времени подпрыгивая от холода, стоял мальчик лет девяти. Одет он был весьма живописно: на плечах — рваная телячья шубенка, на ногах — дырявые телячьи торбаса. Дополняли картину штаны из того же материала и в той же стадии изношенности. Это и был тот самый Уосук, которого наслежная сходка отрядила учиться грамоте.
    Уосук ждал отца, ушедшего рано утром на озеро. Еще недели две назад он обязательно увязался бы за отцом: невелика радость целый день сидеть в юрте! Куда интереснее забрасывать сеть или вытаскивать из воды верши с забредшими в них гольянами [мелкая озерная рыба]. Увы, миновали деньки, когда одежда Уосука еще спасала от холода. Даже в пяти шагах от юрты, когда в любую минуту можешь нырнуть в ее спасительное тепло, и то невтерпеж. А каково на озере, уже затянутом первым ледком?
    Из разговоров родителей Уосук знал, что дела плохи. Запас рыбы так мал, что его не хватит и на первые месяцы зимы. Если отец не успеет наловить достаточно карасей, пока лед сравнительно тонок, их ждет голодная смерть: они питались только рыбой. Больше у них ничего не было.
    Голод давал о себе знать уже сейчас: за весь сегодняшний день Уосуку достался лишь десяток крохотных гольянов да стакан не забеленного молоком чаю. Хорошо бы, вернулся отец не с пустыми руками, тогда мать сварила бы сразу много карасей...
    Дверь юрты приотворилась ровно настолько, чтобы просунуть голову.
    — Иди домой! Замерзнешь! — крикнула Елена, мать мальчика.
    — Еще немного подожду, мама! Отец, наверно, уже близко!
     — Кому я говорю? Домой! — раздраженно крикнула женщина.
    Но в это мгновение Уосук увидел отца. Никифор Токур шел сгорбившись, словно тымтай [берестяной короб для рыбы] с рыбой, который он нес за спиной, давил на нее непосильной тяжестью. Уосук взвизгнул и бросился к нему. По пути он зацепился за пенек, упал на оба колена и расшиб их так сильно, что сразу не мог встать.
    Никифор поднял его за шиворот.
    — Дурень! Ослеп, что ли? — хмуро проговорил рыбак. — Такой комлище не заметить! Где были твои глаза?
    — Я к тебе... бежал! — всхлипнул Уосук.
    — Зачем бежал, спрашивается?
    — Рыбу посмотреть!
    — На, смотри!
    Никифор стянул короб с плеч и швырнул его к ногам мальчика. Уосук с нетерпением взглянул: на дне тымтая лежало лишь несколько мелких карасей и гольянов, побелевших от мороза. Уосук опустил голову и побрел домой. Кровь сочилась из его разбитых коленей. Из юрты навстречу мужу вышла Елена.
    — Ну, как улов? — с тревогой спросила она.
    — Совсем никуда. Еле на ужин хватит. Не идет рыба, — с горечью ответил Токур. — Перетащил верши на озеро Харыялах — все равно без толку!
    В юрте стояло неистребимое зловоние прогорклого рыбьего жира. Этим жиром Елена натирала телячьи шкуры перед тем, как давить их на кожемяке. Как раз в этот день она занялась шкурой теленка, павшего еще весной. Кожемяка — неуклюжее деревянное сооружение с длинной ручкой — тускло лоснилась. Елена подбросила в камелек дров, поставила чайник. Никифор сел, повернувшись окоченевшей спиной к очагу, и закурил трубку. Руки его дрожали.
    — Никак не могу взять рыбу: ни вершей, ни сетью. Раньше, бывало, тоже не везло, но не так. Что зимой делать будем?
    — Неужели в наших озерах совсем перевелась рыба?
    — Э-э, какое там перевелась! Дух, хозяин воды, наверно, сердит. Не вывесил весной ему салама [дар духу, хозяину воды], вот он и обиделся.
    — Помрем с голоду мы с тобой, — печально проговорила Елена. — Надо хоть сыночка спасать... Отдай его в работники.
    — Кому он нужен такой маленький? У богачей и взрослых батраков хватает. А остальным и самим кормиться нечем. Зачем им лишний рот!
    — Упроси кого-нибудь... Доживем до весны — отработаем.
    — Не пойду! Никуда не пойду! — вдруг заревел Уосук.
    — Эх ты, глупыш, — покачал головой отец. — Да разве ж я отдал бы тебя, будь хоть какая надежда? Лучше жить у чужих, чем умереть у своих.
    Елена сняла с огня чайник и направилась к столу. Мимоходом взглянув в окно, она оторопела: во дворе к почерневшему от времени сэргё [коновязь в виде столба] привязывал своего сытого коня Иона Хахаров.
    — Князь приехал! — пролепетала она, едва не выронив чайник.
    — Князь? С чего бы это? За долгами?.. Так я ему ничего не должен вроде, — пробормотал Токур, невольно вставая.
    Между тем Хахаров уже вваливался в юрту. Перекрестившись на темный угол, где, по его предположениям, должна была висеть икона, он вытер заиндевевшие усы и уселся на скамью.
    — Что нового? — зычным голосом начал он.
    — Ничего! А у тебя какие новости, князь?
    — И у меня ничего.
    Хахаров обвел хижину взглядом. Что можно увидеть в юрте бедняка? Закопченные, бурые стены, лохмотья на нарах, несвежая деревянная посуда... Все это князец видел много раз и в других бедняцких жилищах. Но в этом было как-то по-особенному скудно и печально.
    — Рыбы много запас?
    — Где там! Зря мучаюсь только. Нынче и дно в тымтае не закрыл. А лед с каждым днем все толще.
    — Если нет улова — беда, — с деланным сочувствием произнес князец, а сам опять провел шарящим взглядом по юрте.
    «Что он выискивает? — забеспокоилась Елена. — Господи, на мальчика уставился! Сглазит еще».
    — Уосук, сынок, подай-ка мне вот то полено, — промолвила она, чтобы вырвать сына из петли княжьего взора.
    Уосук метнулся к дровам.
    — Да, есть небольшая новость, — заговорил Хахаров. — Вилюйский исправник наведался к нам проездом.
    — Что рассказывал?
    — Говорил, скоро арестантов в наши места пригонят.
    — Ая-яй! Самим есть нечего, а тут еще нахлебники. За что же их?
    — Бунт против государя-солнца затеяли.
    — Против самого государя-солнца! — с изумлением воскликнул Токур, твердо убежденный, что никто не смеет даже глаза поднять на царя. — Что же с нами будет, когда эти страшные люди здесь появятся?
    — Не беспокойся. Как говорится, у царя руки длинные, у суда глаза зоркие. Чуть что — приберут к рукам. А что же ты, Никифор, своего князя не угощаешь? Сварил бы уху, накормил как следует!
    — Тойон князь, я бы с радостью, но для этого у меня нет подходящих карасей, — растерялся Никифор и отвел глаза. Лицо его от смущения порозовело.
    — Я у тебя не частый гость. Раз в год бываю, а то и реже, — не отступался князец.
    — Елена, приготовь уху для нашего князя, — приказал Никифор.
    Елена вздохнула и пошла в кладовку. Там хранилось несколько крупных карасей. Токур собирался преподнести их, когда выдастся случай съездить в город, жене хромого купца Корякина и выпросить взамен что-нибудь из старой одежды корякинского отпрыска, мальчика одного с Уосуком возраста.
    «Зачем же он все-таки приехал? Не для того ведь, чтоб рассказывать об арестантах», — томился Никифор, глядя на то, как необыкновенно ловко расправлялся князец с костистой рыбой.
    — Сколько годов твоему парню? — как бы невзначай поинтересовался Хахаров, шумно прихлебывая уху.
    — Да вроде девять на покрова стукнуло. Ждем не дождемся, когда помощник вырастет.
    Рыбак ласково взглянул на сына, который исподлобья следил за князцом, глотая голодную слюну.
    Хахаров, сыто икнув, отодвинул пустую посудину.
    — Так вот, Никифор...
    Бедняки затаили дыхание, почувствовав, что сейчас будет сказано что-то очень важное.
    — Вчера было наслежное собрание. Все сошлись на том... — Хахаров важно кашлянул, выдерживая паузу.
    «На чем сошлись?» — затрепетало сердце у Елены.
    — На том, чтобы послать вашего сына в город учиться.
    «Не отдам!» — беззвучно закричала Елена и прижала мальчика к груди. Известие ошеломило Никифора. Он с недоумением воззрился на Хахарова.
    — Учиться? Как это?
    — А вот так. Пришел указ государя-солнца отправить мальчика девяти лет. Твоему как раз девять.
    — Почему же нас не спросили? Куда это годится — отнимают сына, даже не спросив у отца-матери.
    — Да ты пойми, указ государя-солнца!
    — В указе не написано небось, чтоб забрать моего сына! — Никифор даже привстал, готовый силой защищать единственное чадо.
    — Мало ли что! Такова воля общества. Смотри: все старшины поставили печати. Восемь печатей! — Князец свирепо взмахнул перед носом рыбака бумагой, испещренной черными метками. — Против печатей пойдешь, что ли?
    — Не отдам сына! — упрямо твердил рыбак. Князец сокрушенно вздохнул, вытер вспотевший лоб.
    — Чудак! — начал он вразумлять Токура. — Тебе же лучше! Сам говорил — улова нет. Не отдашь сына в люди, так подохнет дома. А в школе будет и сыт, и одет. За все казна платит! Выучится — писарем будет: опять же тебе не в убыток. Денежным человеком станет, тойоном! Благодарил бы лучше государя-солнце.
    — Что-то не верится мне, что сын бедняка может выучиться на писаря. Такого вовек не бывало, — с сомнением в голосе промолвил несколько успокоенный Токур.
    — Все дети одинаковы. Рогатые писарями становятся, что ли?
    — Не рогатые, а богатые. У сытого всегда башка лучше варит. А мой голодует с рождения, что толку от него?..
    — Не о чем с тобой толковать,— не на шутку обозлился Хахаров. — Завтра же отправим мальца в город. Все!
    Его, по-видимому, глубоко уязвило, что он так и не смог убедить упрямого рыбака.
    — Утром капрал Семен прискачет. Чтоб парень был готов к его приезду. А не отдашь — смотри! Составим протокол и исправнику пошлем. За решетку угодишь!
    Князец вышел, с силой хлопнув дверью.
    — Что же это будет? — заголосила Елена. — Единственное дитё отнимают!
    — Видишь, царь повелел, — почесал затылок Токур.
    — Нет! Нет! Не оторвут от меня кровинку мою! Пусть хоть сам царь придет!
    Уосук за всю свою коротенькую жизнь никогда ничего не слыхал о школе. Из всего, что услышал, он понял, что человек, съевший их лучших карасей, собирается отнять его у отца и матери и куда-то отправить. Он со страхом прижался к материнскому плечу.
    Неужели мать не защитит его, неужели позволит этому страшному тойону увезти сына?..
    Никифор медленно подошел к камельку, поворошил тлеющие поленья. Огонь с треском вырвался из-под пепла, осветив неприглядную обстановку юрты. На стене закачалась огромная тень кожемяки, напомнившая мальчику только что уехавшего тойона. Уосук в страхе отвернулся.
    — Да, царь повелел, — пробормотал Никифор, закуривая трубку.
    — Не отпущу, пока жива, — твердила Елена.
    — Судить будут!
    — Пусть судят.
    — Как это «пусть судят»? Ну и голова у этой бабы. Лучше придумала бы что-нибудь. Вот что... Поеду-ка я завтра вместе с Семеном. Бухнусь в ноги большим господам. Может, и пожалеют. Мало детей, что ли? Вон у соседей наших шестеро. А наш один.
    — Правильно, — оживилась Елена. — Обязательно поезжай. Только смотри, хорошенько проси!
    — Да уж найду что сказать, — оборвал жену рыбак. — Чем мужа учить, лучше бы сыну одежку залатала. Стыдно в город в таком тряпье везти.
    — Сначала поесть надо. Без ужина, что ли, спать ляжем! — Елена вытряхнула из тымтая добытых днем карасей. Она заметно успокоилась, как будто все, что замыслил муж, уже сбылось.
    Отлегло от сердца и у мальчика. Ехать с отцом — это совсем другое дело! Уосук ни разу не был еще в городе, не имел о нем ни малейшего понятия и теперь не терпелось побывать там, откуда отец изредка, после хорошего улова, привозил цветастую тонкую материю, чай, табак, белую мягкую пыль под названием мука, сахар и другие, не менее удивительные вещи. Муку и сахар мать откладывала на рождество. Этого праздника приходилось ждать очень долго. Он приходил в дни, когда за стенами юрты лютовали такие страшные морозы, что Уосук боялся нос высунуть наружу. В канун праздника отец вносил в юрту несколько охапок сена и разбрасывал его по земляному полу, а мать пекла сочные розовые оладьи. Тогда тошнотворный рыбный дух отступал в углы, а его место на несколько дней занимали запахи трав и цветов. Они сладко напоминали о лете, щекотали ноздри и радовали душу мальчика, и Уосук то прыгал от радости, то катался по сену.
    — Отец, а ты муку покупать будешь? Вот интересно посмотреть, откуда она берется!
    — Нет, сынок, — вздохнул Никифор. — Не на что. Нет у нас хороших карасей.
    — Идите есть, — глухо позвала Елена. Долго горел в эту ночь огонь в юрте.
                                                              Глава третья.
                                                               В Вилюйске.
                                     «Где это видано, чтобы твоего сына учили,
                                     кормили и одевали, а ты не платил ни гроша?»
    — Уосук, смотри, вот он — город, — протянул руку Никифор.
    Уосук протер глаза. Впереди, среди редких приземистых сосен, белело множество крыш. Так вот что такое город! Оказывается, эта такое место, где сразу много юрт. Только они совсем не похожи на его родную юрту: большие-большие, из толстых бревен, с высокими окнами.
    Остановились на окраине, у дальних родственников капрала. Почти с порога рыбак стал сетовать на горькую судьбину, отнимающую у него «почти взрослого» сына.
    — Как! Твоего парня определили в училище? — с изумлением спросил хозяин дома.
    — На сходке так порешили, — отозвался капрал, переливая чай из чашки в блюдце.
    — Правда, правда! — подтвердил Токур. — Сговорились! Меня-то на сходке не было. Эх, если б знал я, что так случится! Не пожалел бы дня, пошел на сходку.
    — Никто не хотел своих детей отдавать. Я вот тоже побоялся,— добавил капрал. — Что за радость — навсегда с дитем распроститься.
    — То есть как навсегда? Ну и чудаки в этом Салбане! — рассмеялся хозяин. — Да кому он нужен навсегда? Поучат маленько, чтоб читать-писать умел, да и назад. Из других улусов дети богачей прибыли, я слыхал. Удивительно, как ваши не скумекали.
    — Так ты говоришь, вреда не будет? — с сомнением спросил Токур.
    — Даже не представляешь, как тебе повезло! Такие случаи бывают раз в сто лет. Да ты подумай: где это видано, чтобы твоего сына учили, кормили и одевали, а ты не платил ни гроша? Тебе царь подарок сделал — скоро триста лет, как Романовы на троне сидят, вот он и хочет, чтоб ты тоже радовался.
    — А какая ему польза?
    — Кому?
    — Царю. Какая ему выгода, если сын Токура станет грамотным?
    — Назначат писарем в ваш наслег — царские указы читать...
    Токур озадаченно чесал затылок. Вот тебе и раз. Обскакал князя Иону! Небось рад, что взамен своего Анисима послал сына бедняка. Хорошо же! Пожалеет, да поздно будет.
    И в самом деле, почему бы не отдать сына, если это всего на шесть лет? Вырастет на казенных харчах, грамоте научится. Дома-то едва ли и жив останется...
    Назавтра Никифор повел мальчика в училище. Уосук с любопытством оглядывался вокруг. Он никогда не видел сразу столько людей и домов, да еще таких больших. Училище показалось ему и вовсе громадным. Перед высокой, обитой войлоком дверью ему стало не по себе, и он сделал отчаянную попытку остаться на улице, но отец молча дернул его за руку и втащил в помещение.
    Директором Вилюйского высшего начального училища был Петр Никодимович Попов, местный русский. Он вырос среди якутов и прекрасно владел якутским языком.
    Токур согнулся в три погибели и протянул важному тойону протокол наслежного собрания. Попов прочел бумагу и недоверчиво воззрился на мальчика:
    — Как тебя зовут, малый?
    Уосук переступил с ноги на ногу и поднял на отца повлажневший взгляд: выручай!
    — Говори, — ткнул сына в бок Никифор, - имя-то у тебя есть, слава богу.
    — У... осук...    еле слышно произнес мальчик.
    — Значит, Осип. Или Иосиф. Как лучше? А?
    Уосук потупился.
    — Ладно. Пусть будет Иосиф — благозвучнее, — улыбнулся директор. — А фамилия?
    «Фамилия? Что это могло бы быть?» — ломал голову Никифор, не зная, как помочь сыну.
    — Смелей! Как зовут твоего отца?
    — Никифор...
    — А еще как его зовут? Как его фамилия?
    — Токур! — выпалил Уосук.
    — Гм... Значит, ты — Иосиф Никифоров Токуров. Запомни это хорошенько. Договорились?
    Так прозвище отца стало фамилией Уосука. Пришлось привыкать и к новому имени.
    — Ну что ж, милейший, повернулся директор к Никифору, — раз наслег посылает твоего сына, будем учить. С богом!
    Токур поклонился и, бормоча слова благодарности, попятился к выходу. Он даже забыл проститься с сыном. Когда за отцом закрылась дверь, Уосук разревелся.
    — Э-э, приятель, не хныкать! — похлопал его по плечу директор. — Ты теперь ученик, ученикам плакать не полагается. Ну-с, пошли провожу. Тебя вымоют, оденут, укажут, где будешь спать. А завтра — занятия. Понял?
    К вечеру Уосук преобразился: его пропарили в бане, остригли и одели в новенькую ученическую форму. Затем он оказался в спальне, где, кроме него, жили уже пятеро якутят из разных улусов Вилюйского округа. Один подскочил к Уосуку:
    — Меня зовут Филипп Давыдов! А тебя?
    — Уос... Иосиф, — вспомнив наставления директора, понравился Уосук.
    — Буквы знаешь?
    — А что это такое?
    — Неужели не знаешь? Плохо твое дело. Вот слушай: аз, буки, веди... — затараторил Филипп.
    Уосук встревожился. Ночью он долго ворочался на непривычно мягкой постели. «Да, плохо мое дело, — думал он. — Ох, плохо!» Уснул он только под утро. Вдруг задребезжал звонок. Уосук с испугом поднял голову. Все его товарищи уже одевались. Уосук вскочил и, путаясь в рукавах, натянул рубашку.
    В спальню, на ходу осеняя школьников размашистым крестом, вошел дородный поп.
    — Новый ученик... Откуда ты? — ткнул он пальцем в Уосука.
    Уосук, потупившись, молчал.
    — Он из наслега! Вчера приехал! — выскочил Филипп.
    — Я спрашиваю его, а не тебя, — внушительно осадил Филиппа священник.
    — Из дому, — выдавил из себя Уосук. С этого дня он начал учиться.

                                                                 Глава четвертая.
                                                               Спустя шесть лет.
                                                       «Как хочется учиться дальше!»
    — В первые дни учебы Токуров не знал ни одного русского слова. А теперь он владеет речью лучше всех вас, русских. Я уж не говорю о письме! Тут каждому из вас далеко до него. Этого он добился в первую очередь благодаря прилежанию. Учитесь у Токурова, лентяи! Экзамены на носу! — громогласно закончил Петр Никодимович и, еще раз сурово оглядев подростков, вышел из класса.
    Школьники вскочили с мест, загалдели — уроки окончились. Через несколько минут в классе никого не было. Только Уосук остался на месте, механически перелистывая учебник.
    Не в первый раз слышал он похвалу из уст директора, да и не только его. Старательнее Уосука в училище мальчика не было.
    Не удивительно. Все другие школьники были детьми обеспеченных родителей — купцов, чиновников, русских и якутских богатеев. Бедняцкое происхождение и застенчивый характер мешали Уосуку сойтись с одноклассниками. Единственными друзьями его были книги.
    Летом он уезжал домой. Мать каждый раз встречала и провожала его со слезами. Хотя она давно убедилась, что ничего плохого с сыном в городе не происходит, сердце матери не могло успокоиться.
    Она по-прежнему была уверена, что, окончив училище, Уосук не вернется домой. Летом 1913 года Уосук не приехал на каникулы. Близилось трехсотлетие дома Романовых, и Токурову, как лучшему ученику, поручили читать на празднестве торжественные стихи. Не зная, в чем дело, Елена чуть не извелась от горя. Пришлось Никифору даже ехать в город узнавать, что случилось.
    Следующим летом Уосук опять остался в Вилюйске. На этот раз батюшка Алексей заставил его петь в церковном хоре. Глядя с клироса на золоченое великолепие церкви, Уосук со стыдом ловил себя на мысли, что ему и не хотелось домой, в грязную, вонючую юрту.
    В начале августа отслужили торжественный молебен по случаю вступления России в войну.
    Начался новый учебный год — последний для Уосука. И вот он близился к концу. Шесть лет в Вилюйске пролетели как одно мгновение. Уосук даже опомниться не успел. Одноклассники его ликовали: скоро они свободны! Один Уосук не разделял общей радости. После занятий неслышной походкой ходил он по пустым классам, грустно оглядывая их.
    «Хорошо им, сынкам богачей, — думал он. — Хочешь — учись, хочешь — в лавке отца сиди, хочешь — вообще ничего не делай. О куске хлеба думать не надо. А я? Куда я? Одна дорога — в наслежные писаря. Через год забуду все, что знаю, и стану таким же мужиком, как мой отец, как все в наслеге. Как хочется учиться дальше!
    С некоторых пор Уосук все чаще стал встречать во время этих прогулок батюшку. Законоучитель ласково заговаривал с учеником, расспрашивая его об отце и матери, о планах на будущее. Уосук не раз бывал свидетелем, как сатанел поп, наказывая не выучивших урока, и мягкое обхождение батюшки настораживало его. «Что надо этому волосатому?» — в недоумении спрашивал он себя.
    А священник давно присматривался к прилежному, способному мальчику. Закон божий Уосук изучал с таким же тщанием, как и все остальные предметы. Это льстило попу, и он стал подумывать о том, чтобы направить мальчика на стезю священнослужителя. Чтобы получше узнать раба божия Иосифа, батюшка определил его в церковный хор, благо Уосук обладал хорошим голосом. Наконец однажды он прямо заговорил об этом.
    — Я тебя хорошо узнал, сын мой, — чуть ли не мурлыча, начал он, — и хочу подвигнуть тебя на большое дело. Ведомо мне, что ты мечтаешь продолжить учение. Благие порывы надо поддерживать, и я готов оказать тебе помощь. Что, если ты посвятишь себя служению господу?
    Уосук опешил. Он никогда не представлял себя в поповской рясе. Более того, он был убежден, что бога нет — так учил его преподаватель естествознания Петр Хрисанфович Староватов, а закон божий учил прилежно, опасаясь батюшкиной линейки.
    — Ты удивлен и растерян. Понимаю, — продолжал отец Алексей. — Я тебя не тороплю. Подумай! Для начала послужишь в нашей церкви псаломщиком. Потом определим тебя в семинарию. Преуспеешь в науках — пошлем в духовную академию. А там как тебе будет угодно: можешь паству наставлять на путь истинный в сане священника, можешь стать ученым, теологом.
    — Не знаю, — тихо сказал Уосук. — Так долго учиться! Я хотел бы помогать своим родителям...
    — Умно и похвально. Бог вселяет в тебя такое желание. Однако поимей в виду, что волею небесной служители божьи не бедствуют...
    Разговор со священником не выходил у Уосука из головы. Стать попом? Ни за что! Но так не хотелось в наслежные писаря! Он мечтал о путешествиях, мечтал открывать новые земли, находить полезные руды. Он прочел все, что имелось в библиотеке училища по географии и геологии. Староватов давно заметил эту увлеченность ученика. Сам он был страстным краеведом и весь свой досуг посвящал походам в окрестностях Вилюйска, разыскивая редкие камни и растения. Иногда он брал с собой Уосука.
    Как-то на рыбалке у них зашел разговор о будущем Уосука.
    — Хотел бы я, Иосиф, чтоб вы стали геологом! — мечтательно сказал Петр Хрисанфович. — Мне вот не удалось... А как здорово было бы покопаться в этой землице! Наши места ученые люди стороной обходят, считают, что ничего ценного в них не найдешь. Ошибаются они, ох как ошибаются! В Якутии есть и золото, и серебро, и платина. В это я глубоко уверовал. А когда я учительствовал в Эльгяйской школе, один из моих учеников на берегу ручья нашел рубин. Есть в Сунтарском улусе гора Керистёх. Там я обнаружил сердолик, изумруд, топаз, александрит... А знаете ли вы минералы ахтарандит и вилюит?
    — Впервые слышу... Ни в одной книге не встречал... Разве есть такие? — удивленно воскликнул Уосук.
    Староватов улыбнулся:
    — Я сам их открыл и дал им имена. Ахтарандит — прозрачный зеленый камень, вилюит — черный, кубической формы. Ахтарандит я нашел в устье реки Ахтаранды, а вилюит, как вы сами догадываетесь, в Вилюе. Дома у меня хранятся образцы. Да... Якутия геологически совершенно не изучена. Никто не знает, что таится в недрах Верхоянского и Яблонового хребтов... А наш Вилюй? Я думаю, — понизил голос Петр Хрисанфович, — что в здешних местах могут быть и алмазы...
    — Петр Хрисанфович, а почему вы не стали геологом?
    — Долго рассказывать.
    Староватов раздул костер, насадил на рожон несколько пойманных рыбешек.
    — Мечтал, мой друг, мечтал! Да не все мечты сбываются. Я ведь тоже не княжеский сын. Мой отец был простым казаком, да к тому же пьяницей и картежником. Сначала проиграл все наши, потом казенные деньги и угодил за решетку. Тяжеленько досталось нам с матерью, пока он в тюрьме сидел! А вернулся — опять не легче: за старое взялся... Каждый день пьяный приходит, мать и меня побоями донимает... У чужих ночевать приходилось, вот как! Слава богу, пригрели меня политические ссыльные. Грамоте обучили, добились, чтоб я школу кончил, в учительскую семинарию поступил. Получаю удостоверение об окончании. А назавтра — казачий есаул. «Ты, говорит, казак, изволь нести казачью службу!»
    — Ну и дела, — вздохнул Уосук. Учитель улыбнулся.
    — Написал я прошение вице-губернатору, чтоб освободил меня от службы. Ну, тот сразу смекнул: столько средств на меня затрачено, и на тебе... Назначили меня учителем географии в Якутскую прогимназию. Все бы хорошо, да схлестнулся я с законоучителем. Он говорит — бог есть, а я — нет. Да еще при гимназистах... Турнули меня в Сунтарский улус, в церковноприходскую. Потом уж сюда... Как видите, не до геологии было.
    — Как же вы так неосторожно, — рассудительно сказал Уосук, — ведь знали, чем это грозит!
    Ваш бы мне ум в те годы, — рассмеялся Староватов.— Видно, бунтарский дух у меня в крови. Дед-то мой по матери ссыльным был! Да и у политических поднабрался я непокорства... А вообще-то, Иосиф, — притянул он к себе мальчика,— никогда не кривите душой. Ни в большом, ни в малом. Это, друг мой, последнее дело. И простой народ, соплеменников своих, не обижайте. Вы теперь грамотный, тойон вроде...
    — Что вы! — воскликнул Уосук. — Больше всего на свете я хочу помогать беднякам. Только как? Мне и самому без чужой помощи не обойтись. Хотел бы учиться, но... Нет, писарем я не буду! Не буду царским слугой!
    Староватов вздрогнул от резких слов мальчика, оглянулся. Но вокруг никого не было. Мерно плескался у ног могучий Вилюй. Дым от костра стлался по воде...
    Давно затих в училище стук башмаков, переметнулись во двор звонкие голоса школьников, игравших в салочки. Уосук подошел к висевшей на стене огромной карте мира. Как ярок, как многообразен мир! Малой песчинкой затерялся в нем крохотный городишко Вилюйск. Вот он, едва заметный кружок, прилепившийся к синей плети Вилюя... Вилюй — большая река, это чувствуется и по карте. А есть еще Лена, Енисей, Волга, Нил, Амазонка... Побывать бы на них, подышать воздухом дальних дорог!
    Чья-то легкая рука легла на плечо Уосука. Он оглянулся. Рядом стоял Петр Хрисанфович.
    — Где витаете мыслью, великий мореплаватель? — шутливо промолвил он.
    — Отец Алексей в духовную семинарию заманивает, — неожиданно для себя сказал Уосук. Он совсем не думал о священнике в эту минуту.
    Староватов помрачнел.
     — И что же? Вы согласились?
    — Нет-нет! В попы я не хочу! А если правду сказать, — Уосук опустил голову, — то и не отказал еще.
    — Вам надо учиться, — задумчиво произнес Петр Хрисанфович. — Двенадцать лет служу я в школах, учил многих детей, но столь одаренных не встречал. Вам обязательно надо учиться! Конечно, не в духовной семинарии. Поповские «науки» сушат ум и душу.
    — Видно, не судьба мне, — вздохнул Уосук. — Не я первый, не я последний! Сколько таких же, как я, погибло в невежестве, не узнав даже одной буквы!
    — Ну-ну, не раскисайте! Это верно, в России бедному человеку нелегко. Да еще инородцу. Но ведь получили же вы начальное образование! Дело случая, говорите? Надейтесь на случай и дальше! Многое зависит и от вас. Сдайте все экзамены на «пять». Что-нибудь придумаем. Ну, скажем... я поговорю с директором училища, чтобы он обратился с прошением к вице-губернатору об определении вас в какое-нибудь учебное заведение за счет казны. Вот вам пример для подражания. Давно это было. Сын бедного якута был так же одарен и так же хорошо учился, как вы. Его послали в Иркутскую гимназию. Он и ее окончил на «отлично». Тогда его направили в Санкт-Петербургский университет. И оттуда он вышел отличником. Действительно, почему бы местным властям не взять на себя хлопоты о вашем образовании? Ей-богу, поговорю! — загорелся Петр Хрисанфович.
    — Кем он стал? Где он сейчас?
    — Увы, мой друг. Университет он окончил в 1881 году, а в 1883-м его расстреляли во дворе иркутской пересылочной тюрьмы.
    — За что?
    — За что же в нашем отечестве расстреливают, вешают, ссылают в Сибирь...
    — Как его звали?
    — Неустроев, Константин Гаврилович. Умнейший был человек... Однако мы с вами отвлеклись. Запомните: сейчас для вас самое главное — сдать на «пять». Может, счастье и улыбнется вам!

                                                                       Глава пятая.
                                                                Торжественный день.
                                                       «Мне самому такие люди надобны»
    И вот наконец настал торжественный день. Экзамены сданы, училище окончено. Учителя одеты в парадные мундиры. Сегодня выпускникам училища будут вручать аттестаты.
    Из-за стола, покрытого зеленым сукном, поднялся директор.
    — Господа! Позвольте мне с превеликим удовольствием сообщить вам: наше торжество почтил своим присутствием всеми нами уважаемый Николай Алексеевич Разбогатеев, попечитель Вилюйского городского высшего начального училища, почетный гражданин нашего города. От вашего имени, господа, — Петр Никодимович величественно поклонился вправо и влево, — покорнейше прошу любезного Николая Алексеевича возглавить наше торжество.
    В зале раздались дружные аплодисменты.
    Уосук не раз видел этого купца: его сыновья учились вместе с Токуровым. Учились они более чем посредственно. Старший, Никола, должен был окончить училище еще в прошлом году, но провалился на экзаменах и остался на второй год. Тут-то его и догнал младший, Капитон, который, впрочем, занимался не лучше. Оба не заслуживали и тех невысоких оценок, которые им выставлялись, однако за братьями незримо стояла тень их влиятельного отца, вынуждавшая учителей делать поблажки. Самому же Разбогатееву нужны были не оценки сыновей, а знания. В последние годы его торговля значительно расширилась. Требовались умелые, расторопные помощники. Увы, на сыновей в этом смысле рассчитывать не приходилось.
    Последний раз Уосук видел Разбогатеева на экзамене по математике. Как раз перед Уосуком отвечал Каиитоша. Он что-то мямлил, бубнил и в конце концов получил свое привычное «три». Разбогатеев сидел рядом с учителем полузакрыв глаза, словно происходящее его совершенно не интересовало. Зато как он оживился, когда вызвали Уосука! Он даже задал несколько вопросов, поздравил выпускника с успешной сдачей экзамена и на прощание подарил пятирублевую «синенькую» на конфеты.
    Купец прошел на председательское место, взял в руку медный колокольчик. Воцарилась тишина.
    — Господа! Приступим к тому главному, ради чего мы сегодня собрались, — провозгласил Разбогатеев. — Петр Никодимович, прошу вас!
    Директор с достоинством кивнул и с папкой под мышкой двинулся к кафедре. Достигнув ее, он достал из нагрудного кармана пенсне, тщательно протер его и нацепил на нос. Затем он раскрыл папку и извлек лежащий сверху аттестат.
    — Аттестат с отличием и похвальный лист — награда за отличные успехи и примерное поведение — вручаются воспитаннику Вилюйского высшего начального училища...
    Директор сделал паузу, чтобы передохнуть. Грянули преждевременные аплодисменты.
    — ...инородцу Иосифу Токурову!
    Собравшиеся сконфуженно притихли. Похвальный лист вручается замухрышке-якуту, сыну бедняка! Все устремили взгляды на Уосука. А он совсем растерялся и не знал, что делать.
    — Иосиф Токуров, иди сюда, получи свой аттестат и награду! — воззвал директор.
    Он и сам куда с большей радостью вручил бы то и другое одному из сыновей Разбогатеева. «Ну какая польза этому Токурову от его способностей, — думал он. — Все равно учиться дальше не сможет. Затеряет эти красивые бумажки, забудет все, чему учили, и никто не будет знать, что был такой замечательный ученик в Вилюйском высшем начальном училище».
    Уосук робко подошел к директору, принял аттестат и похвальный лист и под жидкие хлопки пошел назад.
    — Этот инородец, — прогудел священник на ухо Разбогатееву, — зело способен к наукам. Я намерен взять его во храм. Сперва поможет дьячку, а потом и сам его место займет. Думаю направить в семинарию — отменный миссионер, должно быть, выйдет!
    «Ишь ты, — подумал Разбогатеев, — хитер поп! Ясное дело, паренек-то нищий. Пойдет, куда поманят... Нет, не хотелось бы его батюшке уступать. Мне самому такие люди надобны».
    Между тем директор вызвал для вручения аттестата Николу Разбогатеева. Длинный вертлявый парень подошел к директору и протянул руку за аттестатом, но Петр Никодимович не торопился. Оказалось, он решил сопроводить акт вручения маленькой речью.
    — Николай Николаевич Разбогатеев! Счастлив поздравить вас с окончанием училища. Вы далеко пойдете по стезе науки и коммерции. Счастлив отец, имеющий такого сына!
    Последние слова потонули в грохоте аплодисментов. На этот раз чиновники, богачи, учителя ладоней не жалели. Николай Алексеевич втянул голову в плечи и побагровел.
    «Смеется он, что ли? — У Разбогатеева даже зубы от гнева заломило. — «Счастлив отец, имеющий такого сына»! Это отчего же я должен быть счастлив? Оттого, что этот болван по два года в одном классе сидел?»
    Вдруг в голове его мелькнула неожиданная мысль.
    — Скажите, святой отец, — наклонился он к законоучителю, — а вы уже говорили с этим Токуровым?
    Священник заулыбался:
    — Сей инородец, хотя и отрок еще, рассудителен не по годам. Сказал, что подумает. Но я не сомневаюсь в его согласии. Очень хочет учиться! А средств нет. И зачем только бог награждает умом детей бедняков?
    «Черта с два увидишь ты, батюшка, этого мальчишку в своем храме».
    Разбогатеев, успокоенный, улыбнулся. Раздав аттестаты, директор сошел с кафедры.
    — Быть может, кто-либо пожелает сказать выпускникам напутственное слово? — приподнялся Разбогатеев.
    — Разрешите, господин попечитель!
    — Пожалуйста, Петр Хрисанфович!
    Староватов неторопливо вышел к кафедре, зачем-то расстегнул верхнюю пуговицу мундира, вновь застегнул. Было видно, что он волновался.
    — Иосиф Токуров, встаньте! — неожиданно сказал он. Все недоуменно загудели. Уосук встал, настороженно оглядываясь.
    — Господа! Перед вами лучший ученик нашего училища. Вы видели, как ему — единственному — вручался похвальный лист. Это очень способный юноша! Из него выйдет большой ученый. Но он нуждается в помощи, господа. Помочь ему — наш долг!
    — Извините, господин Староватов, — перебил Разбогатеев. — Я не пойму, о чем вы говорите? Какой помощи просите?
    — Я хочу сказать, что Иосифу Токурову, как лучшему ученику училища, следует назначить окружную стипендию и направить его в Якутск, в учительскую семинарию или реальное училище.
    — Вот оно что! — протянул купец. — Однако вы, господин Староватов, в неведении относительно как средств округа, так и его прав. Конечно, было бы весьма хорошо поспособствовать одаренному юноше, но... — Он пожал плечами.
    — В таком случае, — не сдавался Староватов, — вы, господин попечитель, совместно с Петром Никодимовичем могли бы написать прошение вице-губернатору о выдаче Токурову губернской стипендии.
    — Господа, я хочу ответить Петру Хрисанфовичу. Ваш порыв вполне понятен, но совершенно неуместен. Подумайте сами: как мы можем обратиться с подобным прошением в час, когда идет самая кровопролитная война в истории нашего отечества, когда каждая копейка на счету?
    Уосук молча глотал слезы. В этот миг ему казалось, что для него все конченоо.

                                                                       Глава шестая.
                                                       «Завтра утром едем к твоему отцу».
                                             «Неужели купец решил все-таки помочь ему?»
    Как прекрасны в Якутии летом лесные дороги! Они не широки, не узки — как раз впору проехать телеге или саням. Тебя подбрасывает на ухабах, но ты не обращаешь на это внимания, завороженный красотой природы. В лесу чисто и светло, духмяный пар идет от земли, голова кружится от птичьих трелей и солнца, а дорога бежит и бежит навстречу, то в гору, то под уклон, то белая от песка, то зеленая от травы...
    Сразу за Вилюйском колея нырнула в сосновую рощу. Здесь почва была песчаной, и отец всегда сгонял Уосука с саней, на которых, по обычаю якутов, ездил не только зимой, но и летом. Спрыгивал он и сам, чтобы быку было легче. Ноги по щиколотку увязали в песке, и этот отрезок пути казался бесконечным. Уосук взглянул на кучера, ожидая, что тот попросит его с телеги, но кучер не шелохнулся. Сытая пара лошадей легко вымахнула на пригорок, словно по мостовой. Уосук с радостным удивлением огляделся вокруг, словно впервые увидел рощу. Впрочем, так оно и было: раньше он всегда смотрел вниз, под ноги, теперь же у него появилась возможность взглянуть вверх. Сосны стояли не часто, зато были очень высокими. Их маленькие верхушки, похожие на шапки, терялись в небесной голубизне. Стволы отливали золотом. То там, то сям между соснами зеленели коврики брусники. Сейчас она цвела ароматным белым цветом. И Уосуку захотелось, как в детстве, упасть на родную жаркую землю...
    Из бурелома выскочил заяц и опрометью помчался прочь от дороги.
    — Ого-го-го! — закричал вслед ему Разбогатеев. «Ого-го-го!» — понеслось из конца в конец рощи. Уосук очнулся, помрачнел.
    Как же это он очутился в телеге Разбогатеева?
    ...Прошло бы еще шесть дней, притащился б отец на своих санях, укатил бы Уосук в родной наслег и пошла бы его жизнь по заведенному для писарей порядку: читай волостные и прочие циркуляры, пиши прошения неграмотным, если есть голова на плечах — богатей, нет — топи молодость в граненом стакане... Но судьбе было угодно распорядиться иначе.
    Из Якутска в Вилюйск пришел пароход. Такое случалось не часто, и взбудораженные одноклассники Уосука помчались на пристань.
    В другой раз Уосук непременно пустился бы за ними, но и последние дни его ничто не интересовало. Погруженный в невеселые мысли, он присел на скамеечку у ворот училища. Вдруг он увидел у своих ног чью-то длинную тень. Уосук испуганно поднял голову. Перед ним стоял Разбогатеев. Уосук поспешно сдернул картуз.
    — Здравствуйте, господин попечитель!
    Разбогатеев не спеша опустился рядом. С виду он совсем не походил на купца: был высок, смугл, худощав и напоминал скорее мастерового. Некоторое время он изучал подростка цепким, оценивающим взглядом.
    — Тебя Осипом зовут?
    — Да, господин попечитель, Иосифом, — незаметно для себя поправил купца Уосук.
    Разбогатеев слегка улыбнулся:
    — Ну вот, окончил ты училище. Что дальше будешь делать?
    — Не знаю, господин попечитель! Наверно, вернусь в свой наслег. Наверно, назначат писарем...
    — В попы не пойдешь?
    Уосук удивился: откуда знает?
    — Нет, наверно!
    — Заладил: наверно да наверно. Пора решать наверняка! Ты уж почти взрослый. — Разбогатеев понизил голос до шепота: — Учиться хочешь?
    Сердце Уосука встрепенулось. Неужели купец решил все-таки помочь ему? Какое это было бы счастье!
    — Очень хочу, господин попечитель!
    — Тогда вот что. Я тебя усыновлю и отправлю учиться. Согласен?
    Уосук растерялся. «Усыновлю...» Как это? Ведь родители живы... Да и зачем понадобилось купцу усыновлять?
    — Я знаю, о чем ты думаешь, — зорко взглянув в глаза, сказал Разбогатеев. — О своих родителях думаешь. Что они не согласятся. За это не беспокойся. Я отплачу им добром. А с тобой мы подружимся. Ты мне нужен. Да и я тебе. Правда ведь?
    — Правда, господин попечитель... — тихо произнес Уосук.
    — Значит, согласен? Ну, так тому и быть. Завтра утром едем к твоему отцу. Знаешь, где я живу? Приходи в восемь.
    — Хорошо, господин попечитель...
    — Договорились. И запомни: я тебе отныне не господин попечитель, а Николай Алексеевич. Ладно?
    Разговору этому предшествовали непродолжительные, но бурные события.
    Как попечитель городского высшего начального училища, Разбогатеев должен был ежегодно составлять отчет об экзаменах в училище и его выпускниках.
    Обычно это дело Разбогатеев перелагал на директора, а сам лишь подписывал отчет. На этот раз среди выпускников были его сыновья, и Николай Алексеевич взялся за отчет. Он получил у директора полные характеристики на каждого ученика и приступил к делу. Начинать пришлось с инородца Токурова, как с лучшего выпускника. Это неприятно кольнуло купца. Ему, конечно, было бы приятнее, если бы список открывал кто-либо из его сыновей. Он внимательно прочел все, что было написано об Уосуке, и его охватила еще большая досада. «Вот, — думал он, — голодный якутенок, сын невежественных родителей стал отличником, а мои оказались никуда не годными лодырями! Драть их надо, драть!» В этот момент в кабинет заявились Никола и Капитоша.
    — Папань! А, папань! Позволь на остров, на пикник! — пробубнил Никола.
    — На какой еще пикник?
    — На лодочке! С ночевкой! Гришка исправников едет и еще другие... Все равно делать нечего!
    — Ах, вам делать нечего? взорвался Разбогатеев. — Им делать нечего. Отец с утра до вечера на ногах, пообедать некогда, а они нет того, чтоб помочь, учиться — и то не хотят! Какой-то якут в отличниках ходит, а они по два года в одном классе сидят!
    — Еще бы Токурову не быть отличником! Ему сам Петр Хрисанфович помогал! — вылез вперед Капитоша.
    — А я вам не нанимал репетитора? А? Еще огрызаются! Вон! Вон отсюда! — затопал ногами Разбогатеев.
    — Что здесь происходит? — Из соседней комнаты появилась жена Разбогатеева.
    — Вот! Полюбуйся своими сынками. Бездельники! Лодыри! Еще куда-то на остров собираются!
    — Ах, Николя, до чего ты груб! Ну и что? Пусть развлекутся мальчики!
    — Это ты их такими воспитала: белоручек, барчуков вырастила. Ну, я им покажу! Усыновлю якутенка Токурова да и отпишу ему все. Он-то по крайней мере мое добро не разбазарит.
    — Николя, ты совершенно несносен!
    Братья под шумок выскользнули из кабинета. Ссора родителей их рассмешила. Хохоча во все горло, они ввалились в лавку отца, не обращая внимания на приказчика, набили карманы конфетами и отправились к приятелям. Через несколько минут кабинет Разбогатеева покинула и рассерженная купчиха.
    Оставшись один, Разбогатеев плюхнулся в кресло и задумался. Безотчетно вырвавшаяся фраза об усыновлении Уосука не казалась ему абсурдной. Он постоянно расширял торговлю в якутских наслегах. Для этого ему требовался работник, хорошо говорящий по-якутски, знающий жизнь и обычаи якутов. Требовался человек честный и преданный, можно сказать — свой. Разбогатеев надеялся, что сумеет приручить Уосука, связать его чувством благодарности за предоставленную возможность учиться.
    Уосук плохо спал ночью. В его душе боролись противоречивые чувства. Ему было жаль оставить отца и мать, которых нежно любил. Но разве не завидовал он тем же Николе и Капитоше! «Будь я сыном купца, — не раз с горечью думал он, — я бы не стал бить баклуши, как эти лентяи. Нет, я учился бы всю жизнь, чтобы приносить пользу себе и людям». И вот мечта его, по сути, сбылась. Пусть он станет всего лишь приемышем — ну и что? Главное — он сможет учиться дальше. А сколько интересного ждет его! Сколько увлекательных книг прочтет, сколько нового увидит!
    Утром Уосук встал с больной головой. Он вышел из спальни намного раньше назначенного Разбогатеевым времени. И надо же было так случиться — на первом же перекрестке столкнулся с отцом Алексеем.
    — Куда бредешь, сын мой?
    Да вот, — смутился Уосук, — господин попечитель велел зайти.
    — Раненько! Господин попечитель наверняка еще почивают. Такие господа, как он, утром вставать не торопятся. Это мы, слуги божьи, встаем до рассвета — грехи паствы замаливать. Да, оскудел мир богобоязненными людьми. Взять хотя бы того же Николая Алексеевича. Ему молиться бы и молиться, прося господа о прощении. Кто же не знает, что всякий торг    обман?
    — Святой отец, если торговля — грех, то почему бог помогает купцам? Почему не разорит Разбогатеева?
    — До поры, сын мой, до поры терпенье божье. Придет срок — грянет гром небесный!
    Батюшка широко перекрестился.
    — А зачем он тебя призывает?
    — Договорились вместе съездить к моим родителям.
    — Зачем?
    Уосук потупился. Он вспомнил, как поп уговаривал его идти в священнослужители. Но правду скрыть не смог.
    — Усыновить хочет меня Николай Алексеевич.
    — А ты?
    — Я учиться хочу, святой отец...
    — О господи! — сокрушенно покачал головой поп. — Это при живых-то отце и матери! Выходит, он тебя купить собирается. А чем платить будет? Небось скотом, мануфактурой?
    — Не знаю, батюшка. Я учиться хочу...
    — Хитер купец. Хочет залучить дарового приказчика. Однако и детских душ уже коснулось тление в этом мире... Ну что же, раб божий Иосиф, смотри — на опасную стезю вступаешь. Да. Отцеотступничество и отцеубийство рядом ходят. Однако помни: бог терпелив. Опомнишься, раскаешься — он простит и примет. Словом, дорога сюда тебе не заказана...
    Он махнул рукой в сторону церкви, отвернулся и широко зашагал дальше, бормоча слова молитвы. Уосук долго смотрел ему вслед. Разбогатеев встретил его во дворе.
    — Как спал? — отрывисто бросил он, протягивая руку для пожатия.
    — Плохо...
    — Дело понятное. Я и сам, брат, признаться... Вчера маленькая буча вышла.
    Он не договорил. Буча вышла из-за Уосука. Узнав, что Разбогатеев действительно намерен его усыновить, купчиха закатила истерику. Она кричала мужу, что он и своих-то не сумел воспитать, а еще берет в дом чужого, да еще от отца и матери, да еще якута... «Вот увидишь: встанет на ноги — только ты его и видел!» Но Разбогатеев был непреклонен.
    Уосук оглянулся. Батраки снимали с окон ставни, кучер запрягал лошадей.
    — А я думал, что вы еще... почиваете, — сказал Уосук словами священника.
    — С чего бы это?
    — Батюшка сказал, что такие господа, как вы, долго спят.
    — Болван волосатый! — выругался Разбогатеев. — Поспал бы он, как я сплю, брюхо вдвое бы отощало! Когда это он говорил?
    — Да только что.
    — А еще что толковал?
    — Грешно, сказал, усыновлять при живых родителях...
    — Что же грешного в помощи неимущему? Ну и ну. Ты ему не верь. Он тебя в церковные служки хотел заманить. Правда ведь? Я все знаю! Потому и стращает. Пойдем-ка перекусим перед дорогой.
    В просторной столовой было пусто. Лишь узкоглазая, вечно моргающая служанка-якутка накрывала на стол.
    — Хозяйка спит, что ли?
    — Э-э, — односложно отозвалась служанка.
    — А парни?
    — Нета. Нета их. Там. — Женщина сделала неопределенный жест.
    — А! Пикник. Как это я забыл. Ну и черт с ними. Садись, Иосиф.
    На столе в изобилии стояли не виданные Уосуком яства. Здесь были всевозможные сладости к чаю: торты, пирожные, печенья. Уосук осторожно положил на тарелку кусочек торта, а съев его, аккуратно подобрал крошки и отправил их в рот. Разбогатеев одобрительно хмыкнул.
    — Едем! Время не ждет.
    Телега-долгуша была уже готова. Разбогатеев придирчиво осмотрел сбрую, постучал ногтем по ободам колес, потрогал ящик, громоздившийся в задке повозки. Затем он вскочил на телегу, протянул руку Уосуку... Вот так и оказался Уосук в телеге купца Разбогатеева.

                                                                     Глава седьмая.
                                                                    В  родном  доме.
                                                 «Я выучу твоего сына. Отдай его мне!»
    Чем ближе к родному дому, тем больше волновался Уосук. Что скажет он отцу и матери? Поймут ли они его, простят ли?
    Вдоль дороги пошел осинник, лиственница. Местами колея исчезала в густом ягоднике — чувствовалось, что дорогой пользуются не часто.
     — Да, глушь, — крякнул Разбогатеев, оглянувшись по сторонам. — Здесь у меня торговля не идет. Вот представь себе. Иосиф: с приисками торгую, в Аяне и Кяхте держу своих людей... В Якутске с Коковиным и Басовым, с Никифоровым воюю... хотя это и трудно могучие купцы! — а здесь туго... Когда-нибудь займешься этим.
    Уосук недоумевал: зачем купцу понадобилось рассказывать о своих делах в эту минуту? Не знал он, что Разбогатеев решил с самого начала приобщать его к своим заботам.
    В полдень из березняка вынырнула ветхая юрта Токура. Уосук спрыгнул с повозки и побежал к ней. Он поколебался мгновение и рванул дверь. Темнота помещения поначалу ослепила его. Снаружи пылало ослепительное июньское солнце, не заходившее почти круглые сутки, а в юрту через крохотное оконце с осколками стекла пробивалось лишь несколько тусклых лучей. В камельке трещал огонь, поджаривавший нанизанных на рожон карасей. Па круглом трехногом столе лежало несколько рожнов с уже готовыми карасями. По-видимому, в последние дни Токуру везло с рыбой.
    Уосук не сразу разглядел мать, хлопотавшую у очага. Он догадался о том, что она дома, по легкому вздоху, вырвавшемуся из ее груди. Елена торопливо вытерла руки, подбежала к сыну и расцеловала его.
    — Сыночек мой! Вернулся! Ты не поедешь больше в свою школу?
    — Нет, мама! Я ее окончил! — ответил Уосук.
    — Слава богу! Слава богу! — заплакала Елена. Нагнув голову, чтоб не ушибиться, в юрту шагнул Разбогатеев.
    — Мама, — смущенно произнес Уосук, пытаясь освободиться из объятий матери, — это Николай Алексеевич Разбогатеев.
    — Купец, что ли?
    — Он.
    От людей, ездивших в город, Елена много раз слыхала о Разбогатееве и его лавке.
    — Зачем же приехал к нам такой большой тойон?
    — Меня привез.
    — Тебя? — поразилась Елена. — Однако, какой добрый тойон! Он, верно, едет куда-то дальше?
    Уосук промолчал. Радостно-возбужденная мать бросилась снова к очагу. Она нанизала на рожон свежих карасей и поместила поближе к огню, чтоб быстрее жарились. Затем разгребла угли и поставила на них полный воды чайник. Торопясь угостить сына и прибывшего с ним купца, она достала из туеска кусочек кирпичного чая и принялась крошить его ножом.
    — Иосиф, скажи матери, пусть припрячет свой чай. Я дам другого, лучшего, — сказал внимательно наблюдавший за всем Разбогатсев.
    Уосук перевел его слова. Обрадованная Елена тут же убрала свою единственную драгоценность. Тойон оказался не только добрым, но и щедрым. Но еще большее удовольствие ощущала она оттого, что ее сын так свободно и спокойно, не стесняясь, разговаривает с купцом по-русски. В тот миг не было на свете матери, счастливее ее.
    — Скажи кучеру, чтоб принес ящик с провизией.
    — Хорошо!
    Уосук помчался исполнять поручение. Через минуту в юрту вошел кучер. Он поискал глазами, куда поместить тяжелую ношу, и наконец поставил ящик на скамейку возле Разбогатеева.
    Купец достал кирпич чая в золоченой бумаге и протянул его Елене.
    — Завари, хозяйка, вот этим, — улыбаясь, сказал он.
    Кучер между тем раскладывал на столе дорожные припасы купца, доставая их из ящика, как из рога изобилия. Сраженная великолепием снеди, Елена никак не могла решить, что ей делать с карасями: оставить на столе или убрать подальше. Все же она решила, что неудобно угощать такого важного тойона одним кипятком. «Чай ведь тоже его!» — пробормотала она.
    — Ба! Оказывается, мой сын приехал! — послышалось от двери. Это вернулся с озера Никифор. — А этот тойон — купец Разбогатеев? Я его знаю. Он как здесь оказался?
    — Приехал к нам по делу, — уклонился от ответа Уосук.
    — По какому делу?
    — Сам скажет... Николай Алексеевич, — перешел на русский язык Уосук, — это мой отец Никифор.
    — Добро! Проси его к столу, — оживился Разбогатеев. Он молча кивнул кучеру, и тот извлек из ящика длинную черную бутылку. Разбогатеев выбил пробку и налил вина в чашки, приготовленные Еленой для чая.
    — Хозяин! Хозяйка! — зычно позвал он. — Прошу не побрезговать!
    — Что это тойон купец вздумал нас поить? — тихонько спросил Никифор сына, вертя в руках чашку с вином.
    — Не знаю, — покраснел Уосук.
    — Никифор и... как зовут мать?
    — Елена.
    — Никифор и Елена! Я очень рад, что ваш сын с отличием окончил училище, что он такой способный. Давайте выпьем за это!
    Уосук повторил те же слова по-якутски. Хозяева переглянулись. Сердца их замерли от восторга.
    — Вот видишь, жена, а ты боялась отпустить сына на учебу! — назидательно сказал Токур.
    Елена хотела было напомнить, что и сам он, как мог, сопротивлялся воле наслежного собрания, но воздержалась. Она без слов пригубила вино. Никифор выпил залпом. Разбогатеев вновь взялся за бутылку.
    — Поднимаю чашу за то, чтобы Иосиф учился дальше!
    Не дожидаясь, пока сын переведет слова гостя, Токур опрокинул в рот вино. Уосук тихо передал, о чем говорит Разбогатеев.
    Никифор удивился.
    — Что такое? Еще учиться? Разве шести лет мало? Тойон купец, — повернулся он к Разбогатееву, — ты же сам сказал, что Уосук хорошо окончил школу. Зачем же ему еще учиться?
    — Пора ему и дома пожить, — окинула сына ласковым взглядом Елена.
    — У вашего сына большие способности. Нельзя их в землю зарывать.
    — А сколько еще учиться?
    — Самое малое шесть лет.
    — О, тойон купец, какая тогда нам польза от его учености? Мы, пожалуй, шести лет и не протянем. Помрем, — махнул рукой Токур.
    — Надо не только о себе думать, но и о сыне.
    — Может, ты и прав. Не к лицу мне спорить с тобой. А что, его и дальше казна кормить будет?
    — Нет.
    — Ну, тогда и разговора быть не может. Где он возьмет денег, чтобы жить в городе и платить за учебу?
    Токур вроде бы даже обрадовался, что казна больше не будет поддерживать его сына.
    Разбогатеев решил идти напролом.
    — Я выучу твоего сына. Отдай его мне!
    — Как отдай? — растерялся Никифор. — В услужение?
    — Нет. Я его усыновлю.
    Никифор уставился в богача.
    — Э-э... как это понимать? Значит, мой сын вроде станет твоим?
    — Ну да.
    — А какая мне от этого польза?
    — Ты прежде подумай о пользе сына. Он выучится, никогда не будет бедняком!
    — Он мне и самому нужен. Писарь не даром служит — за деньги. Его жалованье в хозяйстве лишним не будет.
    — Ну и сколько тех денег? Годовое жалованье писаря всего-навсего двадцать пять рублей. Как говорится, кот наплакал. У нищего и то больше в суме!
    — Для тебя, тойон купец, это, конечно, не деньги. А для нас, бедняков, двадцать пять рублей — целое богатство, — возразил Токур.
    — Но я же не собираюсь брать твоего сына даром. Я тебе заплачу, — внушительно сказал Разбогатеев.
    «Шутит, что ли, тойон? Неужели в самом деле хочет купить сына?» — соображал рыбак. Никогда он не слыхал, чтобы кто-то продавал своих детей. В найм отдавали сплошь и рядом, даже совсем маленьких и слабых. Отдавали за мешок муки, за полпуда масла, а то и даром — за прокормление. И разве это не было той же продажей? Однако ребенок считался при этом сыном своих родителей, хотя далеко не всегда можно было получить его назад.
    Интересно, сколько отвалит купец? У Никифора язык не поворачивался спросить. Он взглянул на Елену. Та сидела ни жива ни мертва. Ей хотелось кричать, выть, царапаться — любым способом отстоять сына. Но она не имела права голоса.
    — Я дам сейчас же пятигодичное жалованье писаря. Куплю тебе корову, две. Товару дам. Согласишься — станешь для меня не чужим человеком. Ну как?
    Вечная нужда приучила Токура не упускать любой возможности. Сколько горя пришлось ему, невезучему, хлебнуть! Сколько раз только община спасала его от голодной смерти! Сколько раз мечтал он о чуде, о богатстве! И вот удача сама плыла ему в руки. Единственное, что его удерживало, стыд: что скажут люди?
    — Зачем усыновлять? Бери его просто так и делай с ним что хочешь. Пусть будет твоим работником, — наконец сказал он.
    — Нет. Чужого ребенка учить не буду. Зачем? У меня своих двое.
    — Для чего же он тебе понадобился?
    — Это мое дело. Но повторяю: иначе, как на усыновление, я не согласен.
    — Ладно. Пусть будет по-твоему! — рубанул рукой по столу Токур.
    — Нет! Нет! Не отдам сына! Душегубы! — завопила Елена, бросаясь к сыну. — Я его родила, не ты! Он — кровь моя, жизнь моя, сердце мое!
    — Цыц! Замолчи, дура! Благодарить надо тойона купца за то, что он нашего парня усыновит. Пойми это своими рыбьими мозгами!
    — Передачу Иосифа оформим завтра по закону, — сказал Разбогатеев. — Согласен?
    — Да, да!
    — А мать, кажется, против? — лукаво усмехнулся купец.
    — Что с нее возьмешь! Недаром говорят, что ум женщины короче ее волос.
    — Волос долог, ум короток. Так и у нас говорят. Ну что ж, еще по маленькой?
    Кучер достал из ящика вторую бутылку.
    Супруги всю ночь не могли успокоиться. Елена поминутно всхлипывала и стонала. А Никифор больно толкал ее в бок и приглушенно, чтоб не разбудить важного гостя, зло шептал:
    — Не хнычь, дура! Радуйся, что так повезло. Не грудной же Уосук! Если любит нас, не забудет. А захочет уйти — ничем не удержишь!
    — Бесстыжий, бесстыжий! — убивалась Елена. — Родного сына продать. О боже мой, на чем разбогатеть вздумал!
    Ей казалось, что без сына для нее остановится солнце.
    Не спал и Уосук. Иногда ему хотелось тут же разбудить Разбогатеева и заявить, что никуда не поедет. Но в то же время он чувствовал: воспротивься родители его желанию учиться — сам уйдет, без всякого Разбогатеева.
    Утром все встали рано. У Елены глаза распухли от слез. На купца она не смотрела. А Никифор, наоборот, был бодр, весел и угодлив.
    Он сам вместо кучера принес с телеги Разбогатееву полотенце и мыло, сам поливал на руки купцу.
    — Ну что, осталось подписать договор? — спросил, вытираясь, Разбогатеев.
    — Верно, верно!
    — Далеко живет ваш князец? Как его фамилия?
    Пока Токур и кучер ездили за князцом, Разбогатеев составил соглашение, в котором говорилось:
                                                                     ДОГОВОР
    Нижеследующий составлен в том, что житель Салбанского наслега Никифор Токуров отдает своего пятнадцатилетнего сына Иосифа Никифорова Токурова на усыновление жителю города Внлюйска купцу первой гильдии Разбогатееву Николаю Алексеевичу.
    С 25 июня 1915 года Никифор Токуров теряет все родительские права на сына. Иосифу Токурову присваивается фамилия Токуров-Разбогатеев.
    За отказ от родительских прав Разбогатеев уплачивает Никифору Токурову 125 (сто двадцать пять) рублей ассигнациями, пять коров, трех лошадей и добровольно в течение пяти лет обязуется обеспечивать его по своему усмотрению одеждой, табаком и чаем.
    Составлено 25 июня 1915 года в Салбанском наслеге.
    Подписали: Токуров, Разбогатеев.
    Заверил действительность данного договора князь Салбанского наслега Иона Xахаров.
    Разодетый, несмотря на жару, в лисью шубу князец закоптил печать и приложил к документу.
    — Ох, говорило мне сердце, что от этого ученья добра не жди... Ох, горюшко-горе! Отняли у меня единственного сына, отобрали, ненасытные! — причитала Елена.
    Мужчины не обращали внимания на ее вопли. Они «обмывали» сделку.
    — Если твой сын станет мне настоящим помощником, я не ограничусь тем, что записано в договоре. Помогу тебе и впредь, — обещал подвыпивший купец.
    — Никому бы не отдал я своего сына, кроме тебя! — повторял Никифор.
    — Хорошее дело сделали, полезное, — подытожил Хахаров.
    Вошел кучер.
    — Ящик с провиантом отнести? — спросил он.
    — Нет. Пусть остается, — махнул рукой Разбогатеев. — Ну, Иосиф... пора.
    Елена по-русски не понимала ни слова, но догадалась, что пришла минута прощания.
    Уосук молча подошел к матери. Она лежала, заткнув рот подушкой, чтоб не закричать. Плечи ее мелко дрожали. Все помутилось в глазах Уосука. Он готов был броситься перед матерью на колени.
    — Прости меня, мама, — еле слышно сказал он. Елена как подкошенная упала у его ног.
    — Не уезжай! Не уезжай! Не слушай их!
    Никифор грубо схватил Уосука за руку и потащил из юрты.
    — Нечего, нечего! Тойон купец ждет.
    — Отец... — начал было Уосук.
    — Я тебе больше не отец. Вот чей ты сын! — Никифор указал на Разбогатеева, сидящего в повозке.

                                                                         Глава восьмая.
                                                                          Новая семья.
                                    «А Николай Алексеевич хороший человек. Душевный»
    Новая семья приняла Уосука враждебно. Жена Разбогатеева, казалось, его не замечала. Когда же он случайно оказывался у нее на пути, она брезгливо обходила приемыша, не глядя в его сторону. Не проявляли дружелюбия и сыновья купца, с которыми Уосук учился и которые не раз списывали у него домашние задания. Если хозяина не было в доме, Уосуку приходилось обедать в одиночестве. Хорошо еще, что по приказу Разбогатеева о питании Уосука заботилась не хозяйка, а служанка Варвара.
    Уосук ел досыта и спал на пуховиках. Ему предоставили прекрасную просторную комнату — кабинет Разбогатеева. У него появилась добротная одежда. И все-таки ему было плохо. Он был одинок в этом доме.
    Поначалу его единственным собеседником был купец. Разбогатеев старался уделять приемному сыну каждую свободную минуту. Ему не терпелось выяснить, что представляет собой его новое приобретение. Он нарочно поселил Уосука в своем кабинете, чтобы почаще видеть его.
    Уосук не выходил из комнаты целыми днями. Он тоскливо смотрел в окно, не зная, чем заняться. Во дворе стоял не большой мезонин. Уосук обратил внимание, что дверь его постоянно заперта. «Что там может быть? — думал он. — На склад не похоже». Однажды он спросил об этом Разбогатеева.
    — Ах да! — спохватился тот. Совсем забыл тебе показать. Пошли!
    По пути он подозвал Варвару и отделил от ее огромной связки ключ с замысловатой бородкой. В мезонине оказалась библиотека. Вдоль стен от пола до потолка высились полки, уставленные книгами. Уосук с жадностью кинулся к ним. Книги были подобраны беспорядочно, можно сказать, они не подбирались вовсе. Тем не менее среди них было немало ценных изданий. Отсвечивали золотом тиснения тома «Энциклопедического словаря», теснилось на верхних полках Собрание сочинений графа Толстого. Среди имен, значившихся на корешках, было мною таких, о которых Уосук даже не слыхал.
    — Для сынов своих собирал, — вздохнул Разбогатеев. — Думал, образованными людьми будут, как без книг? А они страницы вырывают, дорогие издания портят. Пришлось запереть.
    — А вы сами, Николай Алексеевич, читаете эти книги?
    — Рад бы, да некогда. Ну как, выбрал?
    — Ага.
    Разбогатеев с удивлением уставился на высокую стопку книг.
    — Когда ж ты их одолеешь?
    — Не знаю. Хотелось бы побыстрее!
    Он тут же засел за «Анну Каренину». Разбогатеев, несколько раз заглядывавший в свой кабинет, был поражен его сосредоточенностью: Уосук даже не поднимал головы на шаги купца. Утром, перед тем как уйти по делам, Николай Алексеевич еще раз зашел к Уосуку. Тот сладко спал. Разбогатеев поднял со стола книгу, она была заложена почти на середине.
    — Ты что, всю ночь читал? — спросил он днем.
    Уосук потупился.
    — Ночью читать вредно, — наставительно произнес Разбогатеев.
    Он поколебался мгновение и вынул из кармана ключ от библиотеки.
    — Держи! Можешь брать сколько захочешь. Только зрение не слишком насилуй! Ты мне нужен зорким.
    Уосук был на седьмом небе от счастья.
    С этой минуты у него нашлись новые собеседники — книги. Он читал запоем. Один купец был куда богаче книгами, чем все Вилюйское высшее начальное училище. Перед глазами Уосука проплывали города и страны, народы и века. Вместе с Карамзиным, автором «Записок русского путешественника», он побывал в Западной Европе, историк Ключевский познакомил его с жизнью Древней Руси. Он плакал над трагедиями Шекспира и хохотал взахлеб, читая «Сорочинскую ярмарку»... Особенно запомнился ему роман Мамина-Сибиряка «Приваловские миллионы». Он понял, как сколачивали свои состояния люди, подобные его приемному отцу...
    Однажды Разбогатеев принес две книги: «Капитал» Маркса и «Исследование о природе и причинах богатства народов» Адама Смита.
    — Прочти-ка вот эти штуки. Кажется, очень полезные книги для каждого, кто хочет стать коммерсантом. Говорят, — Разбогатеев понизил голос, — полиция охотится за этой книгой. — Он поднял «Капитал».— А почему — непонятно. По-моему, сугубо коммерческое сочинение. Да и цензурой разрешено — видишь. Разберись, если сможешь.
    Уосук добросовестно прочел несколько глав «Капитала», но ничего не понял. Так он и сказал Разбогатееву.
    — До меня тоже не дошло, — признался купец. Ну, ничего. Подучишься — постигнешь. Да, Иосиф, пора тебе это чтение кончать. Готовься к дальнейшей учебе. Первым же пароходом тебя, Николу и Капитона отправлю в Якутск. Давай-ка поговорим: в какое учебное заведение хотел бы ты поступить?
    Уосук не знал, что ответить.
    — Куда велите, туда и пойду, — тихо ответил он. — Вам виднее.
    Разбогатеев довольно улыбнулся.
    — Хорошо. Я хотел узнать твое желание, но раз ты полагаешься на меня... В Якутске ты мог бы учиться в учительской семинарии или реальном училище. Что выберешь — не мое дело. Для меня важно, чтобы ты получил среднее образование, чтобы имел право по окончании поступить в Московский коммерческий институт. Мне кажется, что из тебя может получиться коммерсант, Иосиф!
    Он возбужденно прошелся по комнате.
    — Ты вот, наверно, думаешь: зачем торгашу институт? Ошибаешься! Коммерция — дело тонкое. Дуболом в ней ничего не добьется. Так и будет дрожать над копейкой. А ведь коммерция — не стяжательство, не нажива. Она, если хочешь, двигатель прогресса! Вот вы историю учили, кажется. Маленько? Пусть так! Но вам должны были сказать, что человеческая жизнь лишь тогда стала осмысленной, когда люди стали обмениваться товаром. Сначала меняли товар на овцу... Об этом и Маркс пишет, это-то я усвоил, а потом выделился из прочего люда наш брат, купец, выдумал деньги и стал брать за них товар, а после товар опять же за деньги отдавать. И пошла, брат, писать губерния! До сих пор пишет. Из города в город, из страны в страну товар идет. А сопровождает его купец. А товар-то разный: и чай, и табак, и книга... Продал я кусок мыла в Салбанском наслеге — глядишь, целая семья чище стала. Эх, не смог я сам постичь великую грамоту коммерции. Вроде могуч, а другие дорогу перебегают. В Якутске лавку держу. Пользы от нее на грош: Кушнарев да Коковин с Басовым покупателя отбивают...
    Уосук слушал купца как зачарованный. Он никогда не смотрел на торговлю с такой стороны. «Неужели когда-нибудь попаду в Москву?» — замер он от восторга.
    — Ну, так куда же? В семинарию? Гм... Конечно, для института лучше реальное. Но... Пожалуй, что ты и прав. Будь ты моим родным сыном — другое дело. А так... Случись что со мной — все под богом ходим! — что с тобой станется? Удостоверение же учителя — это, можно сказать, кусок хлеба в кармане. Ладно. Никола и Капитон в реальное пойдут. Надеюсь, ты поможешь им поступить и учиться. В Якутске для вас приготовлена квартира. Обеспечивать продуктами и прочим буду вас я. Только учитесь, не бейте баклуши. За тебя я, впрочем, не беспокоюсь, а вот мои... Ты следи за ними. Город полон соблазнов. Почаще пиши мне об их учебе и поведении, — закончил Разбогатеев.
    С этого дня начались приготовления к отъезду. Шились рубахи, штаны, куртки. Единственный портной Вилюйска, казалось, переселился в дом Разбогатеева вместе со всеми подмастерьями. Заготавливалось впрок мясо, коптилась рыба.
    И вот из Якутска пришел пароход «Соболь», зафрахтованный Разбогатеевым. В ночь перед отплытием Уосук не мог сомкнуть глаз. Он думал о матери. Пока он был в Вилюйске, ему казалось, что она где-то рядом, что он в любую минуту может вернуться к ней. Теперь же он уезжал за сотни верст, неизвестно, на сколько лет. Уосук смахнул слезы со щек.
    Осторожно скрипнула дверь. Уосук вздрогнул. В комнату бочком протиснулась Варвара.
    — Уосук, не спишь?
    — Нет.
    Варвара на цыпочках подошла к нему.
    — Ты завтра уезжаешь... Хочу спросить тебя: это правда, что отец продал тебя купцу?
    — Правда.
    — Ох, господи! Купчиха-то каждый день тойона пилит: зачем усыновил якутенка! А мне не верится. Неужто бывают на свете такие люди, как твой отец?
    Уосук удивился многословию служанки. Обычно она изъяснялась жестами и нечленораздельными звуками.
    — Варвара, почему ты никогда ни с кем не разговариваешь?
    — Поговоришь тут... С утра до вечера: подай, принеси... Сготовь, убери... Человеческого слова не услышишь. Эх, давно бы ушла куда глаза глядят, да некуда.
    — А Николай Алексеевич хороший человек. Душевный.
    — Ну да, добрый. Когда ему выгодно.
    — Что ты хочешь этим сказать? — Уосук приподнялся на локте.
    — А ничего. Поживешь — сам увидишь. Не слишком верь доброте богачей.
    — Николай Алексеевич сам из бедняков вышел.
    — Да ведь богатство человека меняет. Ох, как меняет... И Варвара так же бесшумно, как и появилась, исчезла.

                                                            Глава девятая.
                                                     Литературный кружок.
                          «Если хочешь быть настоящим человеком, стань учителем»
    Прошло много месяцев... Почти год прошел. Уосук заканчивал первый курс учительской семинарии. С утра до вечера просиживал он над учебниками то в семинарии, то в публичной библиотеке, то у себя дома.
    Разместились Разбогатеевы у вдовы коллежского асессора Марии Ильиничны Просвириной. После смерти мужа, чиновника из канцелярии вице-губернатора, Мария Ильинична жила бедно, на маленькую пенсию. Приезд сыновей Разбогатеева обрадовал ее: во-первых, купец не поскупился на обещания и задаток, во-вторых, у старухи наконец-то нашлось дело. От зари до зари хлопотала она теперь по хозяйству.
    Уосук нравился асессорше тихим нравом и усидчивостью. Не таковы были родные сыновья Разбогатеева...
    Для постояльцев Мария Ильинична отвела две комнаты: просторную, светлую, где помешались две кровати, и совсем маленькую, с единственным окном, выходящим во двор. Никола и Капитон расположились, естественно, в большей. Уосука обрадовало, что у него отдельная комната. Помня о вступительных экзаменах, он сразу засел за книги. Сыновья Разбогатеева в первый же вечер куда-то исчезли и вернулись пьяными. Уосук был поражен. Сам он никогда не брал в рот вина и даже думать не мог, что в их возрасте можно пить. Он попытался вразумить братьев, но Никола грубо оборвал его:
    — Ты еще будешь нас учить! Заткнись!
    — Вы провалитесь на экзаменах, — сдержанно сказал Уосук.
    — Не твое дело!
    Уосук пожал плечами. Назавтра Разбогатеевы снова ушли на гулянку. Больше Уосук к ним не подходил.
    Как и следовало ожидать, в реальное училище сыновья купца не попали. Чтобы не возвращаться домой, они отнесли документы в прогимназию — учебное заведение рангом ниже.
    Так и пошло: Уосук усердно занимался, а его «братья» лодырничали. Пили они обычно в других местах и свою компанию домой не приводили. Они опасались, что Уосук или Мария Ильинична напишут об их поведении отцу. У семинариста рука тянулась к перу, но его сдерживало то, что бездельники не были его родными братьями.  «Еще подумает купчиха, что я их оговариваю. Ну их! Лучше не связываться».
    Он знал, что в конце концов ему придется держать ответ за братьев перед Николаем Алексеевичем, но больше этого он боялся, что за сотни верст от Якутска кто-то назовет его интриганом и клеветником.
    «Ну, теперь ты убедился, кого взял в свой дом? Видишь, как он втирается к тебе в доверие, как клевещет на наших мальчиков? О, Николя, Николя!» — звенел в его ушах надрывный фальцет купчихи...
    В редкие свободные часы Уосук любил гулять по Якутску. Якутск по сравнению с Вилюйском был настоящим городом. Здесь жило более семи тысяч жителей. Над серым массивом деревянных зданий сверкали золотом купола девяти церквей. В центре возвышался четырехугольный Гостиный двор, похожий на крепость. В его каменном чреве размещалось множество лавчонок. На окраине, возле церкви Преображения, гудела деревянная «Кружала» — сооружение, напоминавшее Гостиный двор, только деревянное. Находились в нем в основном лавки мелких торгашей. Уосук любил заглядывать в эти шумные, суетливые места. Здесь можно было встретить приезжих со всей Якутской области, в том числе и вилюйчан; здесь кипели страсти, разыгрывались комические и трагические сценки; здесь Уосук пытался постигать азбуку коммерции, о которой некогда говорил Разбогатеев. Однако вскоре он заметил за собой, что его больше интересует не дух наживы, который витал над Гостиным двором и «Кружалой», а сама жизнь, осколком которой они были. Он видел, как неграмотного бедняка якута бессовестно обвешивал и обсчитывал приказчик, и готов был броситься на него с кулаками. Крестьянин в лохмотьях продавал несколько фунтов масла и Уосук понимал, какая большая нужда выгнала этого голодного на базар. На намять приходили родители...
    Друзей в семинарии у него не было. Парни победнее сторонились его, оттого что он считался сыном купца-миллионера, а сынков богачей Уосук сторонился сам. Главным другом, утешавшим его в тяжелые минуты, была публичная библиотека.
    Однажды незадолго до летних каникул Уосук, как обычно, шел в библиотеку. Вдруг на его плечо легла чья-то рука.
    Уосук удивленно оглянулся. Перед ним стоял улыбающийся юноша в форме семинариста. Уосук знал этого невысокого студента с тонким, одухотворенным лицом. Платон Слепцов заметно выделялся среди прочих учащихся семинарии умом и бьющей изнутри энергией, и Уосук давно заприметил его, но разговаривать им еще не приходилось.
    — Послушай, — сказал Платон по-якутски, беря Уосука под руку, — давно хочу задать тебе вопрос: почему у тебя двойная фамилия? Почему ты не просто Разбогатеев, а Токуров-Разбогатеев?
    — Потому что... — начал Уосук и осекся. Потом совладал с собой: — Видишь ли, моя настоящая фамилия — Токуров.
    — А каким образом прилипла к ней фамилия вилюйского купца?
    — Мои родители отдали меня купцу, а он усыновил.
    — Как это отдали? В батраки, что ли?
    — Нет. В сыновья.
    — Ничего не понимаю, — признался Платон.
    — Что ж тут понимать, — хмуро сказал Уосук. — Отдали, и все. За деньги и скот.
    — А ты сам как к этому относишься?
    — А как мне относиться? Я получил возможность учиться в семинарии. Если б не Разбогатеев. околевать бы мне в наслежных писарях!
    Уосук вкратце рассказал свою историю.
    — И все-таки не понимаю, — задумчиво произнес Платон, — откуда выискался этот добряк купец? Что ему от тебя надо?
    — Он хочет, чтобы я стал коммерсантом.
    — Вот оно что! Так, значит, в учителя не пойдешь?
    — Нет, наверно.
    — Обидно... Наш народ так темен. Так мало у нас учителей... А ты, оказывается, в семинарии — пустое место.
    — А что я могу поделать? Я собой не распоряжаюсь.
    — Надо самому выбирать свою судьбу.
    — Значит, обмануть человека, который вытащил из грязи, протянул руку помощи, когда я особенно нуждался в ней?
    — Эх, и каша у тебя в голове! Слушай, мы на старших курсах организовали литературный кружок. Мы его так называем, но занимаемся вообще-то не только литературой. Пойдешь к нам?
    Уосуку сразу представились сыновья Разбогатеева, возвращающиеся с «дружеской» выпивки.
    — Извини, я непьющий, — сухо сказал он.
    — Ну и чудак! — засмеялся Платон. — Да с чего ты взял, что я тебя пьянствовать зову? Мы если и пьем, так только чай. На большее у нас и денег-то нет. Собираются сплошь такие, как я, — ни кола ни двора. Впрочем, ты сын миллионера...
    — Я сын бедняка Токура.
    — Ну вот и хорошо. Так придешь? Уосук помедлил с ответом.
    — Когда и куда?
    — В восемь подойдешь к лавке «Коковин и Басов».
    Вечером Уосук тщательно отгладил брюки, почистил сапоги. Когда он натягивал крахмальную рубашку, в комнату заглянула Мария Ильинична.
    — Ты куда это в такой поздний час выряжаешься? — удивилась она: Уосук ни разу еще не покидал вечерами своей каморки
    — Помочь просил один приятель. Не понимает что-то в алгебре, — соврал Уосук и густо покраснел.
    — Ты ж смотри не задерживайся! Говорят, пошаливают!
    — Ничего! — засмеялся Уосук. — Никола с Капитошей каждый раз в полночь приходят, и то их никто еще не раздел!
    — Ты по их дороге не иди, — вздохнула старушка. — Они, если и набедокурят, — родные дети, своя кровь! Поворчит, поворчит отец и простит. А тебя...
    — Не беспокойтесь, Мария Ильинична! У меня своя голова на плечах!
    «Литературный кружок... — думал он по дороге. - Чем же они занимаются в этом кружке? Более подробно изучают словесность? Никандр Константинович, преподаватель словесности, как-то рассказывал, что в лицее тоже был кружок, который называли литературным. Пушкин, ясно, в том кружке читал друзьям стихи... Неужели и Платон с друзьями занимаются этим? Что же я буду делать в кружке? У меня совершенно нет тяги к сочинительству. Впрочем, — махнул он рукой, — послушать тоже интересно... А то сидишь как пень целыми днями над учебниками. Поговорить не с кем».
    В назначенном месте Платона не оказалось.
    «Что же это он: сам зовет и не приходит!»
    Он достал из кармана часы — подарок Разбогатеева, щелкнул крышкой.
    «Ругал Платона, а оказывается, он ни при чем. Еще полчаса!»
    В лавку Коковина и Басова Уосук заходить не стал. Ему не нравился тамошний приказчик — внешне угодливый, слащавый, а на самом деле хитрый и нечестный. Уосука он давно заприметил и, сколько бы ни было народу в лавке, кричал:
    — Вы, господин семинарист, пожалуйста, покиньте помещение! Ничего-с не покупаете, только разглядываете, торговле мешаете. Не люблю-с наблюдателей!
    Уосук пошел в Гостиный двор, стоявший неподалеку. Тут торговля шла полным ходом. В углу стояли три якута, осматривавшие только что купленную вещь — косу-литовку с серебряной полоской поперек. Сначала косу взял в руки старик с черным морщинистым лицом. Он приложил ее к уху, прислушиваясь к чему-то, затем достал из-под полы булатный якутский нож и провел по лезвию косы закаленным острием, высекая искры.
    — Хороша, — заключил он.
    Покупка перешла в руки неряшливо одетого парня. Из продравшихся торбасов его сыпалась сенная труха. Уперев косу концом в каменный пол, он резко надавил на нее. Коса со звоном распрямилась.
    — Замечательная коса! Она сделана не из простого железа. В нее подмешан мягкий, тягучий сплав!
    Третий якут, купивший косу, по виду тоже бедняк, сиял от счастья.
    Уосук подивился связной, умной речи неряшливо одетого молодого якута. «Видно, где-то учился», — подумал он. Но его внимание отвлекла другая сценка: стоявший у прилавка улусник собирался купить отрез, но не знал, как называлась материя. Русский приказчик, по-видимому, не понимал по-якутски, и продавец и покупатель не могли объясниться.
    Маны показуй! Сох, этот! Хас стоит? Наса дорогой. Ол? Тожа наса дорогой. Табак барый? Хас стоит? Э, тожа наса дорогой!
    [Вот это покажи! Нет, это! Сколько стоит? Слишком дорого. Это? Тоже слишком дорою. Табак ость? Сколько стоит? Э, тоже слишком дорого!]
    Уосук от души смеялся. Вдруг кто-то толкнул его в бок. Уосук, не успев рассердиться, понял — Платон.
    — Ты прямо не приемный, а родной сын купца. С таким увлечением смотришь на все это. — Платон обвел рукой лавку.
    Уосук не обиделся.
    — Интересно же!
    — Интересно? А мне всегда становится не по себе, когда вижу, как обманывают неграмотных бедняков.
    — Так уж и обманывают! Торговля — двигатель прогресса, — припомнил Уосук слова Разбогатеева.
    — Ладно, об этом мы еще поговорим. Пошли!
    Уосук едва поспевал за стремительным Платоном. Они быстро пересекли город и вышли на северную окраину. В путанице улочек и переулков Платон ориентировался так же легко, как в коридорах семинарии. Через двадцать минут юноши оказались в довольно просторном дворе, посреди которого стояла низенькая юрта с едва заметными окошками. Она живо напомнила Уосуку юрту его родителей.
    Платон рванул дверь. Уосук последовал за ним. В юрте сидели пять-шесть молодых якутов в форме семинаристов. Почти всех их Уосук знал: крепыш с улыбчивыми и в то же время строгими глазами — это Максим Аммосов, высокий юноша в очках — Исидор Иванов, родом из Верхневилюйска, можно сказать, земляк Уосука, поближе к столу — словоохотливый Миша Ксенофонтов... На столе — ни книги, ни тетради, ни вообще листка бумаги. «Как же они занимаются литературой?» — удивился Уосук.
    Хозяев юрты не было, но чувствовалось по всему, что они бедняки.
    Максим подвинул табуретку:
    — Садись, Иосиф! Так ведь тебя зовут?
    — Так.
    — Мы давно к тебе присматриваемся. Кажется, ты парень неглупый и честный. Учишься хорошо, на товарищей не фискалишь, даже помогаешь, если тебя попросят... А держишься особняком.
    — Я не привык в друзья набиваться, — сухо ответил Уосук.
    — Еще бы: сын миллионера! — воскликнул Ксенофонтов. Уосук неприязненно покосился на него.
    — Постой. Миша, — предостерегающе поднял руку Максим.— Зачем зря человека дразнить? Это правда, Иосиф, что родители продали тебя купцу Разбогатееву?
    — Правда.
    В юрте поднялся шум.
    — Это позор! — перекрыл прочие голоса звонкий голос Платона. — В наши дни торгуют людьми, как скотом! А ведь крепостное право отменено еще в 1861 году!
    — Родители родителями, а сам-то ты как к этому относишься, Иосиф?
    — Тебя же не грудным младенцем продали!
    — Как отношусь? Да, в общем-то, мало думаю об этом. По юрте прокатился гул возмущения.
    — Тихо, парни, тихо! — надрывался Максим. — Пусть объяснит свои слова.
    Наконец стало тише.
    — А что объяснять? — сказал Уосук. — Николай Алексеевич предложил мне учиться. Я об этом только и мечтал. Но Разбогатеев заявил, что у него нет средств учить чужого ребенка, что он выучит меня, если я соглашусь на усыновление. Что было делать? Я согласился. Николай Алексеевич справедливо считал, что, усыновляя меня, лишает моих родителей поддержки сына. Поэтому он дал за меня отцу компенсацию.
    — Послушайте только, как он рассуждает! Да неужели ты, чудак, не понимаешь, что вся эта купля-продажа унижает твое человеческое достоинство? «Компенсацию»!
    — Как бы там ни было, родители мои ничего не потеряли: я их помню и люблю, — упрямо твердил свое Уосук. — Сам я тоже оказался в выигрыше — учусь. А единственный человек, который от этого ничего не получил, — Николай Алексеевич. Я чувствую, вы его осуждаете, а я уважаю.
    — Стой, братцы, не шуми! А в самом деле, какая выгода купцу? Ну-ка, разберемся! — сверкнул глазами Платон.
    — Для чего он тебя учит?
    — Он готовит меня в коммерческий институт.
    — Все ясно! Он намерен эксплуатировать твой мозг.
    — Проще простого! Эксплуататор ничего не делает бескорыстно.
    — Вот так, Уосук! — заключил Аммосов. — Купцу, как видишь, двойная выгода: во-первых, ты со своими знаниями будешь служить ему, во-вторых, ты не будешь служить трудовому народу, который он обирает.
    — То есть как обирает? — возмутился Уосук. — Он купец, а не помещик! Коммерция же, если хотите...
    — Двигатель прогресса? — насмешливо отозвался Платон.
    — Это мы уже слышали. Не только от тебя. Ну что ж, разберемся, чем занимается твой «двигатель прогресса». Итак, он покупает чай в Китае и ситец в России — то есть там, где и то и другое дешево, — и везет в Якутию, где продает в десять раз дороже. Разницу он кладет в карман. Вот и вся его роль в прогрессе, — подвел итог Максим.
    — А дорожные расходы? — не сдавался Уосук.
    — Эх, друг, темный ты, как я вижу. Подумай сам: да зачем купец стал бы вообще заниматься торговлей, если бы постоянно оказывался без барыша? Конечно, какие-то деньги идут и на провоз товара. Но торговец стремится уменьшить и эти расходы: нанимать более дешевый транспорт, поменьше платить возчикам... В общем, как это делается, ты лучше расспроси своего приемного папу. А в коммерческий институт он отправит тебя, чтобы ты научился обирать бедноту с еще большим успехом, чем сам.
    Уосук опустил голову. Он чувствовал, что в словах Максима было много правды.
    — Так что же, по-вашему, — тихо сказал он, — я должен был отказаться и тем самым погубить себя?
    — Ну, так мы не говорим. Мы, собственно, тебя и не осуждаем. Не ты виноват, а вся обстановка в стране, вынуждающая бедняков продавать богатым и себя, и своих детей.
    — Главное, — добавил Платон, — чтобы ты никогда не забывал, чей ты родом. И перестань, ради бога, ошиваться у этих лавок! Если хочешь быть настоящим человеком, стань учителем. Просвещай народ, зови его к лучшей доле!
    — Ребята, чайку страсть как хочется! Кончай дискуссию! — заныл Миша.
    Все рассмеялись.
    — Хорошо. Чайку — и по домам. Расходиться по одному, — сказал Максим. Очевидно, он был старшим в этом кружке. — Приходи к нам, Иосиф, и в другой раз! Правда, собираемся мы не часто... Если хочешь, мы тебя позовем.
                                                                   Глава десятая.
                                                                         Клятва.
                                              «Как я жил раньше? Словно закрыв глаза»
    Через неделю Платон снова предложил Уосуку «поговорить о литературе». На этот раз он повел его совсем на другой конец города, но и там оказалась такая же бедная юрта. И снова о литературе не было сказано ни слова. Опять расспрашивали Уосука о нем самом, о его родителях, о купце, о сынках Разбогатеева. Уосук понимал, что ему все еще не доверяют, но не обижался. Он понял с первой встречи, что дело, которым они занимаются, далеко от изящной словесности. Все кружковцы казались ему замечательными. Он удивлялся их уму и осведомленности во многих вопросах, над которыми сам даже не задумывался. Чувствовалось, что они не ограничиваются тем, чему учат их в семинарии, пытаются понять жизнь во всей ее сложности. Уосук, конечно, не мог знать, что Платон Слепцов через каких-нибудь пять лет станет известнейшим якутским  поэтом Платоном Ойунским и вместе с Максимом Аммосовым встанет во главе нового государства — Якутской Автономной Республики, что и из других участников кружка вырастут по-настоящему большие люди.
    В тот вечер заговорились допоздна. Наутро Уосук долго не мог проснуться. Разбудила его хозяйка.
    — Вставай, дружок! — тормошила она. — Негоже спать так поздно. Занятия пропустишь.
    Уосук торопливо вскочил.
    — Неужто и ты загулял? — с тревогой спросила асессорша.
    — Что вы, Мария Ильинична! — улыбнулся Уосук. — У одного товарища сидел. Редкую книгу достали.
    — А я уж думала... Твои-то... братья, что ли... Опять в три пополуночи явились. Ох, господи! Нынче вновь уроки пропустят. Написал бы ты, дружок, Николаю Алексеевичу. А то как бы не досталось нам с тобой на орехи.
     — Напишу, пожалуй, — сказал Уосук, чтобы успокоить старуху. Познакомившись с кружковцами, он и думать забыл о сыновьях Разбогатеева.
    Сам купец время от времени присылал всем троим спокойные, почти равнодушные письма. Уосук сначала отвечал на них подробно, потом это занятие ему надоело. В последнее же время голова его была занята только кружком.
    В третий раз Платон вел его кружным путем и все время оглядывался.
    — Что это ты головой вертишь? — не выдержал наконец Уосук.
    — Смотрю, как бы «хвоста» не подцепить.
    — Какого хвоста?
    — Потом узнаешь.
    Уосук догадался, что Платон имеет в виду полицейских сыщиков.
    Они обогнули Талое озеро, прошли какими-то переулками и, как и раньше, выбрались к покосившейся юрте. Внутри оказались те же семинаристы. Они были сосредоточенны и суровы.
    — Садитесь, — махнул рукой вошедшим Максим. — Друзья, мне кажется, мы должны окончательно решить, примем Иосифа Токурова в кружок или нет. У кого есть вопросы к Токурову?
    — У меня, — встал Миша Ксеиофонтов. — Скажи, ты хочешь быть с нами?
    — Хочу.
    — Имей в виду, что мы изучаем совсем другую литературу, чем в семинарии. Тебя это не смущает? — нахмурил брови Платон.
    — Мне всегда было интересно узнать что-либо сверх программы, — улыбнулся Уосук.
    — За такой интерес ты можешь вместе с нами угодить за решетку. Понял?
    — Понял.
    — Кружок наш секретный. Цель его — вести борьбу против всех и всяческих угнетателей народа: чиновников, помещиков, толстосумов, в том числе купцов. К этому ты готов?
    — Готов.
    — И ты не дрогнешь? Не струсишь? Не выдашь?
    — Нет.
    — В таком случае ты должен дать клятву.
    «Нет... Они не шутят, — думал Уосук, испытующе глядя на юношей. — А почему Максим так подчеркнул: в том числе и купцов? Намекает на Разбогатеева? Да, видимо, так. Не знают они Николая Алексеевича. Он не такой, с ним бороться не надо. А с другими... готов драться до последнего».
    — Согласен ли ты дать клятву?
    — Согласен.
    — Нет! Не верю! — вдруг воскликнул Ксенофонтов. Нельзя верить таким, как он! Продавшийся сам, может продать и других!
    Уосук вздрогнул, словно его огрели плетью.
    — Зачем обижаешь товарища? — спокойно сказал Аммосов. — Он тут ни при чем. Его обманул матерый хищник, пронырливый и хитрый купец. Мы уже говорили об этом, Миша! За Иосифа ручается Платон. Он же и примет клятву.
    — Как потомок шамана и сам олонхосут [исполнитель олонхо (якутского героического эпоса)], призываю Иосифа, сына Никифора, поклясться старинной якутской клятвой, сидя на конском черепе! — торжественно и страшновато сказал Платон.
    Он достал из-под нар заранее приготовленный череп, блеснувший пожелтевшей костью. Положив его на плетеный стул, он усадил Уосука верхом на череп. Стул стоял вплотную к очагу, и Уосук чувствовал затылком дыхание огня. Платон отрезал ножом три пряди волос с висков и темени Уосука и, шепнув какие-то слова, бросил в пламя.
    — Ты клянешься не только нам. Ты клянешься священному огню, — сурово сказал он.
    Уосук кивнул головой.
    — Повторяй за мной, не пропуская ни единого слова.
    Платон опустил правую руку на темя Уосука и глухим, но отчетливым голосом начал:
                                                      Приношу я клятву священную
                                                      У огня моего великого,
                                                      Освещающего, согревающего.
                                                      От напастей оберегающего!
                                                      Клянусь родным своим очагом.
                                                      Что не дрогну перед врагом.
                                                      Скорее вырвут мой язык,
                                                      Чем из груди моей вырвут крик.
                                                      Все, что услышу, узнаю — скрою.
                                                      В сердце своем навеки зарою!
                                                      Ни бумаге, ни человеку.
                                                      Ни намеренно, ни случайно
                                                      Вовеки
                                                      Не доверю я нашу тайну.
                                                      Огонь священный, совесть моя.
                                                      Испепели мою душу.
                                                      Если когда-нибудь я
                                                      Клятву эту нарушу!
    Кончено, — добавил он обычным голосом. — Теперь ты, Иосиф, — член нашего кружка.
    Все поздравили Уосука.
    — Садись, ребята, — сказал Максим. — Перейдем к нашим занятиям.
    «Вот оно, начинается», — подумал Уосук. Церемония клятвы и взволновала, и позабавила его. Зачем клясться? Ему и без того никогда бы в голову не пришло выдать друзей.
    Максим снял с вешалки свой пиджак, отпорол подкладку и извлек сложенную во много раз пожелтевшую газету.
    — Эта газета — орган большевистской фракции РСДРП. Называется она «Трудовая правда». — Максим разгладил газету ладонью. — Печатается и распространяется нелегально. Мне достался номер, вышедший в июле 1914 года.
    — Откуда? — с удивлением спросил Уосук.
    — Орел в когтях принес, — улыбнулся Максим.
    Уосук прикусил язык. А он-то думал, что парни шутят, пугая его какими-то врагами. Теперь он почувствовал ко всем этим ребятам невольное уважение. Конечно, и во взрослом деле они оставались мальчишками, но дело-то было серьезным! «Хорошо, что я с ними», — подумал Уосук.
    — А что такое РСДРП? — сорвалось у него с языка.
    — Российская социал-демократическая рабочая партия, — растолковал Максим. — Состоит из двух фракций: большевиков и меньшевиков.
    — А кто такие... — начал было Уосук и осекся, увидев, что кружковцы с осуждением смотрят на него. «Наверное, это самые простые вещи, а я их не знаю, — огорчился Уосук. — Столько книг прочел, а зря... Надо повнимательнее слушать, что они говорят».
    Аммосов прочел статью из газеты.
    — Как видите, еще в довоенный месяц большевики выступали против войны. И что же мы видим? Война действительно началась и принесла народам неизмеримый вред.
    — А богачи рады! — отозвался Ксенофонтов. — Взять хотя бы купца Никифорова, сына Монеттаха. Нажился на военных поставках, завел торговлю с Китаем, Японией!
    — Волостные воинские начальники составляют списки молодых парней — русских крестьян, татар. Летом, видимо, на войну отправят, — тихо сказал Исидор.
    — Это что! Говорят, и до якутов добрались. Никогда не брали в армию, а теперь будут!
    — Его величеству потребовалось пушечное мясо, — с горькой иронией произнес Максим. — Когда-то цари клятвенно обещали не брать якутов в войско как малочисленный народ. Да долго ли царю нарушить клятву! Разогнал же он Государственную думу, право на которую народ завоевал революцией 1905 года!
    — Парни! А у меня по этому поводу кое-что есть. Пальчики оближешь.
    Платон достал какой-то листок:
    «Монарх и либералы. Монарх находит конституцию ужасно горькой.
    — Но позвольте, — говорят ему либералы, — это лекарство, оно освободит вас от вечного озноба, сопровождаемого сильнейшим расстройством желудка, которым вы страдаете уже два года, если не больше.
    — Горько! — стонет монарх.
    — Проглотите, проглотите, ваше величество, иначе ваша болезнь обострится и вам придется подвергнуться неприятному хирургическому лечению, освободившему от страданий и колебаний Карла I и Людовика XVI; мы, гомеопаты, хотим только, чтобы вы проглотили несколько крупинок горьких, но целебных, а за нами наступает хирург, слышите его неумолимые шаги?» Здорово?
    — Здорово! Очень остроумно! — раздались голоса.
    Уосук мало что понял из прокламации, но он хорошо помнил, что Карла I и Людовика XVI, английского и французского королей, обезглавила революция. Значит, хирург... это... революция?
    — А вот это никак не могу понять, — огорченно сказал Платон.
    Он показал кружковцам карикатуру. Под ней стояла подпись: «Как мыши кота хоронили». Рисунок пошел из рук в руки.
    — Помнится, в связи со смертью Петра Великого такую карикатуру рисовали, — сказал Уосук.
    — Ту я знаю! А эта совсем другая. Все персонажи в современных костюмах. И почему-то распространяется тайно.
    — Эх, показать бы какому-нибудь ссыльному! Они-то знают, — вздохнул Максим.
    — Я почти каждый день вижу в публичке одного ссыльного. Дайте мне карикатуру, я ему покажу, — предложил Уосук.
    — А кто он? Как его зовут?
    — Не знаю.
    — Ссыльные разные есть. Эсеры, большевики, меньшевики... Можешь и на такого нарваться, что тут же тебя в полицию потянет. Эх, найти бы большевика, чтоб поучил нас! — мечтательно произнес Максим.
    — А чем мы рискуем? Спрошу, и все. Если окажется не тот, кто надо, повернусь да и пойду. Что он сделает мне? Я сын купца Разбогатеева, — улыбнулся Уосук.
    — Ладно! Держи карикатуру, сын купца Разбогатеева. — Платон протянул рисунок.
    Возвращались они вдвоем.
    Потонувший в сумраке город спокойно дремал. Навстречу иногда попадались влюбленные парочки, не обращавшие на юношей внимания.
    — Слушай, — понизил голос Уосук, — вы со всех клятву брали?
    Платон засмеялся:
    — Нет, конечно. Это Миша настоял. «Хоть и приемный, а сын миллионера все-таки, говорит. Надо с него клятву взять, чтоб молчал».
    — А ты... веришь мне?
    — Верю. Какой же ты сын миллионера? Он помолчал.
    — Смотри, с этим ссыльным... поосторожней!
    Платон исчез в переулке. «Как много узнал я сегодня, — думал Уосук. — Стал членом подпольного кружка и даже получил задание. Как жил я раньше? Словно закрыв глаза. Во тьме. Теперь глаза мои открылись, я шагнул из тьмы на свет. На свет...»
                                                                Глава одиннадцатая.
                                                                    Первое  задание.
                                                   «От большевиков у нас секретов нет»
    На другой день Уосук отправился в публичную библиотеку на полчаса раньше обычного. Он взял первую попавшуюся книгу и сел у окна, с нетерпением ожидая ссыльного. Наконец тот вошел — как всегда, в украинской косоворотке, черных суконных брюках и черных ботинках.
    «Нельзя терять времени», — подумал Уосук. Делая вид, что перелистывает книгу, он вложил в нее карикатуру и двинулся к ссыльному.
    — Сударь... — довольно уверенно начал он, но быстро смутился. — Я... хотел спросить вас...
    Ссыльный поправил пенсне.
    — Спросить? О чем же?
    Уосук молча протянул книгу.
    — Что здесь?
    — Я нашел в книге листок...
    — Вот этот? — Лицо ссыльного посуровело. — И что же?
    — Я не понимаю, что на нем изображено. Может, объясните...
    — Так-так...
    Ссыльный побарабанил пальцами по столу.
    — Вы действительно обнаружили рисунок в книге?
    — Да. То есть нет... Меня попросили товарищи.
    — Ага. Оказывается, еще и товарищи есть. А почему вы обратились именно ко мне?
    — Я часто вижу вас в библиотеке. Мне кажется, вы знаете...
    Ссыльный на мгновение задумался.
    — Ну что ж, давайте знакомиться. Губельман. А вас как?
    — Иосиф... Токуров-Разбогатеев.
    — Так вот, милейший Иосиф. Вы любите природу родного края?
    Уосуку вопрос показался не ко времени, но он ответил:
    — Очень люблю. В Вилюйске у меня был учитель, страстный краевед, Петр Хрисанфович Староватое. Он внушил мне эту любовь.
    — Слыхал о Староватове. Прекрасно! В таком случае пошли ко мне. Я вам кое-что покажу.
    Уосук догадался, что ссыльный не хочет говорить о карикатуре при лишних людях. Через несколько минут они оказались в помещении, похожем на музей. Стены его были увешаны множеством гербариев, на столах разложены камни. Хозяин с увлечением стал показывать Уосуку коллекции. Увидев, что юноша невнимателен, ссыльный развел руки.
    — Ну что ж, перейдем к карикатуре. Итак, зачем вы ее принесли?
    — Мы ничего из нее не поняли и просим вас помочь разобраться.
    — Кто это «мы»?
    — Есть у нас кружок семинаристов. Изучаем литературу...
    — Сколько вас?
    — Немного, — уклончиво ответил Уосук.
    — Гм... Какой скрытный молодой человек! Так вот: я согласен пояснить вам смысл этого рисунка, но при условии, что вы введете меня в свой кружок.
    Уосук оторопел. Он не знал, что сказать. Кружок-то секретный! Сам клятву давал... Губельман понял его состояние.
    — Я не требую немедленного ответа. Посоветуйтесь с товарищами.
    К удивлению Уосука, его сообщение о разговоре со ссыльным вызвало в кружке бурю восторгов.
    — Я давно мечтал как-нибудь познакомиться с ним, — сказал Максим.
    — Проси, проси его! Пусть приходит!
    — Но ведь кружок секретный? — удивился Уосук.
    — От большевиков у нас секретов нет, — веско сказал Платон.
    В воскресенье библиотека открывалась в два часа дня. Уосук не стал ждать и направился прямо в «музей». По пути он поймал какую-то бабочку и приколол ее булавкой к куску картона.
    — Да-да, — отозвался на стук хозяин. — Ах, это вы? Что это у вас?
    Уосук подал свой трофей. Глаза Губельмана радостно засияли.
    — Подумать только — аполлон! А я уж думал, что этот вид здесь не обитает.
    — А сколько всего на свете бабочек?
    — Недавно вышла книга Кузнецова. Он пишет, что в мире существует 90 тысяч видов чешуекрылых, сиречь мотыльков. Из них в России — 12 тысяч. А в Якутии сколько, по-вашему? Это, друг мой, неизвестно.
    Уосуку все больше нравился ссыльный. Он находил в Губельмане сходство со своим любимым учителем — Староватовым.
    — Вы, я вижу, бабочками не интересуетесь. А зря! Бабочки — часть природы, и притом прекрасная ее часть.
    — Сегодня вечером у нас заседание кружка. Вы посетите нас? — быстро заговорил Уосук, опасаясь, что в комнату могут войти.
    Губельман внимательно взглянул на него.
    — Посещу.
    — Тогда я зайду за вами.
    Губельман поздоровался с кружковцами — с каждым отдельно, за руку, обвел всех пристальным взором.
    — Ваш товарищ Иосиф попросил меня рассказать вам о карикатуре, которую... обнаружил в библиотечной книге. Где она? Ага, спасибо. Ну что же, друзья, я хорошо знаю этот рисунок. Он посвящен тому периоду, когда Российская социал-демократическая рабочая партия раскололась и власть в ней временно захватили меньшевики. Таковые, надеюсь, вам известны? Они-то и стали объектом карикатуриста. Вот эта крупная мышь, которая «хоронит» большевизм, — главарь меньшевиков Мартов. Остальные мыши — тоже меньшевики. Как видите, мыши страшно рады, что «кот» умер. Однако большевизм оказался куда более живуч, чем они думали...
    — А вы точно большевик? — спросил кто-то.
    Губельман развел руками.
    — За сие и сослан.
    — А кто еще из большевиков сослан в Якутию?
    — Немало. Ну вот, скажем, Григорий Иванович Петровский, депутат Государственной думы от рабочей курии. В Покровске отбывает ссылку Орджоникидзе. Есть и другие товарищи. Все мы — ленинцы.
    — А видали вы... Ульянова-Ленина?
    — Приходилось.
    — Как? Где?
    — Об этом я расскажу вам попозже. А теперь позвольте узнать, чем вы занимаетесь в кружке?
    — Мы изучаем разную литературу, в том числе и запрещенную,— охотно начал Максим. — Только многого не понимаем. Вот недавно попалась нам брошюра, революционная вроде, и лозунг на ней красивый: «В борьбе обретешь ты право свое». Читали-читали...
    — Где она?
    Платон подал Губельману потрепанную книжонку.
    — Это, друзья мои, программа эсеров.
    — Эсеров? Вот черт!
    — Мы хотим лучше знать жизнь и бороться за то, чтобы она стала лучше, — тихо произнес Платон.
    — Товарищ Губельман! — с надеждой сказал Максим.— У нас к вам большая просьба: не могли бы вы руководить нашим кружком?
    Все затаили дыхание.
    — Гм... — сощурился Губельман. — А ведь вами руководить небезопасно! Изучаете программы запрещенных партий... Вот если бы вы занялись исследованием родного края, его природных богатств, тогда, пожалуй...
    — Краеведение! — разочарованно вздохнул кто-то.
    — Вы считаете такое занятие недостойным? А вот подумайте, подумайте! Потом скажете мне... через Иосифа. Я вас увижу, Иосиф?
    — Обязательно! — откликнулся Уосук.
    — Да, вот что еще. Хорошо бы вам забыть мою фамилию, чтоб не упомянуть ее случайно при посторонних.
    — Как это?
    — Зовите меня за глаза Ярославским Емельяном Михайловичем. Годится? Это моя партийная кличка.
    Он попрощался с кружковцами.
    — Провожать не надо!
    И Ярославский тут же исчез.
    — А еще большевик! — бросил Ксенофонтов. — Собственной тени боится! Мотыльками да камешками занялся.
    — Не болтай зря, — резко возразил Платон. — Не знаешь разве, что все ссыльные под надзором полиции?
     — По-моему, парни. Ярославский совершенно прав,— сказал Максим. — Нам же самим несдобровать, если семинарское начальство что-либо заподозрит.
    — Вот именно. Если полиция увидит, что Ярославский с нами камешки собирает да мотыльков ловит, придираться не будет. А захочешь узнать что-либо серьезное бабочки не помешают.
    Все уставились на Уосука.
    — Вот черт! — восхитился Платон. — Молчит-молчит, а потом как скажет!

                                                              Глава двенадцатая.
                                                      Поездка на остров Хатыстах.
                                                    «Близок час революции, друзья»
    Первый день каникул Ярославский предложил кружковцам провести за городом.
— Захватим папки для гербария, что-нибудь пожевать — и на острова. Понаблюдаем природу, поговорим. А?
    Уосук толкнул Платона локтем: «Вот видишь!» Платон понимающе кивнул головой.
    Утром назначенного дня Уосук встал с восходом солнца. Он быстро умылся и шмыгнул в кухню перекусить. Там его и застала Мария Ильинична.
    — Что так рано? Как будто и не каникулы, — удивилась она.
    — Договорился с приятелями на острова. Гербарий собирать.
    — Сказал бы вчера — приготовила бы чего-нибудь. А так придется тебе одним хлебом обедать.
    Хозяйка, ворча, принялась заворачивать провизию.
    Вскоре Уосук был уже у магазина Кушнарева. Внизу, в протоке, покачивалась на волнах большая лодка Емельяна Михайловича, купленная им для музея. Возле нее стояли Аммосов и Слепцов. Уосук бегом спустился к ним.
    — Кажется, мы самые нетерпеливые, — засмеялся Максим, пожимая ему руку.
    Обычно в протоке стояло множество лодок, привязанных цепями к деревянному причалу. В это утро их почти не было: истосковавшиеся за зиму по природе горожане уплыли на острова еще накануне.
    Через полчаса все кружковцы были в сборе. Ровно в семь на берегу появился и Ярославский, в белом летнем костюме, с ящиком в руках.
    — Это для гербария, — пояснил он.
    Четверо семинаристов сели на весла, Ярославский ухватился за руль.
    — Куда грести? — крикнул Максим. Руки его до хруста сжимали рукоятку весла, лицо сияло.
    — По обстоятельствам, — усмехнулся Ярославский.
    — Где рыбаков поменьше! — догадался Платон.
    Дружно ударили весла. Гребцы оказались отменные: каждый сызмальства рыбачил. Вскоре далеко позади остался остров Хатыстах, дымящийся от множества костров. Вырулив к другому острову, наши друзья убедились, что и он занят.
    — На стрежень! — скомандовал Ярославский.
    Течение мощно подхватило лодку. Ребята притихли, ошеломленные силой и красотой Лены. Емельян Михайлович зорко смотрел вперед поверх их голов.
    — Дружно взяли! — подмигнул он.
    Через мгновение лодка ткнулась в песок.
     — Да это Харыялах! — разочарованно воскликнул Исидор Иванов. — Тут же ничего, по сути, нет! Сюда и не забирается никто!
    — Вот именно, — сказал Уосук, сдвигая Исидору картуз на глаза.
    — Тихо! — поднял руку Максим. — Что дальше делать будем?
    — Часика два посвятим гербарию. Меня давно интересовал этот остров, — сказал Ярославский. — Он какой-то необычный. Здесь растительность беднее, чем на других островах, и совсем другая.
    — А мы думали, гербарий для вида... — уныло протянул Ксенофонтов.
    — Вот как! И все так думали?
    — Все, — признался Уосук.
    — Значит, вы считаете необязательным изучать свой край? Нет, друзья. Тот, кто хочет преобразить свою страну, должен всесторонне знать ее — и историю, и культуру, и природные богатства. К тому же Якутия так плохо изучена! Кому, как не вам, молодым, пытливым людям, взять на себя это дело?
     Кружковцы рассыпались по острову. Добыча оказалась небогатой, но Ярославский радовался каждой находке:
    — Этого в моей коллекции нет... И этого... — И добавлял, сверкая очками: — Музей у нас будет что надо! Европа позавидует!
    Когда все порядком устали, Ярославский вскинул руки:
    — Все! Завтракать!
    Запылал костер, зазвенел крышкой большой медный чайник. Кружковцы со смехом расположились на зеленой травке. Кое-кто успел искупаться.
    Ну вот, теперь у нас действительно кружок: сидим-то кругом, — пошутил Ярославский.
    — Вокруг еды!
    — Полная коммуна!
    Последняя фраза относилась к тому, что кружковцы сложили вместе все свои припасы.
    — А вы слыхали о «романовской коммуне»?
    — Нет...
    — Ничего...
    — Расскажите! — послышались голоса.
    — Одни называют это событие «романовской коммуной», другие — «романовским протестом». Случилось оно в нашем городе в феврале 1904 года. Незадолго до того в Якутск из Иркутска прибыло несколько партий политссыльных. Слух об этом распространился среди революционеров, отбывавших ссылку в якутских улусах. Многие из них самовольно покидали места, отведенные им для пребывания, и отправлялись в Якутск, чтобы встретиться со вновь прибывшими товарищами — услышать новости, поделиться мыслями. А те, в свою очередь, расспрашивали «старожилов» об условиях якутской ссылки. Условия же эти были очень жесткими. Накануне революции царизм особенно злобно расправлялся со своими политическими противниками. Новыми циркулярами генерал-губернатора политссыльным запрещалось покидать пределы сел, на проживание в которых они были осуждены. Застав политссыльного в десяти верстах от места ссылки, полиция могла загнать его в другое, более глухое место с продлением срока ссылки. Вновь прибывшие ссыльные, среди которых оказалось несколько больных, были возмущены этими порядками. Они решили протестовать, но как?.. После долгих раздумий пришли к следующему: запереться в доме якута Романова на Поротовской улице и не выходить из него до тех пор, пока генерал-губернатор не отменит свои чудовищные циркуляры. Ссыльные запаслись хлебом, мясом, маслом, мороженым молоком и дровами, забили окна и двери толстыми досками, вырыли вдоль стен блиндажи. Предвидя, что полиция может пустить в ход оружие, ссыльные добыли несколько пистолетов и дробовиков, более десятка топоров, кинжалов и якутских охотничьих ножей. Было их пятьдесят шесть человек...
    18 февраля они послали местного жителя с пакетом на имя вице-губернатора. Требования их сводились к следующему: «Разрешить ссыльным свободу передвижения в пределах Якутской области, переписку и свидания; учитывая суровые морозы и дороговизну теплой одежды в Якутии, обеспечить их таковой». Заканчивалась петиция словами о том, что, вплоть до удовлетворения их требований, ссыльные считают себя вне распоряжений местных властей и, водрузив над домом Романова красный флаг, организуют свободную коммуну. Ответ на петицию был таков: если ссыльные в течение дня не разойдутся «по местам причисления», то к ним будут приняты строгие меры.
    Над домом Романова взвился флаг — ссыльные заняли оборону. Днем и ночью коммунары ожидали нападения, но полиция почему-то медлила. Лишь 21 февраля вокруг коммуны была расставлена сторожевая цепь. Ссыльного Никифорова, который от имени коммунаров пытался послать телеграмму министру внутренних дел, арестовали...
    Рассказывая, Ярославский внимательно поглядывал на слушателей. Уосук, как всегда, сосредоточенно смотрел прямо перед собой, Исидор машинально трепал ветку белотала. У Миши оживленно блестели глаза. Платон лежал на боку и глядел в землю. Казалось, что он и не слушает, а думает о чем-то своем. Обнаженный до пояса Максим, загорелый, словно вылитый из бронзы, время от времени вскидывал голову, присматриваясь к огромной грозовой туче, подымавшейся на западе. Все вокруг—и кусты, и трава, и воды Лены, и застывший над водой воздух — напряженно ждало. С другого конца острова доносился сдавленный плач птицы.
    — До 27 февраля против «романовцев» полиция не предпринимала ничего. Над коммуной по-прежнему развевался красный флаг. Власти, по-видимому, считали, что у ссыльных вскоре иссякнут запасы продовольствия, и они сдадутся. Но вот к дому подошел полицмейстер и крикнул: «Требую разойтись. В противном случае применим силу!» Ссыльные ответили отказом. Оцепление усилило бдительность. Однако двое ссыльных, оставшихся за пределами коммуны, наняли пару лошадей, погрузили на сани десять пудов хлеба и других продуктов, привязали к дуге колокольчики и среди бела дня проскочили через полицейскую цепь к коммунарам. Полицейские приняли их за почту... Понимая, что осажденные могут держаться долго, вице-губернатор приказал открыть огонь. Был убит один коммунар, несколько ранено. 7 марта, в восемь часов утра, после восемнадцатидневной осады, коммунары сдались, — закончил свой рассказ Ярославский.
    Уосук вздохнул. Перед его мысленным взором трепетал на ветру красный флаг, чернели силуэты полицейских, светились внутренним огнем лица коммунаров. «Эх, если б я был там... — сбивчиво думал он. — Обязательно уничтожил бы мерзавца полицмейстера. Пусть бы и меня потом. Ничего».
    — Когда же кончится мука народа! — с болью в голосе воскликнул Платон.
    — Это время мы в силах приблизить, — тихо промолвил Ярославский.
    — Как? Научите нас!
    — Близок час революции, друзья. Народ обессилел от гнета и войны. Свобода подымет свой флаг там, в России, но она придет и сюда. И в Якутии зреют силы, способные изменить жизнь. Вы встанете во главе этих сил.
    — Мы ничего не знаем. Ничего!
     — Ссыльные большевики помогут вам. Руководить кружком будем я, Григорий Иванович Петровский и Серго Орджоникидзе. Орджоникидзе в Покровске, но он работает фельдшером и имеет право ездить в Якутск за лекарствами.
    — Ура! — сорвал с головы кепку Максим.
    — Надо переименовать кружок. — рассудительно сказал Уосук. — Ну что это такое — литературный?
    — А как вы хотите?
    — Н-не знаю...
    — Хорошо. Назовем свой кружок «Юный социал-демократ». Согласны?
    — Конечно! — выдохнул Платон.
    — Только учтите: новое название — лишь для нас. Для всех остальных кружок остается «литературным». Ясно?
    — Ясно! — улыбнулся Максим.
    Черная туча от края до края заволокла небо. Где-то далеко рокотал гром. Над западными взгорьями блистали молнии.
    — Пора в город, — промолвил Ярославский. — Как бы не застала нас гроза.
    — Пусть! Не страшно! — откликнулся Платон. Ребята сели в лодку и налегли на весла.
    — Смело, братья! Ветром полный
         Парус мой направил я, — запел Платон.
    Ветер срывал гребешки волн и швырял их в лица разгоряченных парней. Уосук подхватил песню. Мокрые волосы облепили лоб, речная вода лилась за воротник. Ничего этого он не замечал. Он пел не только голосом — пела его душа.
                                                                     Глава тринадцатая.
                                                                      Летом   1916 года.
                                                   «Ты теперь — моя единственная опора»
    Летом 1916 года грянула засуха. По бескрайней якутской тайге поползли пожары. То там, то сям загорались они сами по себе и не гасли месяцами. В воздухе нестерпимо пахло гарью. Дым от пожаров окутывал небо, мутно-желтое солнце едва пробивалось к земле. Почернела трава на лугах, скорчились листья берез. За долгие недели — ни капли дождя. На глазах съеживались озера.
    День ото дня дорожали продукты. Спекулянты вздували цены, пряча товар. Улусннка, приехавшего на базар с маслом, сразу окружала толпа. Доставалось оно, конечно, тем, кто побогаче... На всем лежала печать войны, гремевшей за много тысяч верст. Казалось, ей не будет конца. Она пожирала все больше новобранцев... С полей сражений возвращались лишь безрукие и безногие калеки. Государева казна выдавала инвалидам воины пенсию — три рубля в месяц. Этих денег хватало на три дня. А как быть дальше?..
    Так на улицах Якутска появились нищие в солдатских мундирах. На перекрестках, у Гостиного двора и Кружалы они протягивали к прохожим фуражки с кокардой:
    — Подайте христа ради...
    Прохожие, бросив жалкую мелочь в фуражки, останавливались, чтобы спросить:
    — Война-то скоро кончится? Кто победит, служивый?
    И увечный докладывал:
    — Царица немка у нас, не слыхал разве... Все секреты воинские неприятелю выдает. Вот и посуди, кто кого одолеет...
    Подобные «пророчества» молниеносно распространялись по городу, как в лесах пожары.
    В середине лета в Якутск прибыл купец Разбогатеев.
    Приехал он под вечер, но многое успел: заглянул в учительскую семинарию, где никого из начальства не застал, но зато поговорил об Уосуке с гардеробщиком, на диво осведомленным о семинаристах для своей скромной должности. Затем Разбогатеев направился в собственную лавку.
    — Как торговля? — вперил он немигающий взгляд в приказчика, ошарашенного нежданным прибытием хозяина.
    — Торговля ничего, только...
    — Что «только»? Хочешь сказать, вся выручка на моих шалопаев уходит? Ну-ка, дай реестр.
    Приказчик выхватил из стола объемистую конторскую книгу.
    — Так-так... Многонько... — нахмурился Разбогатеев, перелистывая ее. — Добро бы все это на пользу шло... Ты что же, паря? Соплякам вино отпускаешь, да еще целыми ящиками?
    — Попробуй не отпустить, Николай Алексеевич. Такого наслушаешься...
    — Ладно, проверю. Они что же, втроем вино берут? Приказчик замялся.
    — Говори!
    — Не во гнев будь сказано, хозяин... а только якутенка твоего я и не вижу почти.
    — Так я и думал.
    Разбогатеев с силой захлопнул книгу и направился к дому Просвириной. Застал он лишь Уосука, читавшего книгу, да хозяйку. Старуха бросилась готовить ужин, а Разбогатеев устало опустился на стул напротив Уосука. Уосук испытывал смущение: в последние дни он совсем забыл о своем покровителе и перестал писать ему.
    — Как учеба? — спросил Разбогатеев, положив на руку юноши свою тяжелую кисть.
    — Хорошо.
    — Верю. А как братья?
    — Точно не знаю... — пробормотал Уосук, хотя знал совершенно точно, что Никола и Капитон не ходили в прогимназию уже несколько месяцев.
    — Надо бы знать. Не так уж трудно зайти да спросить.
    — Зачем? Мне они все равно не подчиняются, — вырвалось у юноши.
    — А почему мне не писал? Не возражай. Нечего выгораживать лодырей. Сообщил бы: так и так.
    Уосук опустил голову. Ему было не по себе. Товарищи по кружку так долго и настойчиво внушали ему, что Разбогатеев для него никакой не приемный отец, а классовый враг, что в конце концов убедили. Но одно дело — думать о человеке заочно, и совсем другое — встретиться с ним лицом к лицу. На расстоянии в шестьсот верст Разбогатесв был для него эксплуататором и врагом трудового народа. На расстоянии же в одну сажень сразу вспомнилось все: и мечты об образовании, и неожиданная помощь купца. Вспомнилось, что и в Якутске-то он живет за счет Разбогатеева...
    — Ладно, — сказал Разбогатеев, по-своему истолковав молчание Уосука. Больше они тебя обижать не будут. Я об этом позабочусь. А где они, кстати?
    — Не знаю...
    Уосук не врал: он никогда не спрашивал Разбогатеевых, куда они идут.
    Вернулись Никола и Капитон к утру.
    — Капитон! — залепетал Никола, увидев, что на его кровати кто-то спит. — Выволоки этого черта за волосы! С какой стати он валяется на моей постели? Я спать хочу!
    Он пьяно свалился на стул и уронил руки.
    — За волосы — это неп-плохая мы-мысль, — бормотнул Капитон. Он тоже подумал, что на постели Николы спит Уосук. Сдернув со спящего одеяло, он потянулся к волосам, как вдруг железные пальцы перехватили его руку.
    — Никола! То ж папаня! — обомлел парень. Хмель мгновенно вылетел у обоих.
    — Молодцы... молодцы... — издевательски проговорил Разбогатеев, садясь на постели. — Так уклюкались, что и отца родного не узнают. Где ж это вас?
    — Там! Там, — слабо махнул рукой Никола.
    — Ну, а каковы успехи в ученье? Небось громкие?
    — Эх, папань, — признался Капитон, — уж два месяца, как учителя не велели нам приходить на занятия.
    — Что ж вы здесь делаете? — вскричал Разбогатеев. — Пьете да гуляете? Сколько денег зря перевели! Сколько продуктов!
    — Нет-нет! Мы ничего не брали!
    — Кто же лавку опустошил?
    — Н-не ведаем... М-может, Иосиф?
    Не лгите! Иосиф вообще в лавке не бывает. Ему хватает того, что Мария Ильинична готовит. Сыновья замолчали.
    — Собирайте свои манатки. Поедете домой. Нечего добро по ветру пускать!
    ...Утром Николай Алексеевич пошел в учительскую семинарию. Преподаватели в один голос хвалили семинариста Токурова-Разбогатеева.
    — Иосиф, — сказал Разбогатеев за обедом, — я очень рад, что в тебе не ошибся. Учись и дальше так же. Надежды мои на Николу и Капитона, как видишь, не оправдались. Ты теперь — моя единственная опора. Я от своего обещания не отступлюсь: пошлю тебя в Москву. Будешь настоящим, ученым коммерсантом. Дело мое с каждым годом расширяется. Взять хотя бы нынешний. По всей области засуха, а наш округ бог миловал. Закупил я продуктишков. С большой выгодой! Нынче за мясо, масло какую хошь цену дадут.
    «Да. — думал Уосук, — для народа — горе, а для купца — радость. Чем хуже народу, тем лучше купцу. Неужели и мне быть таким?»
    Он вспомнил рассказ Ярославского о «романовской коммуне». Как мужественно сражались с полицией борцы за свободу народа...
    «Нет, я не буду таким».
    — После обеда пойдешь со мной. Поможешь в делах.
    — Хорошо.
    «Я помогу тебе сегодня, но ты напрасно думаешь, что я буду служить тебе вечно. Я буду служить своему народу...»
    Несколько дней таскал за собой Уосука Разбогатеев. За это время он успел сбыть множество товара, заключить с десяток новых сделок. Уосук делал вид, что изо всех сил стремится быть ему полезным.
    — Иосиф, я тобой доволен, — сказал на прощание Разбогатеев. —Чувствует моя душа — быть тебе моим наследником. Держи!
    Он протянул двадцатипятирублевый билет и какую-то бумагу.
    — Что это?
    — Доверенность на ведение моих дел в Якутске. Сам пока сделок не затевай, но если я дам знать — исполни.
                                                           Глава четырнадцатая.
                                                              Первый  митинг
                                                          «В России революция!»
    2 марта 1917 года члены кружка «Юный социал-демократ» не на шутку встревожились: Ярославский не пришел на занятие, которое сам же назначил.
    Почти год прошел с того дня, как он появился в кружке. За это время юноши узнали много нового. Они разбирались теперь в классовой и партийной борьбе, знали цели и средства борьбы пролетариата. Навсегда врезались в память рассказы Ярославского, Петровского и Орджоникидзе о Ленине...
    Терпеливо учил Ярославский кружковцев и искусству конспирации. Вот почему полиция даже не подозревала, что в учительской семинарии существует подпольный марксистский кружок.
    — Бояться врага не надо, — не раз говорил Ярославский, — но попадаться к нему в лапы не советую. Знаю по собственному опыту. — И добавлял: — Обмануть врага можно, но не думайте, что он глуп.
    Что же случилось? Неужели он не уберегся сам? Кружковцы сидели опустив головы.
    — Схожу узнаю, — встал Уосук.
    — А если его дом оцеплен? — строго сказал Максим.
    — Перед сыном Разбогатеева любой кордон расступится. Пока!
    Помня наставления Ярославского, Уосук сначала прошел мимо дома, внимательно приглядываясь к нему. Занавески опущены, в окнах — темнота. Неужели засада? Войти или подождать? Если засада — что скажешь полиции, как объяснишь свое появление?
    Днем пригревало, даже кое-где проклюнулись лужицы. С заходом солнца, как всегда в эту пору, мороз давал о себе знать. У юноши начали стыть ноги.
    «Что же делать?»
    Вдруг широко распахнулась дверь, и с самоваром в руках на крыльцо вышла Клавдия Ивановна Кирсанова — жена Ярославского. Она поставила самовар на скамейку и стала раздувать. Уосук с облегчением перевел дух.
    — Емельян Михайлович дома? — пожалуй, слишком громко спросил он.
    — А, Иосиф! Дома. Заходите! Лицо ее странно сияло. Ярославский встретил Уосука на пороге.
    — Наверно, заждались? Простите! Тут такие дела... Он не мог сдержать улыбки.
    «Чему это они так радуются?» — удивился Уосук.
    — Мы уж думали, вас арестовали, — сказал он.
    — Нет, друг мой. Теперь нас никто не арестует. Только что получена шифровка: в России революция! — Ярославский возбужденно вскинул руки.
    — Революция? Так быстро? А я думал...
    — Что ее ждать и ждать? Так и царь-батюшка, наверно, думал. Шалишь! Кончено! Царизм свергнут!
    — Кто же взял власть?
    — Пока неясно. Но как бы там ни было, хуже не будет. Опрокинуть такую махину, как самодержавие, — это большое дело! Теперь нам, большевикам, в тысячу раз легче станет! Чайку попьем, а? — обнял он Уосука за плечи.
    — Нет-нет. Благодарю вас. Мне нужно сказать обо всем друзьям, — заторопился Уосук.
    С этого дня монотонная жизнь захолустного городка словно взорвалась. Цензура запретила печатать в местной газете сообщения о революции, но они просачивались сами. Городской голова обнародовал «Воззвание к населению», в котором призывал горожан не верить брехне смутьянов и хранить верность государю-императору. Вице-губернатор, полицмейстер и начальник местной воинской команды издали совместный приказ, запрещающий митинги и собрания. Приказ был расклеен по всему городу. Он послужил сигналом к тем самым митингам, которые запрещал. То организованно, то стихийно они вспыхивали в разных концах города, и полиция была не в силах их разогнать.
    Вскоре ссыльным большевикам стало известно, что власть в Петрограде захвачена буржуазией, но они твердо верили, что вся борьба еще впереди. Было решено власть в Якутии взять в свои руки. Большевики понимали, что это нелегко: эсеров и меньшевиков в Якутске было больше. По предложению Ярославского большевистская фракция пополнилась членами кружка «Юный социал-демократ». Так Уосук оказался в самой гуще борьбы.
    Особенно запомнился ему самый первый митинг. Участниками его в основном были якуты — чернорабочие, прислуга, беднота. Поначалу они боялись даже войти в здание Общественного собрания, куда прежде доступ разрешался только богатеям.
    — Входите, товарищи! Входите! — то уговаривая, то весело подталкивая в спину, зазывали бедноту кружковцы.
    Председательствовал на митинге известный якутский тойон Василий Никифоров. Когда-то, в 1905 году, он корчил из себя революционера и претендовал на роль вождя якутского народа. За двенадцать прошедших лет он из противника самодержавия фактически стал его верным слугой.
    — Друзья! — бархатным голосом начал он. — Мы переживаем трудное и ответственное время, время смут. Бывало ли так раньше? Разумеется! Но история учит, что бунты приходят и уходят, а самодержавная власть остается. Вспомните 1905 год. Сколько крови пролилось по всей России! А много ли в том было пользы? Для нас же, маленького народа, в эти драки вступать не только бессмысленно, но и опасно. Нас могут запросто в них перебить. Говорят, в Петрограде вновь революция. Думаю, что и она закончится ничем. Так что нам, якутам, ликовать не стоит. Держитесь подальше ото всего этого, сограждане мои!
    В зале робко зашумели. Речь тойона напугала малограмотных людей. «Зачем я пришел сюда?» — думали многие из них.
    Никифоров говорил по-якутски, и Ярославский ничего не понял. Поэтому, зачитав сообщение о свержении царского правительства, он был немало удивлен молчанием зала.
    — Дайте слово! Мне! — вскочил в первом ряду Максим Аммосов.
    — От чьего имени? — недовольно вскинул голову Никифоров.
    — От кружка «Юный социал-демократ»!
    — Никогда не слыхал о таком кружке.
    — Еще услышите! — дерзко глядя в глаза тойону, бросил Максим.
    Никифоров пожал плечами и сделал разрешающий знак рукой. Максим взлетел на трибуну.
    — Товарищи! — заговорил он по-якутски. Сразу воцарилась тишина. — Здесь кое-кто призывает нас, якутов, соблюдать осторожность, не соваться в революцию. Большие дела, мол, не для маленького народа. Пожалел вроде свой маленький народ господин Никифоров. Нет! Это он свои барыши пожалел. Он прекрасно знает, что революция несет свободу простому люду, в том числе и якутским беднякам. Он знает, что революция не позволит ему больше грабить вас, потому и призывает держаться подальше от нее. Не величайшую осторожность, а величайшую активность должны проявить ныне якутские трудовые массы, чтоб не упустить власть из своих рук, не уступить ее тойонам. Да здравствует революция! Да здравствует Ленин!
    В зале дружно зааплодировали. Слышались голоса:
    — Правильно сказал малый.
    — Оказывается, и среди якутов появляются умные парни!
    — Да, из этого будет толк.
    У нашего Уосука грудь распирало от радости: впервые по-якутски прозвучало слово революционной правды, и оно произнесено ими, кружковцами!
    А тут еще, не испрашивая у председателя разрешения, на трибуну вскочил Платон Слепцов. И пошел честить Никифорова:
    — Кто дал право этому царскому прислужнику поучать якутский народ? Вы давно продали его, господин Никифоров. Говорят, у вас есть даже медаль от царя. Покажите ее тем, кого так ловко агитируете в свою пользу! Заодно досталось и самому царю.
    Никифоров покраснел, как вареный рак. Он пытался что-то говорить, но его никто не слушал.
    После митинга Ярославский пожал Аммосову и Слепцову руки:
    — Молодцы! Можно сказать, с честью прошли боевое крещение. Не зря я вас учил!
    Потом таких митингов было много, и всюду обязательно выступали кружковцы — то Максим, то Платон. Уосук речей не держал — он инстинктивно боялся трибуны. Ему поручались другие дела: поднять людей на митинг, провести революционную агитацию прямо в частных домах. Приходилось добывать оружие и боеприпасы, распространять среди полицейских и солдат листовки.
    А город бурлил. Повсюду только и разговоров что о революции. К ниспровержению самодержавия горожане относились по-разному. Одни открыто радовались, другие сокрушенно качали головами. «Боже, боже, как же будем мы без государя-солнца?» — со вздохом говорили старики. У всех в памяти еще было свежо трехсотлетие дома Романовых. Отмечалось оно с большой помпой. Чиновники награждались медалями, простой народ угощали водкой. Тогда казалось, что этот дом простоит по крайней мере еще триста лет. И вот не прошло и четырех, как рухнули его парадные стены.
    Далго не могли поверить в гибель трона местные власти. Вице-губернатор барон Тизенгаузен, получив шифрованную телеграмму об отречении Николая Второго от трона, не слишком расстроился: наследников много, трон пустовать не будет. Тем более, что в телеграмме было сказано: отрекся в пользу старшего брата, Михаила Александровича. «Значит, Михаил Второй...» — прикинул Тизенгаузен, припомнив, что династия Романовых начиналась именно с Михаила. Он и думать не мог, что нового Михаила разгневанный народ даже близко не подпустит к трону...
    Вскоре телеграммы посыпались градом — то из Петербурга, то из Иркутска от генерал-губернатора. Чем страшнее были вести из столицы, тем путанее становились указания из Иркутска. Сначала генерал-губернатор требовал принять меры к пресечению беспорядков, но не уточнял, какие именно. Затем последовало: «Распространяющих ложные слухи о революции и свержении самодержавия сажать». Это было совершенно конкретное требование, и вице-губернатор приступил к его исполнению. В типографии было отпечатано предостережение и расклеено по городу.
    — В бумажках пользы мало. Надо брать большевиков! — заявил Тизенгаузену полицмейстер Рубцов.
    — Увы, господин полковник. Мы опоздали, — вздохнул вице-губернатор. — Вот, полюбопытствуйте. От генерал-губернатора.
    Рубцов схватил бумажку одубевшими пальцами. На ней значилось: «В столице создано временное правительство. Рекомендую передать всю полноту власти его местным учреждениям».
    — Временное правительство... — пожевал усы полицмейстер. — Кто ж в него входит?
    — Возглавляет правительство князь Львов. Среди членов— Родзянко, Гучков, Милюков...
    — Так ничего страшного! обрадовался полицейский полковник. — Почтенные люди!
    — В столице, конечно, власть в руках достойных. А здесь, того гляди, большевики захватят. Так что, полковник, смотрите в оба. Государя нет, но отечество остается. Наш долг — сберечь его.
    — Слушаюсь! — гаркнул полицмейстер. — Значит, брать большевиков?
    — Брать пока опасно. Посмотрим, как пойдут события в Петрограде. Но следить за всеми, следить! Собрания — разгонять!
    В эти бурные дни Уосук получил задушевное письмо от Разбогатеева. «Дорогой сын Иосиф! — писал купец. — Сложное время настало в нашей стране, и я весьма за тебя беспокоюсь. Надеюсь, впрочем, что ты парень с головой и будешь осмотрителен... У нас все благополучно. Торговля идет хорошо. Заключил выгодный контракт с «Лензолотом» на поставку мяса. С компанией этой просто приятно иметь дело: она платит золотом. На каникулы обязательно приезжай к нам. Будешь не только отдыхать, но и помогать мне, входить в курс и вкус коммерции. Твой отец Николай Алексеевич».
    «Увидел бы ты, чем я занимаюсь, — усмехнулся Уосук. — Нет, дорогой Николай Алексеевич, ни к чему мне ваша коммерция... Ваше золото. Золото...» — повторил он про себя. Не думал он, что еще вспомнит об этом золоте и оно сыграет еще свою зловещую роль.
    «А что касается каникул, то они, кажется, уже начались».
    Перед занятиями разговор в аудитории пошел о политике.
    — Крышка царю! — сияя глазами, сказал Максим Аммосов.
    — Ерунда! — крикнул кто-то из купеческих сынков.
    — Нет, не ерунда,— тихо сказал бледный русоволосый семинарист. — Мой отец телеграфист. Вчера он принял телеграмму о том, что Николай отрекся от престола.
    — Ну так что! Другой на его место сядет.
    — Михаил Александрович тоже отрекся.
    — На наш век царей хватит!
    — Династия Романовых обречена, — строго глядя прямо перед собой, твердил сын телеграфиста.
    — Все-то ты знаешь! А с войной как? — вопросил здоровенный парень из крестьян. По-видимому, перспектива отправиться на фронт его весьма беспокоила.
    — Война кончится! — громко сказал Максим. — Ее вело царское правительство. А оно свергнуто!
    — Ну и что? Отец говорил, что Временное правительство обязалось продолжать войну до победного конца.
    — А твой отец согласен с этим? — спросил Уосук. Его начинал раздражать всезнающий сын телеграфиста.
    — Мой отец революционер и патриот. Естественно, он за победу над врагом.
    — Ах, вот что! — вспылил Уосук. — Значит, твой папаша — эсер! Предатель он, а не революционер!
    — Позвольте,— с удивлением воззрился сын телеграфиста на Уосука, — а чем занимается ваш отец, миллионер Разбогатеев? Как говорится, чья бы корова мычала...
    Поднялся невообразимый шум.
    — Тихо, Иосиф, сжал ему локоть Максим. — Ты себя пока не обнаруживай.
    В этот момент послышался длинный звонок.
    — Революция революцией, а ученье ученьем. Сие суть не имеющие друг к другу отношения категории, — назидательно произнес длинноволосый попович.
    В аудиторию вошел ректор.
    — Господа семинаристы, по распоряжению вице-губернатора с сегодняшнего дня занятия в нашем учебном заведении прекращаются.
    — Как? Почему?
    — Не беспокойтесь. Это временная мера. Пройдут волнения, и семинария вновь гостеприимно распахнет перед вами двери. Так что по домам не разъезжайтесь. Но и к сборищам разным не примыкайте. Ваше дело учиться...
    «Вот также и Николай Алексеевич: «Надеюсь, что ты парень с головой». Не знаете вы, господа, что есть у нас и другие учителя. Они не учат отсиживаться в холодке, когда идет бой за правду. Мы пойдем за ними. А семинария... мы ее окончим. Когда ж и учиться, как не при новой власти. Власти народа».
    Но сердце подсказывало Уосуку, что переступить порог семинарии больше ему не придется.
    Пока представители других партий выжидали, большевики развернули активную работу. Они вели агитацию среди солдат из местной воинской команды, привлекали на свою сторону городское население. Главной их целью было создание органа, способного управлять областью.
    На общем собрании всех политических ссыльных против большевиков сомкнутым строем выступили меньшевики и эсеры. Единственное, к чему они призывали, — не торопиться. Большевики же требовали решительных действий. Их поддержали участники кружка «Юный социал-демократ», ставшие полноправными членами большевистской фракции. Голосование закончилось в пользу большевиков. Видя, что они могут оказаться у разбитого корыта, меньшевики и эсеры согласились примкнуть к большевикам.
    Было созвано общегородское собрание, избравшее Комитет общественной безопасности. В него вошли Петровский, Ярославский, Орджоникидзе, Максим Аммосов и эсер Соловьев. Председателем Комитета стал Петровский.
    В тот же день делегация Комитета во главе с Петровским направилась к резиденции вице-губернатора. Путь делегатам преградил полицейский караул.
    — Стой! Кто такие?
    — Доложите вице-губернатору: прибыл Комитет общественной безопасности, избранный городским народным собранием.
    Полицейский чин пробыл у губернатора недолго.
    — Его превосходительство не признает вашего Комитета. Приказываем вам разойтись по домам.
    — Ну что ж, — усмехнулся Петровский. — Мы примем свои меры.
    Ночью вооруженными силами Комитета были заняты телеграф, телефонная станция, казначейство, здание городской думы и типография. Уосук участвовал во взятии типографии.
    Обошлось без перестрелки: рабочие сами открыли ворота. Уосук расставил людей по постам, а сам расположился в конторке мастера.
    — Товарищ комиссар, — подошел к нему наборщик Жилин,— тут у нас печатается воззвание вице-губернатора. Что делать?
    — Приостановите печатание. Я сейчас свяжусь с Комитетом.
    Уосук заранее знал, что скажут в Комитете, но ему по-мальчишески хотелось поговорить по телефону — впервые в жизни. Он снял трубку.
    — Телефонная станция слушает, — услышал он голос Миши Ксенофонтова.
    — Миша, что ли? Ты что там делаешь?
    — А, Иосиф! Мы заняли станцию. Тебе что надо?
    — Дай Комитет.
    — Даю!
    Через мгновение в трубке послышалось:
    — Петровский слушает.
    — Товарищ председатель Комитета, это я, Токуров. Из типографии. Здесь печатается контрреволюционное воззвание губернатора. Как поступить?
    — Что за вопрос! Машину остановить, набор рассыпать, отпечатанные экземпляры уничтожить.
    — Понятно, товарищ председатель Комитета!
    — Чудаки! Губернатор окружен, а они его бредни на бумагу переносят.
    — Окружен, Григорий Иванович?
    — А что же, шутить с ним будем? Хватит, товарищ Иосиф, нашутились!
    Уосук не сразу положил трубку. Какое все-таки чудо телефон...
    Между тем вице-губернатор созвал по телефону на совещание чиновников областного управления и полиции. Он не знал, что телефонная станция давно в руках большевиков. Контролировавший все переговоры Тизенгаузена Миша Ксенофонтов сообщил в Комитет время совещания и пароль.
    Ровно в 11 вечера Комитет общественной безопасности в полном составе подошел к резиденции.
    — Стой! Кто идет?
    — Свои! — Петровский назвал пароль.
    — На совещание?
    — Да, припоздали малость...
    — Проходите!
    Начальник караула козырнул и отступил в сторону. Из кабинета доносился голос Тизенгаузена:
    — Господа, пора обсудить наше положение. Связь с Иркутском и Петроградом прервана, за сегодняшний день я не получил ни одной депеши...
    — Депеша есть! Сейчас я вам ее прочту. — Петровский решительно шагнул на середину кабинета.
    Вслед за ним вошли и остальные члены Комитета.
    — Кто такие? Откуда? — испуганно и возмущенно заговорили царские чиновники.
    — Мы — Комитет общественной безопасности, избранный революционным народом. Телеграф в наших руках. Потому вы, господин вице-губернатор, ничего не получали. Извините! Одну из телеграмм мы принесли.
    Он развернул телеграмму и прочел:
    — «Якутскому вице-губернатору. Сообщаю, что власть в стране сосредоточена в руках Временного правительства. Предлагаю без всяческого сопротивления передать всю военную, полицейскую и гражданскую власть местным органам правительства».
    — От кого? От кого телеграмма?
    — Подписана премьер-министром Временного правительства. Впрочем, читайте сами!
    Петровский подал телеграмму Тизенгаузену.
    — Позвольте... да ведь это же ссыльный большевик Петровский! — взревел полицмейстер Рубцов.
    — Бывший ссыльный. Равно, как и вы — бывший полицмейстер, господин Рубцов, — насмешливо произнес Петровский.
    — Н-нет, — разжал губы Тизенгаузен, — пока не получу прямых указаний от генерал-губернатора Восточной Сибири, ни Временному правительству, ни тем более вам я не подчинюсь.
    — Сопротивление бесполезно! Весь город наш. А указаний от генерал-губернатора вам не дождаться: он смещен! В общем, так: завтра в 12 часов дня сложите свои полномочия перед народным собранием. Ждем вас, господа!
    5 марта задолго до полудня здание общественного собрания было переполнено. Здесь теснились чернорабочие и обыватели, учащиеся и купчики, батраки и их хозяева. За столом, покрытым красным сукном, расположились члены Комитета общественной безопасности.
    — А не промахнулись ли мы с тобой, объявив, что сегодня состоится передача власти? — шепнул Ярославскому Петровский.
    — Можешь не сомневаться. Некуда им, голубчикам, деваться. Да вот они, идут!
    В проходе появились вице-губернатор и полицмейстер. Народ с насмешкой расступался перед ними, освобождая дорогу к президиуму. Бывшие властители шли понуро, опустив головы.
    Не поднимаясь на возвышение, Тизенгаузен повернулся к залу и невнятным голосом заявил о сложении своих полномочий. Он поднялся на цыпочки и положил на стол президиума шпагу. То же самое полицмейстер проделал со своей саблей. Затем оба быстрыми шагами устремились к выходу. Вице-губернатор вытирал на ходу слезы.
    Уосук невольно припомнил, как совсем еще недавно этот тщедушный старик катался на тройке по Большой улице в сопровождении девяти-десяти казаков, а прохожие шарахались в стороны. Те же, кто успевал разглядеть губернаторский поезд издали, отступали к обочине и снимали шапки, не обращая внимания на лютый мороз или проливной дождь... Еще страшнее казался горожанам полицмейстер. Губернатор что — промчался, и нет его, а полицмейстер мог и остановиться прямо перед тобой. Добра это никогда не сулило...
    Они уходили не только из зала — они уходили из жизни людей, которыми повелевали.
    На другой день в округа области были разосланы телеграммы бывшего вице-губернатора о том, что он слагает свои полномочия и передает власть Комитету общественной безопасности. Тут же в Комитет посыпались запросы, кто будет управлять округами. Комитет созвал на совещание представителей всех политических партий.
    — Товарищи, — сказал Ярославский, — прежде всего мы должны решить вопрос об областном руководстве. Временное правительство рекомендует на места бывших губернаторов выдвигать временных комиссаров. Какие есть предложения?
    Орджоникидзе вскочил на ноги:
    — Предлагаю на должность комиссара области бывшего депутата Государственной думы Петровского.
    Так во главе области встал бывший рабочий и политический ссыльный, будущий Председатель ЦИК Украины Григорий Иванович Петровский.

                                                           Глава пятнадцатая.
                                                 «Мы продолжим ваше дело».
                             «Ты— Иосиф Токуров?» — «Нет. Я Разбогатеев»
    Вскоре пришла весть о приезде в Россию Ленина, о его Апрельских тезисах, и якутские большевики воспрянули духом: борьба продолжалась! Они с нетерпением ждали первых пароходов, чтобы уехать в центр России. Навигация на Лене открывается поздно — в конце мая. Два с лишним месяца вынужденной задержки было решено использовать для укрепления в Якутии власти трудящихся, для пропаганды среди населения ленинских идей, для воспитания революционной якутской молодежи.
    Шла весна. Все жарче пригревало солнце, и все грустнее становился Уосук. Тронется Лена, затрубят пароходы, и люди, без которых он не мыслил своей жизни, надолго, если не навсегда, расстанутся с ним. Особенно привязался он к Ярославскому. Ярославский был ровен со всеми кружковцами, никого особенно не выделял. Он не переступал в отношениях с ними грань товарищеского дружелюбия, но Уосук ощущал, что Ярославский глубоко любит их всех.
    Не знавший родительской ласки, юноша тянулся к нему, как к отцу.
    Бросил якорь у берега пароход «Акопсин Кушнарев». Пришла пора прощания. На этом судне уезжали Ярославский, Петровский, Орджоникидзе, Клавдия Ивановна и Зинаида Гавриловна — жена Орджоникидзе.
    В день отъезда в газете «Социал-демократ» Ярославский выступил с обращением ко всем жителям Якутии:
    «Граждане Якутска и области!
    Уезжая от вас, я хотел бы, чтобы вы, среди прочих задач, стоящих перед вами, не забывали и о существующих в крае культурно-просветительных учреждениях. Их так мало, а они так нужны народу! Одно из них — музей, находящийся в ведении Якутского отделения Русского Географического общества. Ни старое городское самоуправление, ни центральная власть, ни областная не поддерживали его материально, и музей неизбежно бы погиб, если б не безвозмездный труд его работников — политических ссыльных.
    Мне хочется, чтобы этот труд не пропал даром, чтобы вы взяли музей под свою постоянную опеку, оказывали ему всестороннюю помощь.
    Покидая Якутскую область, я верю в силы народные, верю в то, что население Якутской области приобщится ко всем завоеваниям человеческой мысли, как приобщается в эти дни к политической и гражданской жизни»
— Мы продолжим  ваше дело. Во всем, — тихо сказал Уосук, боясь расплакаться.
Ярославский понял его состояние.
    — Ну-ну, — пригрозил он пальцем, — не реветь, социал-демократы!
    Загудела сирена. Пароход отошел от пристани. Юноши долго махали вслед ему руками.
                                                                          * * *
    В Якутии, расположенной за много тысяч верст от столицы, революционные события происходили совсем иначе, чем в центре. После Февральской революции управление областью взяли в свои руки большевики. Когда же большинство их покинуло Якутск, власть перешла к эсерам и меньшевикам. Областной комиссар эсер Соловьев распустил Комитет общественной безопасности и взамен сколотил свой — Комитет общества защиты революции. Из местных казаков и бывших царских полицейских были созданы вооруженные контрреволюционные силы.
    Весть об Октябрьской революции лишь озлобила новых правителей области. В то время как по всей стране триумфально шествовала Советская власть, в Якутске свирепствовала реакция.
    Обстановка накалялась. 22 февраля 1918 года Соловьев созвал представителей всех контрреволюционных организаций. Сборище вынесло решение: «Не признавать Октябрьскую революцию и Советскую власть; считать Якутскую область автономной, не подчиняющейся центру; организовать Областной совет».
    Но и большевики не сидели сложа руки. 27 февраля под их руководством забастовали рабочие типографии, мельницы, почты и телеграфа. Вслед за тем бросали работу металлисты, грузчики, часовщики и парикмахеры. Забастовщики вышли на улицы, неся лозунги: «Долой буржуазный Областной совет!», «Вся власть Советам рабочих депутатов!».
    В подготовке забастовки и демонстрации активное участие принимали бывшие члены кружка «Юный социал-демократ». Работы было много, у парней не хватало времени выспаться. Иногда Максим вздыхал:
    — Эх, нет Платона!
    Платон еще летом уехал в Томск, мечтая поступить в университет.
    Напуганный мощным забастовочным движением, Областной совет приказал начальнику городской милиции эсеру Бондалетову арестовать большевиков.
    Глубокой ночью в дверь резко и грубо постучали. Уосук вскинул голову. Он сразу понял, что за ночные гости пожаловали к нему, и бросился к окну. В сумраке чернели два силуэта в погонах. «Двое под окном, да еще у двери... — лихорадочно соображал Уосук. — Не уйти». С сильно бьющимся сердцем он снова лег в постель и натянул одеяло на голову. «Спокойно. Главное — спокойствие».
    Из передней донесся голос хозяйки:
    — Кто там?
    — Открывай! Милиция!..
    — Если по делу, — не дослушав, продолжала старушка, — то приходите завтра! Ночью я в дом никого не пускаю!
    — Да откроешь ли ты? — пришли в ярость за дверью. — Сказано — милиция! Взломаем дверь.
    «Спокойно. Спокойно...» — повторял про себя Уосук. Загремел засов. В передней застучали подкованные сапоги.
    — Здесь живет Токуров?
    — Нет. Ошиблись, — ответила хозяйка.
    — Как ошиблись? Вот адрес. Приказано взять большевика Токурова.
    — Никаких большевиков здесь нет и быть не может! — Голос старухи прозвучал назидательно. — Тут у меня, если хотите знать, квартирует сын миллионера Разбогатеева.
    — Разбогатеева? А где он?
    — Спит! Где ж ему быть?
    — Веди к нему!
    — Зачем будить? Он юноша тихий, скромный, учится усердно. Ночами никогда не шатается.
    — Хватить голову морочить! Веди немедленно!
    Уосук даже не шелохнулся, когда на его глаза упал свет лампы.
    — Проснись, соколик, — ласково сказала Мария Ильинична, — тут милиция явилась!
    Уосук, зевая, приподнялся на локте.
    — Какой же это сын Разбогатеева? — возмутился рыжий детина с торчащими во все стороны усами. — Купец из казаков, а этот — якут!
    — Приемный сын, — сердито бросила хозяйка.
    — Ты — Иосиф Токуров?
    — Нет. Я Разбогатеев.
    — Документы!
    Уосук протянул паспорт.
    — Тут написано, что ты не Разбогатеев, а Токуров-Разбогатеев!
    — Да, но и не Токуров, — спокойно сказал Уосук.
    — Одевайся! Бондалетов разберется.
    — Позвольте, но ведь вы убедились, что я не Токуров?
    — Молчать! Одевайся.
    — За что арестовываете?
    — Об этом спросишь у Бондалетова.
    Городская милиция Областного совета помещалась в здании бывшего полицейского управления. Да и сама она ничем от своей предшественницы не отличалась: служили в ней те же полицейские.
    Бондалетов, набычившись, сидел за огромным столом. Перед ним лежал список большевиков, подлежащих аресту. Против многих фамилий уже стояли галочки.
    — Господин начальник милиции! По вашему распоряжению доставлен Иосиф Токуров! Токуров-Разбогатеев, — нерешительно доложил конвойный.
    — Кто? — поднял голову Бондалетов.
    — Сами не знаем. То ли Токуров, то ли Разбогатеев... Одним словом, Иосиф Токуров-Разбогатеев, — мямлил милиционер.
    — Что вы мне голову морочите? Кого привели?
    — Вот его паспорт, вашбродь!
    — Ну-ну... без чинопочитания. Никак не вобьете себе в головы, болваны, что все эти «вашбродь» упразднены. Ну-с, что за паспорт...
    — Господин Бондалетов, произошло какое-то недоразумение. Я сын купца первой гильдии Разбогатеева и, мне кажется, не должен вас интересовать.
    Бондалетов вонзил в Уосука острый взгляд:
    — Большевик?
    — Не понял.
    — Не прикидывайся! Нам известно, что ты большевик.
    — Мой отец — коммерсант. Коммерсантом намерен стать и я. А пока учусь в учительской семинарии. Мне кажется, вы принимаете меня за кого-то другого. Кого вы ищете: меня или Токурова? Повторяю: я — Токуров-Разбогатеев. Быть может, пока вы допрашиваете меня, Токуров занимается большевистской агитацией.
    Бондалетов задумался.
    — Чем докажешь, что ты сын Разбогатеева? — наконец сказал он.
    — Хотя бы вот этим.
    Уосук достал из бумажника доверенность Разбогатеева на заключение коммерческих сделок. Бондалетов впился в нее глазами.
    — Извините! Эти болваны ошиблись. Вы свободны!
    Выйдя на улицу, Уосук облегченно вздохнул полной грудью. «Хорошо, что после революции я забыл о разбогатеевском «довеске» к своей фамилии и никогда не упоминал о нем», — мелькнуло у него в голове. Вдруг навстречу показалась группа людей. Уосук отшатнулся в тень. Мимо вооруженный конвой провел Максима Аммосова.
    «Кажется, всех наших взяли. Что же теперь делать?»
    Назавтра Бондалетов заявился в Областной совет, чтобы доложить о выполнении «боевого задания»: «Большевики поголовно арестованы!» Господа из совета похвалили Бондалетова. А через два дня его вызвали снова.
    — Эт-то что такое? — зловеще прошептал Соловьев, подвигая начальнику милиции какие-то листки, исписанные от руки.
    Бондалетов взял один из них. Буквы запрыгали у него в глазах.
    «К трудящимся города.
    Контрреволюционный Областной совет растоптал демократические права, завоеванные народом в пролетарской революции, уничтожил первые ростки Советской власти, предательски упрятал в тюрьму рабочих и солдатских депутатов. Трудящиеся Якутска! Не выполняйте распоряжений Областного совета! Боритесь с ним! Сын революции».
    — Ну-с, поголовно арестованы большевики? — ехидно промолвил Соловьев.
    — Откуда это у вас, господин областной комиссар?
    — С забора! Да-да, господин Бондалетов, с забора! Я вижу, вам изменило зрение, раз вы не замечаете в городе прокламаций! Что за «Сын революции»?
    Бондалетов побагровел.
    — Даю слово, что через денек-другой я вам этого сукина сына из-под земли добуду.
    — Смотрите ж! В противном случае пеняйте на себя. Бондалетов отрядил на поиски «Сына революции» шпионов. Пронырливые лазутчики еще старой, жандармской выучки шныряли по городу двое суток, но так никого и не засекли. Между тем прокламации не иссякали. Одна из них появилась прямо на калитке Бондалетова.
    «Господа контрреволюционеры, вы ликуете, посадив под замок защитников народа — большевиков. Что ж! Ликуйте в последний раз. Ваши дни сочтены. Час расплаты близок! Сын революции».
    Бондалетова едва не хватил удар. А тут еще стали распространяться печатные листовки. Бондалетов вверх дном перевернул типографию, но ничего не нашел. А поток листовок ширился.
    «Требуем освободить незаконно арестованных рабочих депутатов. Вся власть Советам!»
    «Во всех областях и губерниях России давно победила пролетарская революция. Трудящиеся, боритесь за народную власть!»
    «Товарищи рабочие, бастуем!»
    Вскоре в городе действительно вспыхнули митинги и забастовки. На их подавление Бондалетов бросил все наличные силы. Было схвачено немало «верховодов», как называл их начальник областной милиции, но «Сына революции» среди них не оказалось. Бондалетов ломал голову: кто мог им быть? А Соловьев все настойчивее требовал «пресечь вредоносную деятельность» неуловимого большевика.
    Внезапно в голове Бондалетова мелькнула мысль: «А что, если?» Он тут же вызвал самого опытного и верного сыщика — Копчика.
    — С сегодняшнего дня возьми под наблюдение дом шестнадцать по Правленской. Ясно?
    — Дом шестнадцать? По Правленской? — удивился Копчик. — Да ведь в нем божья старушка, вдовая асессорша Просвирина...
    — Знаю, — прервал Бондалетов, — знаю. Но, кроме нее, околачивается там некий Токуров-Разбогатеев. Вот за ним и проследи. Сдается мне, что это и есть «Сын революции».
    — Слушаюсь! Из моих рук не уйдет. Будьте покойны! Копчик преследовал Уосука десять дней, но так и не заметил ничего подозрительного.
    Ежедневно полным разочарования голосом он докладывал Бондалетову:
    — Так что, ваше благородие, клиент совершенно бесцветен. С утра до обеда сидит в библиотеке, поглощая ученые труды. Часам к двум дня возвращается на квартиру и больше никуда не выходит.
    — Черт с ним, — махнул в конце концов рукой Бондалетов, — сними наблюдение. Ошибся я, как видно.
    Он и подумать не мог, что под именем «Сын революции» действовала маленькая, но хорошо законспирированная организация. Входили в нее Уосук, наборщик Жилин и еще несколько рабочих. Текст прокламаций составлял Уосук. В публичной библиотеке он каждый день брал одну и ту же книгу и вкладывал в нее написанные им листовки. После обеда в публичку заходил кто-либо из рабочих, заказывал ту же книгу и уносил листовки с собой. Потом прокламации размножались, от руки или набором — по обстоятельствам. А расклеивали их совсем другие люди.
    Уосук заприметил Копчика, дежурившего днем и ночью дома. Все же иногда Уосук задним двором уходил на конспиративную квартиру, где встречался с Жилиным, чтобы обсудить план дальнейших действий. Убаюканный кажущейся инертностью «подопечного», Копчик не подозревал о таких отлучках.

                                                             Глава  шестнадцатая.
                                                     Контрреволюция собирает силы.
                                «По торговым делам я должен ехать в Покровск»
    Весной, когда Лена очистилась ото льда, с ее верховьев на плотах и лодках прикочевала разномастная шваль — бежавшие от Советской власти жандармские и полицейские чины, белые казаки, черносотенцы и уголовники. Окопавшиеся в Якутске эсеры и меньшевики, еще год назад высокопарно именовавшие себя революционерами, с радостью встретили всю эту нечисть. Прибывшие значительно укрепили вооруженные силы Областного совета. Они же привезли весть, которая встревожила Соловьева и его подручных: из Иркутска для установления Советской власти в Якутии большевистская партия направила значительный отряд Красной Армии под командованием Рыдзинского. Стало известно, что отряд Рыдзинского движется на трех пароходах. Чувствуя, что силы не равны, совет начал подготовку к обороне. Предполагалось, что красноармейцы могут высадиться на любой пристани — Осенней, Гольминке, Высоком Мысу — или даже на острове Хатыстах, чтобы вести наступление через Зеленый луг. «Главнокомандующий» Бондалетов приказал во всех этих точках отрыть окопы и соорудить блиндажи. Здания женской гимназии, казначейства, церковь Преображения были превращены в опорные пункты обороны. На Высоком Мысу расположился заградительный отряд, на Покровском тракте — засады и посты.
    На заседании группы «Сын революции» было решено предупредить красных. Взял это на себя Уосук.
    23 июня он зашел к начальнику почтовой конторы.
    — Я приемный сын вилюйского купца Николая Алексеевича Разбогатеева, вы, наверно, слыхали о нем, — значительно начал он.
    — Знаю, сударь, как не знать! — поспешно откликнулся начальник почты. — Но, к сожалению, ничем не могу вам помочь. Вилюйский зимник давно закрыт. Отправить вас сможем только пароходом. А их пока нет...
    — Я не в Вилюйск.
    — А куда же?
    — По торговым делам отца я должен ехать в Покровск.
    — Что вы, что вы! — замахал руками начальник почты. — Разве вы не слыхали, что с верховьев движутся красные? В сторону Покровска запрещено всяческое движение.
    — Ну, а если я добуду разрешение господина Бондалетова?
    — Тогда — пожалуйста! У нас накопилось так много почты, что отправлю вас хоть завтра!
    Уосук пошел к Бондалетову.
    — Так-так... — протянул Бондалетов, выслушав Уосука, — а вы знаете о красных бандах, направляющихся сюда?
    — В том-то и дело. Летом прошлого года отец заключил с покровским скотоводом Гермогеновым договор на поставку мяса Ленским золотым приискам. На днях Гермогенов должен отправить в Бодайбо триста голов скота. Отец велел предупредить Гермогенова, чтобы тот повременил, — иначе скот могут захватить красные. Я в Покровске не задержусь. Поговорю с Гермогеновым — и назад.
    — Я вас выпущу, а вы к красным примкнете, — с улыбкой произнес Бондалетов.
    Уосук изобразил на своем лице испуг:
    — Не дай бог попасться им в лапы!
    — Я пошутил. Ха-ха-ха! По правде говоря, мы вас кое в чем подозревали. А именно — в большевизме. — При последних словах Бондалетов обмакнул в чернила перо.
    — Зря, господин Бондалетов. Я — и большевизм? Смешно.
    — Вот вам две записки. Одна начальнику почтовой конторы, другая — командиру сторожевой охраны. Только для вас!
    Обрадованный Уосук поспешил на почту. Пораженный начальник почтовой конторы тут же взял с него плату за проезд и обещал прислать ямщика в девять утра. Уосук вернулся домой. Он так изнервничался и устал, что упал в одежде на кровать и заснул. Пробудившись, он с удивлением обнаружил, что стрелки часов приближаются к двенадцати. В столовой он нашел свой ужин, заботливо прикрытый хозяйским полотенцем. Тут только почувствовал он, что невыносимо голоден.
    «Хорошо бы сообщить товарищам, что разрешение на выезд получено», — подумал он, подошел к окну и осторожно выглянул. Стояла пора белых ночей, и на улице было светло почти как днем. Под окном мелькнул человек в зеленой фетровой шляпе. «Снова ты здесь, приятель! Хитер Бондалетов, — улыбнулся Уосук. — Разрешить разрешил, а шпика послал: проследи-ка, что будет делать Токуров-Разбогатеев в ночь перед отъездом. Ну что ж, следи!»
    Уосук разделся и нырнул в постель. Утром — Уосук едва успел позавтракать, — стуча по торцам мостовой, к дому Просвириной подкатила почтовая телега. Уосук быстро пошел к ней.
    — Когда вернешься, Иосиф? — крикнула вслед ему Просвирина.
    — Завтра! — громко ответил Уосук, чтобы услышал и шпик, который топтался поодаль.
    — Ну, мила-ай, трогай! — прищелкнул языком ямщик. Телега загрохотала по улице. Замелькали приземистые дома окраины. Вскоре резвый конь почтаря вынес повозку к мосту через сухой лог. Перед мостом дорогу преградил опущенный шлагбаум со свежими черно-белыми полосами.
    — Стой!
    Из окопа выскочили два солдата.
    — Документы!
    Уосук, помедлив, вытащил из кармана записку Бондалетова. Между тем откуда-то сбоку к телеге подошел затянутый в ремни офицер.
    — Открывай шлагбаум! — крикнул он, внимательно изучив бумагу.
    Шлагбаум медленно пополз вверх. Уосук с облегчением выпрямился.
    — Приехали!
    Уосук вскинул голову. Незадолго перед Покровском он задремал и теперь с удивлением оглядывался вокруг. Впрочем, удивляться особенно было нечему. Здесь стояли такие же дома, срубленные из толстых бревен, как и в Якутске. В лучах заходящего солнца сверкали купола двух церквей. В отличие от Якутска, Покровск стоял у самого берега Лены. Это сразу бросалось в глаза.
    Уосук помог ямщику перенести в здание почты тюки с корреспонденцией.
    — Завтра, ваше семинарское благородие, я обратно трогаю, — заговорил ямщик густым басом. — А ты как? Со мной?
    — Я, наверно, задержусь.
    — Как же в город-то? Семьдесят верст с лишком!
    — Не беспокойся, найду коня. Бывай здоров!
    Уосук бесцельно пошел вдоль берега. В Покровске у него не было ни одного знакомого, и он не знал, где ночевать.
    Густо звенели комары. От Лены тянуло прохладой. Уосук пожалел, что оделся по-летнему и ничего не взял с собой.
    На берег поднялся дюжий огненноволосый парень с веслами на крутом плече. Под мышкой он держал плетенку — по-видимому, с рыбой. По его узковатым глазам было видно, что это сын «пашенного» — объякутившегося русского пахаря. Уосук решил заговорить с ним по-якутски. «Если поймет, попрошусь ночевать».
    — Как улов? — улыбаясь, спросил он.
    — Э-э, пустяк.
    — Покажи!
    — Да нечего и показывать... Не идет что-то.
    В плетенке рыбы действительно оказалось немного.
    — Как тебя зовут?
    — Андреем.
    — Ты здешний, что ли?
    — Ну, а какой же еще? Вон дом мой. А ты отколь?
    — Из города, брат.
    — Из Якутска? А не встречал ли ты там одного ссыльного грузина? Серго звать.
    — Орджоникидзе?
    — Да, да! — обрадовался Андрей.
    — Уехал твой грузин. В прошлом году.
    — Ну, еще бы он остался! - воскликнул Андрей. — Все, бывало, говорил: «Что такое Якутия? Это тюрьма без решеток». А когда узнал, что царя скинули, ей-богу — поверишь ли? — на улице плясал. Наши-то говорят: рехнулся фельдшер!
    — Видел я его пару раз, — осторожно сказал Уосук. — Неплохой человек, кажется.
    — Что «неплохой»! Человечина! Таких днем с огнем не сыщешь. Всех лечил вокруг. Меня читать учил... Я и жену его хорошо знаю. Она наша, местная...
    — Послушай, — решился Уосук, — мне тут остановиться негде. Ты не пустишь к себе?
    — Ночуй! Чай, топчан не пролежишь? — захохотал Андрей. Он все больше нравился Уосуку.
    — А твои... не заругаются?
    — Еще чего!
    Радуясь, что все складывается удачно, Уосук пошел за Андреем. Тот прислонил весла к стене сарая, спустился в погреб и оставил там рыбу, затем распахнул дверь в сарай:
    — Здесь спать будем.
    В сарае стояло два топчана. Уосук присел на матрац, шуршащий сеном, и стал разуваться.
    — Ты зачем приехал?
    — Дельце есть маленькое.
     — Какое?
    — Сверху, говорят, идут пароходы... — проговорил Уосук.
    — А, знаю! С красными.
    — Откуда знаешь?
    — Папаня на почте от телеграфиста слыхал. — И хотя Уосук, изображая спящего, деланно захрапел, Андрей горячо продолжал: — Приплывут красные — с ними пойду, если примут. Надоело мне здесь до смерти!
    Прошло несколько дней ожидания. Уосук успел подружиться с разговорчивым, добродушным парнем. Вместе они уплывали на лодке рыбачить, вместе ночевали в сарае. И хотя Уосук говорил, что ждет совсем других пароходов, Андрей просил его:
    — Ты замолви, друг, за меня словечко... Тогда вернее возьмут!
    — Да ты за кого меня принимаешь? — смеялся Уосук.
    — Замолви...
    — Ну ладно!
    Вечером 29 июня к покровской пристани без гудков подошли три парохода. На переднем густо толпились вооруженные люди. Пароход отдал трап, и на берег гуськом стали сходить красноармейцы. Уосук и Андрей подались навстречу им. Вдруг от шеренги прибывших отделился юноша маленького роста, с наганом на боку.
    — Иосиф! Это ты, Иосиф!
    Он с размаху обнял Уосука. Это был Платон Слепцов. Уосук с радостью и недоумением вглядывался в дорогие черты друга:
    — Откуда ты?
    — Я в составе комиссии по установлению Советской власти в Якутии. Нас в этой комиссии шестеро. Ты как здесь оказался? Максим и остальные наши живы?
    — В тюрьме, — нахмурился Уосук.
    — Ничего. Скоро освободим. Были бы живы!
    — Я вырвался из города, чтобы предупредить ваше командование о белых засадах.
    — Очень хорошо! Я провожу тебя к Рыдзинскому. Уосук все не мог успокоиться. Он с любовью разглядывал друга. Длинная красноармейская шинель висела на Платоне, как на палке, лицо было худым и обветренным, но глаза по-прежнему сияли молодостью.
    — Значит, университет побоку? — с грустью сказал Уосук.
    — Ничего. Кончится гражданская — академиками станем! — засмеялся Платон.
    В это время Уосук почувствовал, что кто-то робко тянет его за рукав. Оглянулся.
    — Ах да! Познакомься, Платон. Мой друг Андрей. Он хочет вступить в ваш отряд.
    — Отлично! Как фамилия?
    — Припузов, — ответил Андрей, покраснев.
    — Как-как? Притузов? — не расслышав, переспросил Платон. — Добро, товарищ Притузов. Подумаем! Подождите оба меня здесь. Я сейчас!
    И он легко взлетел по трапу.
    «Притузов... Туз... Притуз... — бормотал Андрей.— А ведь лучше, чем Припузов». В приходской школе его вечно дразнили сверстники: «Пузо! Пузо! При пузе!» Шутники выпячивали животы или хватались за них, изображая адские страдания. Все это так сердило Андрея, что он прямо ненавидел свою фамилию.
    «Если возьмут в отряд, скажу, что я Притузов», — решил он, повеселев.
    — Иосиф, — взмолился он, — похлопочи за меня перед Платоном! Он, сдается мне, важная шишка. Не земляк твой?
    — Вместе учились.
    — Тем более послушает!
    — Да ведь я говорил уже.
    — Еще раз скажи!
    Так вступал в Красную Армию будущий командир Андрей Притузов.

                                                                   Глава семнадцатая.
                                                              В отряде Красной Армии.
                 «Красные близко! Пора бежать! Прощайте, господин командующий!»
    — Товарищ Рыдзинский, хочу представить вам члена подпольной большевистской организации из Якутска. Он специально бежал из города, чтобы встретиться с нами, — сказал Платон.
    — Проводи его ко мне, — распорядился Рыдзинский. Уосук вошел в каюту. За узким длинным столом сидело с десяток вооруженных людей — командиры. Уосук невольно подтянулся. Во главе стола он увидел коренастого, плотного мужчину с пышными усами. Это и был Рыдзинский.
    — Товарищ Токуров, — сказал Рыдзинский. — обрисуйте нам, насколько можете, обстановку в Якутске. Прежде всего, велика ли ваша организация? Сумеет ли она оказать нам помощь?
    — Большинство якутских большевиков арестовано еще 29 марта. Оставшихся на свободе очень мало.
    — Понятно, — отозвался Рыдзинский. — Долгонько сидят ваши товарищи... Значит, поддержки из вражьего тыла нам оказано не будет. А что представляют собой укрепления вокруг Якутска?
    Уосук подробно рассказал о засадах на Покровском тракте, окопах на Зеленом лугу и вокруг пристаней.
    — А нет ли в Якутске еще удобных для высадки мест, кроме пристаней?
    — В черте города — нет.
    — Можно высадиться в устье Мархинки, ниже Якутска. Там иногда останавливаются пароходы. Капитаны должны знать это место, — вмешался Платон.
    — Карту!
    На стол легла испещренная разноцветными линиями карта. Платон склонился над ней.
    — Не могу разобраться, — признался он. — Хорошо бы позвать капитана.
    Через несколько минут в каюту, негромко постучав в дверь, вошел капитан парохода.
    — Да, — ответил он, выслушав вопрос, — в устье Мархинки высадиться можно. Вот здесь.
    Командиры потянулись к карте.
    — А можно ли высадиться, не доходя до Якутска? — спросил Рыдзинский.
    — Пристать к берегу выше по течению мешают острова и мели. Ближайший участок реки, подходящий для этой цели, — у Табаги, в тридцати верстах от Якутска.
    — Далековато. Потребуется почти однодневный марш-бросок, — потирая лоб, сказал Рыдзинский.
    — Дорогу можно сократить, если идти через Багарах, — заметил Платон.
    Уосука захватила атмосфера военного совещания. Его участники были немногословны, а фразы, которыми они обменивались, — точны и кратки. Уосук во все глаза глядел на Платона, восхищаясь тем, как запросто он держится здесь. Сам же он испытывал немалое смущение, находясь среди этих серьезных, мужественных людей. Платон почувствовал его состояние и по-мальчишески подмигнул: не робей, мол!
    — Товарищи, — встал из-за стола Рыдзинский, — завтра утром все три парохода бросают якорь под Табагой. На берег высадятся две роты и интернациональный отряд товарища Стояновича. Их задача: незаметно выйти на Покровский тракт, продвинуться в направлении города и ровно в шесть вечера начать атаку с юга. Пароходы отходят от Табаги в двенадцать дня. «Громов» и «Соболь» с остальной частью наших сил идут в устье Мархинки, откуда высадившиеся красноармейцы, также в шесть часов, начнут наступление с севера. «Генерал Синельников», без красноармейцев на борту, сделав ложный маневр, ровно в шесть встанет на якорь в виду пристани Гольминка. Всем ясно, товарищи?
    — Ясно, — заговорили вперебой командиры.
    — В таком случае все свободны. А вас, товарищ Токуров, я попрошу на минутку остаться.
    Он крепко пожал руку Уосуку:
    — Очень признателен вам! Сердечно благодарю от лица Красной Армии. Что намерены делать дальше?
    — Если позволите — наступать вместе с вами, — твердо ответил Уосук.
    — Иного от вас я и не ждал. Ну что ж, отправляйтесь в третью роту. Пойдете в тыл врага — в устье Мархинки.
                                                                             * * *
    О прибытии в Покровск трех пароходов с красными Бондалетову сообщили с телеграфа. Был срочно созван Областной совет, который принял решение сопротивляться. С этого момента вся власть в городе перешла в руки Бондалетова.
    В середине дня 1 июля из наблюдательного пункта, расположенного на колокольне церкви Преображения, Бондалетову дали знать, что над островом Улуу стелется пароходный дым.
    Бондалетов известил начальников оборонительных участков, что подходят красные, и приказал привести солдат в боевую готовность.
    Через некоторое время наблюдатели доложили, что три парохода приближаются к Бестяху — пристани на правом берегу напротив Якутска. Бондалетов потер руки, одернул портупею и повернулся к начальнику штаба:
    — Нет никаких сомнений, красные движутся к Гольминке. Перебросьте туда дополнительный отряд.
    — А где его взять? — неодобрительно отозвался начальник штаба.
    — Из резерва.
    — Резерв трогать не следует.
    — Тогда снимите заслон с Осенней.
    Желая видеть маневры пароходов самолично, Бондалетов направился к церкви Преображения. Он взобрался на колокольню как раз в тот момент, когда окутанные черным дымом суда подходили к острову Хатыстах.
    «Пусть подойдут поближе. Я устрою им бойню», — думал довольный Бондалетов. Пароходы плыли в том направлении, которое предсказал он: к Гольминке. Послышались далекие гудки.
    — Ха-ха-ха! Еще и сигналят! Прибыли, мол, приготовьтесь к встрече. Готовы мы, давно готовы! — Бондалетов схватился за телефонную трубку: — Полковник! Половину резерва на Гольминку! Немедленно!
    Однако к пристани повернул только один пароход, а два других пошли дальше по течению. Это озадачило Бондалетова.
    «Высадившись в устье Мархинки, красные навалятся на нас с севера», — мелькнуло у него в голове. Он вновь рванул телефонную трубку.
    — Штаб! Два парохода движутся в направлении к устью Мархинки. Единственный взвод на Мархинском тракте не сдержит красных. Немедленно двинуть туда остатки резерва!
    — Господин командующий! Оставить штаб без прикрытия невозможно, — прошелестел в трубке испуганный голос начальника штаба.
    — В таком случае оставьте на Покровском тракте два отделения. Остальные — на Мархинку.
    — Совершенно откроем город с юга!
    — Ну и что? Красные-то пойдут с севера! Делайте, как я говорю. Установите связь с Гольминкой. Я скачу туда.
    Он сошел с колокольни, вскочил на коня и пустил его галопом к Гольмннке, бормоча: «Теперь мне ясен маневр красных. Теперь я устрою им бойню!» Вот и пристань.
    — Без приказа не стрелять! — торопливо крикнул Бондалетов, спешиваясь.
    Впрочем, солдаты и не собирались этого делать. Они с удивлением разглядывали из окопов пароход. Бондалетов присмотрелся тоже, и у него екнуло сердце: во-первых, судно не двигалось — по-видимому, бросило якорь; во-вторых, на борту не было видно ни одного человека.
    «Что за чертовщина! — протер глаза Бондалетов и навел на пароход бинокль. — В самом деле: никого... Значит, они бросили все силы на Мархинку? Хорошо, что я укрепил там позиции...»
    В это время Бондалетова позвали к телефону.
    — Слушаю... Что? Красные на Покровском тракте? Откуда они там взялись? И много?
    — Много! Остановить невозможно! Пора отступать. Сопротивление бесполезно! — Чувствовалось, что докладывавший офицер уже не владел собой от страха.
    — Я приказываю: держаться! Слышите?
    — Красные близко! Пора бежать! Прощайте, господин командующий!
    — Я приказываю! Вы слышите меня? Сейчас прибудут резервы!
    Бондалетов уже забыл, что все резервы отправил на Мархинку. Ему никто не ответил. А пароход лениво покачивался на рейде. Тут только понял Бондалетов, как его провели.
    — За мной! На Покровский тракт! — скомандовал он. Солдаты выскочили из окопов и без охоты засеменили за Бондалетовым. В центре города отряд остановился: навстречу ему бежали люди. Сзади них слышалась частая винтовочная пальба.
    — Красные в городе! — вопили бегущие. Это были солдаты из заслона на Покровском тракте.
    — Куда? Стой! Расстреляю! — вскричал Бондалетов.
    — Господин командующий, нас преследует уйма красных. Их не остановить! — крикнул офицер с перекосившимся потным лицом.
    Бондалетов поскакал в штаб.
    Штаб располагался в здании судебной палаты.
    Во дворе, напуганные перестрелкой, вздрагивали ездовые кони, запряженные в коляски и телеги-долгуши. Между ними суетились офицеры с вещами в руках и члены Областного совета.
    — Господа, без паники! Здесь наш укрепрайон. Сюда мы не допустим красных! — крикнул Бондалетов.
    — Господин Бондалетов, говорят, Вилюйский тракт еще свободен. Единственная возможность проскочить. Не задерживайтесь!
    Экипажи, нагруженные мешками, чемоданами и людьми, тяжело тронулись с места. Видя, что все кончено, Бондалетов пришпорил лошадь и помчался впереди всех.
                                                                            * * *
    Через несколько часов после начала атаки город полностью перешел в руки красноармейского отряда. Лишь белогвардейцы, засевшие в женской гимназии и церкви Преображения, продолжали отстреливаться. Они не знали о бегстве Бондалетова и Областного совета. Красноармейцами, оцепившими эти здания, командовал сам Рыдзинский. Он внимательно изучал укрепления белых, прикидывая, как к ним лучше подобраться.
    — Товарищ Рыдзинский, — подбежал к нему Платон Слепцов, — дайте в мое распоряжение десять красноармейцев.
    — Ты же видишь, у меня каждый человек на счету... А зачем тебе?
    — Хочу освободить из тюрьмы наших товарищей.
    Рыдзинский мгновение поколебался.
    — Ладно. Бери отделение Буянова и шпарь. Да поживее!
    — Есть!
    ...Между тем освободить заключенных надумали и члены организации «Сын революции». Но тюрьму голыми руками не возьмешь, а у подпольщиков было только два револьвера. Все же, пользуясь тем, что силы белых были отвлечены, Жилин и его товарищи прокрались к тюрьме. Жилин оглянулся. На улице никого не было. Он громко постучал в ворота.
    — Кто там? — послышался голос караульного.
    — Красные. Открывай!
    — Без разрешения начальника тюрьмы не открою. Жилин выругался.
    — Где твой начальник?
    — В доме напротив, с зеленым крыльцом.
    Подпольщики быстро нашли дом начальника тюрьмы. Постучали.
    — Кого бог послал?
    На этот раз Жилин решил действовать хитростью.
    — Из штаба!
    Дверь распахнулась. Увидев наведенные на него револьверы, дебелый мужчина с обвислыми усами поднял руки.
    — Ты начальник тюрьмы?
    — Я.
    — Собирайся!
    — К-куда?
     — В тюрьму.
    — Хорошо, слушаюсь... Но учтите, г-господа, я всего лишь начальник тюрьмы. Я только караульный... Арестовывали, сажали другие...
    — Разглагольствовать будешь потом. Пошли!
    Когда упиравшегося начальника подвели к тюрьме, там уже было два отделения красноармейцев. Одно привел Платон, другое, с Мархинского тракта, — Уосук. Они с удивлением глядели друг на друга: мысль освободить товарищей пришла к ним одновременно.
    — Прикажи караульному открыть ворота! — строго сказал Жилин начальнику тюрьмы.
     Через мгновение красноармейцы ворвались во двор. Они обезоружили часовых, сбили засовы с камер.
    — Выходите, товарищи!
    Уосук с волнением всматривался в похудевшие лица друзей. Но где же Максим? А вот и он. Его глаза по-прежнему лучисты и веселы. Вдруг он узнал среди красноармейцев Платона и Уосука.
    — Товарищи! Смотрите. Да ведь это наши парни! Максим со всех ног бросился навстречу Платону и Уосуку.

                                                              Глава восемнадцатая.
                                                                Снова  в  Вилюйске.
                                                «Золото нужно не мне, а народной власти»
    Подхватила, закружила Уосука высокая волна Революции. То вместе с отрядом Стояновича он преследовал остатки бондалетовских войск в окрестностях Якутска, то выступал на митингах, то реквизировал оружие и ценности у богачей. День мчался за днем с быстротой молнии.
    По бездорожной, забитой Якутии Советская власть распространялась трудно. То и дело вспыхивали мятежи, гибли лучшие люди.
    Вместе с Исидором Ивановым и Степаном Гоголевым Уосука направили в Вилюйский округ устанавливать Советскую власть.
    Когда Максим и Платон, члены Якутского совдепа, предложили Уосуку ехать в Вилюйск, его сначала охватили сомнения: справится ли? Как-то неловко было думать о предстоящей встрече с Разбогатеевым. Но он не заставил уговаривать себя. Собирался недолго. Марии Ильиничне сказал, что едет на каникулы в Вилюйск. Старушка, привязавшаяся за три года к нему, как к родному, всплакнула над его небогатыми пожитками и попросила «держаться подальше от этих страшных красных». Она и не подозревала, чем занимался Уосук последние месяцы.
    «Чем не конспиратор!» — весело подумал о себе Уосук, обнимая хозяйку на прощание...
    В распоряжение вилюйским комиссарам ревком дал отряд под командованием Буянова и пароход «Громов». И вот по улицам Вилюйска чеканят шаг красноармейские шеренги, а обыватели с любопытством и испугом выглядывают из-за заборов.
    — Впереди, гляди-ка, якуты!
    — Наши, местные.
    — Кто?
    — Разве не видишь — Иванов Исидор, Гоголев Степашка...
    — А третий?
    — Кажись, сын салбанского Токура.
    — Этот-то как туда попал?
    — Разбогатеев его усыновил. Выучился на купцовы деньги, а теперь, поди, потрошить его пойдет. Большевики сплошь грабители, говорят.
    — Да ну?
    — У кого две шубы — одну отбирают, говорят.
    — Опасные люди!..
    Долго гудели разговоры в вилюйских избах в тот вечер. Не утихали они и потом. Особенно много толковали о разбогатеевском приемыше. То передавали друг другу, что он разместил в обширном доме своего благодетеля солдат, то натянуто смеялись:
    — Разбогатеевский то учителишку Васильева инспектором народного образования назначил. Наказал в наслегах школы открывать.
    — В наслегах? Для кого же?
    — Для бедняцких детей. А еще... смешно вспомнить...
    — Ну-ну...
    — Взрослых, сказал, учить будем!
    — Вот уж загнул так загнул!
    — Будем, сказал, народ из тьмы выводить...
    Все эти слухи имели почву. Уосук Токуров энергично проводил в жизнь декреты Советской власти. То же самое делал Исидор Иванов в верхневилюйских, а Степан Гоголев — в средневилюйских улусах.
    Неожиданно из Якутска пришла телеграмма:
    СЕГОДНЯ ПРЕРВАНА СВЯЗЬ С ИРКУТСКОМ ТЧК ОТ СИМБИРСКА ДО ВЛАДИВОСТОКА НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ ВОССТАЛ ПРИ ПОДСТРЕКАТЕЛЬСТВЕ И ПОМОЩИ КОНТРРЕВОЛЮЦИИ ЧЕХОСЛОВАЦКИЙ КОРПУС ТЧК ГОРОДАХ СИМБИРСКЕ САМАРЕ ЕКАТЕРИНБУРГЕ ЧЕЛЯБИНСКЕ ЗЛАТОУСТЕ ТОМСКЕ ОМСКЕ КУРГАНЕ ОРГАНЫ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ УНИЧТОЖЕНЫ ТЧК ВЕРХОЛЕНСКЕ ПОЛКОВНИК КРАСИЛЬНИКОВ ОРГАНИЗУЕТ БЕЛОГВАРДЕЙСКИЙ ОТРЯД ТЧК НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ С ОТРЯДОМ БУЯНОВА
    МАКСИМ АММОСОВ
    ПЛАТОН СЛЕПЦОВ
    Уосук немедленно пошел на телеграф.
   Необходимо было срочно объединить распыленные по округу силы, вызвать из улусов Иванова и Гоголева и сопровождавшие их отряды.
    Застучал ключ. Потянулись томительные минуты ожидания. Вскоре из аппарата побежала серая бумажная лента. Телеграфист подхватил ее и по слогам, как первоклассник, прочел:
    — «Из Ню-рбы. У ап-па-ра-та И-си-дор И-ва-нов. Что слу-чи-лось?»
    — Стучи: «Возвращайся как можно быстрее. Подробности на месте».
    «Буду завтра в Вилюйске», — ответила Нюрба. Степана отыскать не удалось.
    Прошло три, четыре дня. Уосук нервничал. Исидор не появлялся, от Степана не было никаких вестей. А из Якутска одна за другой летели срочные телеграммы:
    «Верхоленск и Жигалово заняты белогвардейцами».
    «Прервана связь с Олекминском».
    «Немедленно выезжайте в Якутск для соединения с основными силами».
    «Не допускайте попадания материальных ценностей в руки белых».
    Было ясно, что у Якутского совдепа нет уверенности в благополучном исходе дела. С юга плыл крупный, хорошо вооруженный белогвардейский отряд. Еще несколько недель — и Советская власть, едва пустившая в Якутии первые ростки, падет Чем можно помочь ей? Людьми, оружием, деньгами... «Не допускайте попадания материальных ценностей в руки белых».
    Никакого добра вилюйские комиссары скопить не успели Беречь было нечего. А ценности, которые прячет местная буржуазия? Врагам Советской власти она их уступит с радостью.
    Уосук вспомнил о том, что Бодайбинские прииски расплачивались с Разбогатеевым золотом. Он взял двух красноармейцев и пошел к купцу.
    — Добро пожаловать, сынок! — ласково пропел Разбогатеев, но глаза его смотрели неприязненно и холодно. — Что ж ты не заходишь? Лишь солдат на постой устроил. А от них, сам понимаешь, радость маленькая... Варвара! Накрывай на стол!
    — Гражданин Разбогатеев, мы пришли не в гости.
    — Зачем же? Скажите! Сделайте милость! — насмешливо поклонился Разбогатеев.
    — Решено реквизировать у вас три пуда золота. Купец побледнел.
    — Ты что, Иосиф! Очнись! Какое золото? воскликнул он. — Откуда у меня золото?
    — Николай Алексеевич, не лгите. Мне известно, что золото у вас есть.
    — Да хотя бы и было... Зачем оно тебе?
    — Золото нужно не мне, а народной власти.
    — Ах, власти? А о том, что меня под корень рубишь, ты подумал?
    — Советская власть не забудет вашей услуги.
    — Да что ты твердишь мне о своей власти! Вся Сибирь под чехословаками, а ты — Советская власть! Лучше подумай о своей шкуре!
    Уосук вздрогнул.
    — Откуда вам известно о мятеже?
    — Да уж известно...
    Варвара с подносом, на котором стояла бутылка вина и разные закуски, подошла к столу и вопросительно взглянула на Разбогатеева. Тот с яростью махнул рукой:
    — Убирайся!
    — О себе я позабочусь сам. А золото вам все равно придется отдать, — твердо сказал Уосук.
    — Да ты сын мне или не сын? Или уже забыл хлеб-соль мою?
    — Нынче повсюду сыновья против отцов идут. Если отцы не идут за сыновьями.
    — Не дам золота!
    Уосук подал знак красноармейцам:
    — Арестуйте его.
    Разбогатеев рванулся, но дюжие руки бойцов крепко схватили его за локти. По пути к дому купца Уосук заприметил бесхозный ледник — заброшенный, но с крепкой дверью. Уосук приказал посадить Разбогатеева туда. Через два часа купец поднял крик:
    — Освободите меня! Освободите! Я отдам золото! Уосук молча распахнул дверь. Разбогатеев, шатаясь, вышел и упал.
    — Ладно, сынок, — посиневшими от холода губами произнес он, — я тебе еще это припомню...
    Отогревшись, он поднялся с травы.
    — За мной не ходите. Сам принесу.
    В тот же день на пароходе прибыл Исидор. — Выходит, положение наше критическое? — сказал он, выслушав Уосука.
    — Наше с тобой — да. А Советскую власть им не одолеть. Помолчали.
    — Что будем делать?
    — Рассуждать некогда. Надо подчиняться приказу: плыть в Якутск.
    — Боюсь, Иосиф, что уже поздно. Белые со дня на день будут в Якутске. Я считаю: мы должны двигаться на юг. На Лену выйдем в тылу у белых. А там — или в лес, партизанить, или в Сибирь. В больших городах затеряться легко.
    Конечно, если думать о себе, твой план подходит больше. А я думаю о товарищах, оставшихся в Якутске. Можем ли мы им помочь? Да. Во-первых, у нас немалый отряд. Во-вторых, золото. Оно и в подполье пригодится.
    — Какое золото?
— Три пуда реквизировал у Разбогатеева, — сказал Уосук, глядя в сторону.
    — А мести его не боишься?
    — Семь бед — один ответ, — махнул рукой Уосук. Пришли командиры рот — Буянов и Котенко. Разгорелся спор: как быть дальше? В конце концов решили разделиться: Иванову и Котенко с одной ротой идти на юг, Токурову и Буянову со второй — на пароходе в Якутск. На рассвете рота Буянова погрузилась на «Громов». Уосук взошел на пароход последним. Он оглянулся на Вилюйск. Город, распахнувший перед ним дверь в широкий тревожный мир, полный неожиданностей и превратностей, спокойно спал. А что его ждет завтра?..
    Пароход шел медленно: не хватало топлива. Бойцы время от времени сходили на берег: для ненасытной топки нужны были дрова.
    На четвертый день из-за поворота навстречу «Громову» вышли два парохода. На синей глади воды и неба ясно обозначились белогвардейские флаги.
    — В ружье! — скомандовал Буянов.
    Одно из вражеских судов, угрожающе загудев, прошло мимо вверх по течению и, замедлив ход, остановилось. Другое медленно приближалось к «Громову» снизу.
    — Сдавайтесь! Все равно не уйти! — донеслось оттуда.
    — Огонь! — крикнул Буянов.
    Щелканье винтовочных выстрелов, неумолчная пулеметная дробь... По обшивке застучали пули. Вражеские суда неумолимо приближались — они шли на абордаж.
    «Долго, пожалуй, не продержаться. Да и помочь некому», — с тоской подумал Уосук. Он бросился в каюту. Там находились три пуда золота, взятых у Разбогатеева. Уосук открыл иллюминатор и вышвырнул тяжелые мешочки в воду.
    Между тем на палубу ворвались белогвардейцы. Смертельно раненный Буянов, не желая сдаваться живым, выстрелил себе в рот и рухнул в Вилюй. Несколько белых ворвалось в каюту Уосука.
    — Ага! Комиссар!
    Уосуку скрутили руки и повели. По палубе неторопливо похаживал франтоватый офицер со стеком в руке.
    — Сюда его! Сюда!
    Солдаты толкнули Уосука к офицеру.
    — Смерти боишься? — поинтересовался офицер, больно ткнув стеком в живот.
    — Нет.
    — Смотри-ка, экие мы бесстрашные. Хвалю. А ну-ка, братцы!
    Солдаты щелкнули затворами.
    Уосук прислонился спиной к теплому железу. Страха он не чувствовал. Смерть наступит мгновенно... Ударит в голову или грудь — и все. Главное — себя упрекать не за что.
    — Вашбродь, — просипел казак, — я этого малого знаю! Он купца Разбогатеева приемный сынок.
    Офицер уставился на Уосука.
    — Верно говорит?
    — Верно.
    — Что же вы делали на красном пароходе?
    Уосук не ответил.
    — Хорошо. В Вилюйске разберемся.

                                                            Глава девятнадцатая.
                                                       Узник купца Разбогатеева.
                                                             «Спасибо, сестра!»
    Вилюйск... Снова Вилюйск. Думал ли Уосук, что окажется в нем так скоро? Всего лишь несколько недель назад он вошел в родной город во главе красноармейского отряда, чеканил шаг под бодрую песню... Теперь же он едва передвигал ноги от голода и усталости. Связанные за спиной руки ныли. Слева и справа, не сводя с юноши пристальною взгляда, со штыками наперевес громыхали сапогами конвоиры, а впереди вышагивал щеголь-офицер со стеком.
    Враги вели Уосука туда, где он меньше всего хотел очутиться. — в дом Разбогатеева.
    Звякнула щеколда калитки, залаял дворовый пес. Офицер прошел в дом и через минуту вернулся с Разбогатеевым.
    — Вот он, господин окружной комиссар. Извольте видеть. Знаком?
    «Гляди-ка, уже и окружным комиссаром успели тебя назначить», — подумал Уосук. Разбогатеев не торопясь приблизился к юноше и строго взглянул в глаза.
    — Знаком.
    — Что прикажете с ним делать?
    — Оставьте здесь.
    — Большевик может убежать из вашего дома...
    — Не беспокойтесь. От меня не убежит.
    Офицер козырнул и двинулся к калитке. Разбогатеев резко повернулся к Уосуку:
    — Что стоишь? Заходи!
    Он широко распахнул дверь. Уосук, шатаясь, поднялся по ступеням крыльца. В окне, выходящем во двор, мелькнуло лицо хозяйки. Когда Уосук вслед за Разбогатеевым вошел в зал, ее там уже не было. «Так и не разглядел я толком за столько лет, какова моя приемная мать: стара или не очень, красива или уродина», — с горькой усмешкой подумал Уосук.
    — Садись.
    Уосук хмуро взглянул на Разбогатеева.
    — Ах, да. Я и не подумал, что со связанными руками не слишком удобно садиться в кресло. Да, дружок. Прищемили тебе хвост. То бишь руки.
    Купец распутал узел и швырнул веревку в угол. Уосук пошевелил онемевшими пальцами.
    — Гора с горой не сходится, а человек с человеком... Говорил я тебе: не заносись. Не поднимай на отца руку. Так ведь ты думал — власть тебе навеки дадена. Ну, что теперь скажешь? Знаешь ли, что по всей Сибири вам конец пришел? Что Советы повсюду раздавлены?
    — Временно! — облизал пересохшие губы Уосук.
    — Думаю, что уже навсегда. Впрочем, это не самое главное. Смута не один еще год длиться будет, вопрос: как ее пережить. Очень ты огорчил меня, Иосиф. Не тем, что к большевикам примкнул: молодости свойственна горячность. Подрастешь — поумнеешь. Поймешь, что я тебе всегда добра желал. Кормил тебя, учил... А ты что сделал? Ограбил меня. Где золото? — сурово нахмурился Разбогатеев.
    — Нет его.
    — Где спрятал? Кому отдал?
    — Не отдавал и не прятал. В Вилюй выбросил.
    Разбогатеев схватился за голову.
    — Зачем?
    — Чтоб белым не досталось.
    — Не может быть! — вскричал Разбогатеев. — Чтобы кто-то выбросил в воду три пуда золота... Не может быть!
    — Может, — отозвался Уосук. Купец тяжело опустился в кресло.
    — Сколько времени ты держал меня в леднике?
    — Не помню, — пожал плечами Уосук. — Часа два, пожалуй.
    — Для старика и этого хватило. Что ж, посмотрим, сколько ты выдержишь. Эй, Петька, Степка! Проводите-ка Иосифа в ледник. Ключ принесете мне, слышите? А ты посиди, подумай. Припомни, где золото зарыл. Вспомнишь — кликни.
    В леднике было темно, холодно и сыро. Поначалу Уосук пристроился на верхней ступеньке лесенки, но вскоре понял, что сидеть нельзя: окоченеешь. Он стал быстро подниматься и сходить по ступенькам. Шли часы. У юноши отваливались ноги от усталости, но он не прекращал двигаться. Молить о пощаде было свыше его сил. «Лучше сдохну», — со злостью повторял он про себя.
    Загремел замок, дверь со скрипом пошла вверх. На пороге с ключом в руке стоял Разбогатеев. За ним высилась охрана — Петр и Степан.
    — Так, — процедил сквозь зубы Разбогатеев, — жив, оказывается. Крепкий народ большевики. Я уж думал, ты голоса лишился, раз его не подаешь. Ну что ж, пошли!
    Уосук поковылял за купцом. Он плохо соображал. Казалось, окоченело не только тело, но и мозг.
    На столе в гостиной пыхтел самовар, дымилось горячее мясо.
    — Садись, грейся. Варвара! Налей ему чаю. У него руки не слушаются.
    Варвара, торопясь, отвернула краник, налила в чашку кипятку. Затем, с сочувствием взглянув на юношу, подвинула чашку прямо к его рукам, неподвижно лежавшим на скатерти.
    — Ешь, ешь, — холодно потчевал купец. — Умрешь с голоду — кто возместит мои убытки? Ну как, вспомнил, где золото?
    Уосук не ответил.
    — Черт с тобой, молчи. Но заговорить тебе все-таки придется. В ледник я тебя больше не посажу, но и из дома ты не выйдешь. Буду держать под замком, пока не одумаешься. Ты свои большевистские штучки из головы выкинь! Поиграл — и хватит. Пора делом заниматься. Коммерция при любой власти останется коммерцией. Значит, не надо свое упускать. Можно и в наше смутное время деньги делать. Было бы желание. А под замком для тебя же безопаснее: нынче жизнь большевистских комиссаров дешева. Кормить тебя будет Варвара.
    Он подтолкнул пленника к чулану. На двери красовался пудовый замок. Уосук покорно вошел в комнатенку и оглядел ее. Узкая кровать, щербатый стол, оконце в ладонь — настоящая камера-одиночка. Уосук кинулся на постель. Он был настолько изнурен боем, пленом, ледником, Разбогатеевым, что уснул моментально. Очнулся он от толчка. Перед ним стояла Варвара, в открытых дверях — Петр и Степан с ружьями.
    — Утро или вечер? — спросил Уосук.
    — Вечер. Ужинай. Варвара смахнула слезу.
    — Нам хозяин велел по вечерам тебя на прогулку выводить. Чтоб не прокис! — захохотал Степан.
    — Не вздумай в бега. Пристрелим! — с угрозой произнес Петр.
    Уосук молча выпил чай и прошел мимо них на крыльцо. Дул пронизывающий ветер. Близилась осень.
    Прошел месяц, а Уосук по-прежнему оставался узником своего приемного отца. Все это время его не оставляла мысль о побеге. Внешне он держался совершенно спокойно, и караульные перестали торчать у дверей чулана, пока Варвара не накормит пленника. Не успокаивался лишь купец. Почти каждый день донимал он допросами. Он словно помешался на трех пудах своего золота. Все тяжелее становилось на душе у юноши.
    Однажды, когда Варвара принесла обед, Уосук с изменившимся лицом потянул женщину за рукав.
    — Сестра, — свистящим шепотом произнес он, — освободи меня!
    — Тише! — Варвара оглянулась на дверь. — Как я тебя освобожу?
    — Помоги мне, — как в бреду, бормотал Уосук, — помоги. У кого ключ от замка?
    — Мне его не доверяют. Ключ всегда у караульных.
    — Придумай что-нибудь!
    — А если и придумаю... куда пойдешь? Об этом подумал?
    — У меня родной отец есть, мать. К ним пойду.
    — Там тебя и возьмут.
    — В Салбане не останусь. Хлеба возьму... и в Сибирь...
    — Эх ты, горе мое! — вздохнула Варвара. — Охота тебе было с тойоном ссориться... Жил бы себе припеваючи.
    — Ты этого, Варвара, не поймешь... пока. Я объясню когда-нибудь. Если жив буду.
    — Не жить тебе, если с тойоном не помиришься. Кухарка вышла. Уосук в отчаянии бросился на постель.
    Неужели нет никакого выхода? О, если бы мысль имела материальную силу! Тогда бы он мыслью своей разрубил запоры этого ненавистного дома, поднял себя над землей и полетел к товарищам по оружию. Где они, какие опасности ежеминутно грозят им?
    Через полчаса Варвара вошла убрать посуду.
    — Ты что не ешь? Заболел, может?
    — Хуже.
    — Что может быть хуже болезни?
    — Страшные мысли меня мучат.
    — Какие?
    — Не могу больше в неволе. Принеси мне веревку...
    — Ты что? Не выдумывай!
    — Все равно расстреляют.
    — Жаль мне тебя. Ах, как жаль! — со стоном проговорила Варвара. — Давно хочу помочь... Только не просто это! Самой несдобровать. Ладно. Дай подумать. А едой не пренебрегай... Силы в дороге пригодятся.
    Она выскользнула из чулана. «Она поможет мне!» — обожгла Уосука радостная мысль.
    Вновь заскрежетал ключ. Вошел Разбогатеев.
    — Иосиф, — начал он, — я уже говорил, что готов простить тебе все. Скажи, где мое золото?
    — Выбросил в воду.
    Разбогатеев дернулся, словно получил пощечину.
    — Не верю! Не верю! Нет на свете человека, способного на это!
    — Вы, богачи, обо всех по себе судите. Среди вас действительно такого человека не найдется. Скорее родного сына утопите, чем золото.
    — Три пуда золота — не шутка. Тот, кто так к золоту относится, никогда не разбогатеет.
    — А мне этого и не нужно.
    — Что ж тебе нужно?
    — Чтоб все равны были, чтоб ни бедных, ни богатых. Чтоб все счастливы были.
    — От равенства, брат, счастья не дождешься. Не таков человек, чтобы радоваться тому, что у его соседа в амбаре столько же, сколько у самого.
    — Человек не рождается волком. Его можно научить человечности.
    — Хвалю, хвалю! Как много ты постиг, мой ученый сынок, — иронически произнес Разбогатеев. — Не зря я тратил деньги на твое образование. А не будь я богат, не протяни тебе руку помощи... что из тебя вышло бы? А?
    Уосук не ответил. Он не чувствовал перед Разбогатеевым никакой вины. С точки зрения обывателя, он обидел, ограбил своего приемного отца, ответил на его заботу черной неблагодарностью. Но высшая правота была за ним — правота революции.
    Молчание Уосука Разбогатеев расценил как свою победу в споре и с довольным видом вышел. Уосук снова лег. Варвара поможет... Но когда ей удастся это? Скоро снег. Ударит мороз — не то что до Сибири, до Салбана не добежишь.
    — Принесла твой ужин. Вставай! — громко сказала Варвара, а на ухо шепнула: — Не ешь и не спи.
    Сердце Уосука забилось. Неужели Варвара решилась? Прошло минут десять. Распахнулась дверь.
    — Выходи на прогулку!
    Когда Уосук вернулся со двора, Варвара стояла посреди чулана.
    — Это что такое? Почему не ужинал? Голодать вздумал? Ешь сейчас же!
    — Эй, любезная! — крикнул кто-то из караульных. — Ты еще здесь? Поживей поворачивайся! Запирать пора.
    Обычно молчаливая служанка накинулась на часового:
    — А ты что горло дерешь? Парень не ест, а мне посуду убирать надо!
    — Утром уберешь. За ночь съест!
    — Утром с посудой возиться буду, что ли?
    — Да ты что взъелась? Охота торчать, ну и торчи. На вот ключ. Запрешь — не забудь принести. Мы спать пошли.
    Варвара что-то буркнула.
    «Она меня выпустит. А что будет с ней самой?» — с болью подумал Уосук. Но душой он был уже вне своей тюрьмы. Ключ у Варвары. Нашла-таки способ завладеть им...
    — Не спи, я попозже приду, — еле слышно шепнула служанка.
    Она не спеша убрала посуду. Потом она долго возилась с замком, и Уосук недоумевал: как же она откроет дверь, если сейчас запрет ее на ключ? Послышался голос Степана:
    — Слепая, хорошо ли закрыла?..
    Давно миновала пора белых ночей. За окном чернота. В Вилюйске ни огонька: жители экономят керосин. Лишь во дворе Разбогатеева на высоких столбах горят фонари. Разбогатеевы почему то долго не ложатся спать. А может, это только кажется, что долго? Может, совсем еще и не поздно?..
    Наконец в доме воцарилась тишина. А Варвары все нет. Но вот дрогнул тяжелый запор, дверь отворилась. В проеме, как ночная птица, — человеческая фигура.
    — Спасибо, сестра!
    — Иди за мной. Осторожно...
    «Значит, она не закрыла замок, а только навесила его». Уосук крадучись шел за женщиной. Кухня. Уосук узнал ее по сложной смеси запахов, защекотавших ноздри.
    — Возьми вот...
    — Что это?
    — Еда.
    Они вышли во двор.
    — Как мне благодарить тебя?
    — Прощай. Да поможет тебе бог!
    Уосук подкрался к забору, перебросил узелок с едой. Забор был высок, но Уосук подставил ящик из-под товара. В это мгновение залаяла собака. «Черт, разбудит», — подумал Уосук. Он ухватился за край, подтянулся и перемахнул через забор. Собака залаяла еще громче. К ней присоединился хор окрестных псов. Беглец нашарил свой узелок и распрямился.
    — Брешите, брешите, — вслух сказал он. — Я на свободе!

                                                                 Глава двадцатая.
                                                                 И снова  в  путь...
                                           «Ловко отомстил Разбогатеев... Твоими руками»
    Он прокрался во тьме мимо спящих домов, перешел по шаткому мостику овраг. Здесь город кончался и начиналось песчаное поле. Он бегом пересек открытое место и вошел в сосняк. Только здесь он почувствовал себя в относительной безопасности.
    Отсюда начиналась дорога в его родные места — в Салбан, где три года назад он оставил мать и отца. Сейчас он со стыдом подумал о том, что ни разу не написал им ни строчки, оправдываясь тем, что они все равно не умеют читать. Он не знал, здоровы они или болеют, хватает еды или они голодают. Впрочем, что об этом гадать — были нищими, нищими и остались, забитыми, несчастными, без сыновней поддержки. И вот теперь он идет не помогать, а просить о помощи.
    Мать поймет и простит, а отец... Отец, пожалуй, перепугается. Он ведь всегда и всего боялся, а тут надо спасать не просто сына — большевика. Да и сын вроде уже не сын — продан... Нелегко понять сложности нового времени человеку, всю жизнь прожившему во тьме. Ничего. Уосук не задержится в Салбане. Он же понимает, что именно здесь будут искать его в первую очередь.
    Сначала Уосук шел по дороге, но ноги увязали в песке, и он свернул на поросшую редкой травой обочину. Пройдя несколько верст, он почувствовал, что валится с ног от усталости. Дорога повернула в алас. На противоположной стороне аласа темнел незавершенный зарод [стог]. «Стогометальщики, наверно, оставили в шалаше чайник или котелок. Попить бы горячего чаю», — подумал Уосук и двинулся к зароду.
    Возле шалаша он нашел еще теплое кострище, над которым поднимался легкий дымок. «Неужели они ночуют здесь?» Шалаш оказался пустым. Уосук раздул костер, подогрел чайник и развернул Варварин узелок. В тряпице он обнаружил хлеб, кусок вареного мяса, осьмушку чая и две коробки спичек.
    Подкрепившись, Уосук забрался в шалаш и без сновидений проспал до рассвета.
    И снова в путь... Он шел по тракту, хотя понимал, что здесь легко попасться в лапы белых — другой дороги он не знал. Он чутко прислушивался к лесным звукам, опасаясь погони. И вот в середине дня сзади действительно послышался топот копыт. Беглец свернул с дороги и залег в молодом ельнике. Показалась бричка. В ней сидел Разбогатеев. Сзади скакали конные милиционеры. Сколько их было — Уосук сосчитать не успел.
    «Дальше идти нельзя. Придется ждать, пока они не вернутся», — решил Уосук. Он нашел сухую ложбинку, натаскал туда березовых и лиственничных ветвей и лег. До Салбана оставалось верст пятнадцать, значит, раньше ночи им не обернуться. Уосук задремал. Кончился день, высыпали звезды — преследователи не возвращались. Наверное, заночевали в наслеге. Прошла ночь, засияло солнце. Уосук не трогался с места.
    Разбогатеев проехал назад в полдень. Уосуку показалось, что на этот раз милиционеров стало меньше. Значит, где-то устроена засада? Где же? В отцовской юрте?
    Уосук решил выждать. Он смастерил над своим лежбищем навес и, экономно тратя еду, просидел еще трое суток. За все это время по дороге не прошел и не проехал ни один человек.
    Погода менялась в день по нескольку раз. То лил дождь, то дул ледяной ветер. Солнце выглядывало все реже. Кончилась еда. «Неужели они до сих пор там? Или я ошибся, и в Салбане никто не остался?»
    Еще день-два — и он вообще не сможет двинуться. Нет, надо все-таки идти. Пусть засада. Помогут отец и мать — лишь бы только увидеть их подальше от юрты...
    Вдали послышалась монотонная якутская песня. Уосук присмотрелся. На дороге показался бык, неторопливо шествующий в сторону Салбана. За ним волочились тяжелые сани, на которых с вожжами в руках восседал крепкий старичок с бронзовым лицом и белой бородкой.
    «Только сядет якут на быка — певец», — припомнил Уосук присловье. Он встал, отряхнул пиджак и, чтобы не испугать старика, подождал, пока он проедет. Затем вышел на дорогу и негромко позвал:
    — Отец! Эй, отец!
    Старик остановил быка и обернулся:
    — Э-э, человек! Откуда взялся? Кэпсе! [рассказывай; якутское приветствие.]
    — Ты куда едешь?
    — На дальнее озеро. Рыбу ловить.
    — До Салбана доедешь?
    — Э-э, нет. Версты три останется.
    — Подвези, отец!
Рыбак как будто обрадовался.
    — Садись! Бык у меня сильный — потянет и двоих. Опять же веселей...
     Бык размеренно шел без понуканий, видимо хорошо зная дорогу. Некоторое время старик молчал, присматриваясь к юноше.
    — Что-то я тебя раньше не видел!
    — Я не здешний Из Вилюйска иду.
    — И все пешком? А по одежке судя не из бедных.
    — Как раз из бедняков. Самых последних... Я, отец, в Якутске учился. Вдруг — революция. Семинарию закрыли. Теперь вот домой иду. Денег на ямщика нет, потому и пешком.
   — Далеко, стало быть, идешь?
    — В Белое. Слыхал, может?
    — Нет, не слыхал.
    «Еще бы ты слыхал», — улыбнулся Уосук. Название это он только что придумал.
    — А Салбан тебе зачем? Ночевать будешь?
    — У Никифора Токура. Знаешь?
    — Знаю такого... — недобро протянул старик. — Он что же, родня тебе?
    — Сын его со мной учился.
    Старик проворчал что-то себе под нос.
    — Как живут Токуры, старина? — с замиранием сердца спросил Уосук, готовый к самым горьким вестям.
    — Как не жить! Живут, перебрасываясь кусками сала. Нам такого богатства не видать, — осуждающе проговорил старик.
    — Ты шутишь, что ли?
    — Какие там шутки! Ты сам-то бывал у Токура?
    — Давно... Проезжал лет пять тому через Салбан.
    — То-то и оно. Токур теперь богач из богачей. Не в дырявой юрте — в настоящих хоромах живет!
    — Что за чудеса!
    — Пожалуй, не поваришь. Сына своего единственного купцу продал. Того самого, с которым ты учился. Продал ребенка и сам продался — первым помощником стал у купца. Берет у него чай, табак, водку, тряпье разное и обменивает в наслеге на пушнину, скот, масло. Само собой, не без выгоды для себя. Оделся-обулся, скот завел... Дальше — больше. Обнес столбовой изгородью летнее пастбище Улахан-Сысы и дом себе там поставил. Раньше полнаслега скотину пасло, а нынче одни Токуры блаженствуют. Бедняки шум подняли, к князю своему, Хахарову, кинулись, а тот: «Никифор теперь родственник купца Разбогатеева, не знаете, что ли? Помалкивайте, пока целы!» Пожаловались салбанцы начальству вилюйскому. Прибыл заседатель — и прямо к Токуру. Чем угощал его Никифор — неведомо, только на другой день собрал заседатель народ и сказал: «Никифора Токурова не трогать! Это пастбище принадлежит ему». И укатил.
    «Неужели все это правда? Да, облагодетельствовал меня купец... кругом озолотил! И меня, и моего отца купил. Не поймет меня отец, не поймет...»
    Бык не спеша перебирал копытами, шумела тайга. Уосук сбивчиво и невпопад отвечал на вопросы старика. «Разбогател отец. Небось батраков завел. Мучит их так же, как его мучили. Что скажу ему? Что? Как в глаза погляжу? Есть несчастные — без отца. А у меня сразу два. Лучше бы мне не знать такого счастья...»
    — Что замолчал, парень? — повысил голос рыбак. — Проголодался небось?
    — Это верно, — слабо улыбнулся Уосук.
    Старик молодо спрыгнул с саней, вытащил чайник, развел у дороги костер. Уосук с жадностью накинулся на лепешки. Старик сочувственно покачал головой.
    — Я здесь сворачиваю. А тебе прямо, — сказал он.
    — Что ж. — встал Уосук, — спасибо тебе, отец. За все спасибо!
    Он крепко пожал старику руку и зашагал по дороге. Еда придала ему сил, он шел бодро и быстро. Солнце клонилось к закату, когда тайга расступилась и Уосук оказался на берегу Джелеккея. Он сразу узнал родное озеро. На противоположном берегу чернела покосившаяся юрта.
    Вблизи заброшенное жилище показалось еще горемычнее. Глиняная обмазка наполовину обвалилась со стен, обнажив тощие жерди. Окна зияли черными дырами, у порога валялась снятая с петель дверь. Уосук шагнул в юрту. Правая сторона камелька, у которой он любил греться зимними вечерами, обрушилась. На земляном полу желтели потрескавшиеся деревянные миски, среди них Уосук увидел и крохотную — свою, напомнившую ему безвозвратное босоногое детство. Он осторожно поднял ее, сдул пыль и положил в карман.
    «Значит, в Улахан-Сысы», — подумал он.
    Он плохо знал дорогу к этому аласу и, пока добрался, солнце зашло. В густых сумерках он увидел большой господский дом и несколько построек вокруг. В хотоне [хлев] звякали ведра — должно быть, доили коров. Уосук в нерешительности остановился. Куда идти? В дом? А если засада? Мать, наверно, в хотоне — где же еще будет хозяйка в час дойки? Уосук покружил по опушке, присматриваясь, и двинулся к хотону. Вдруг где-то рядом блеснула слабая вспышка, и в то же мгновение страшный удар в грудь опрокинул Уосука навзничь.
                                                                           * * *
    Исчезновение Уосука обнаружил Разбогатеев. Проходя утром мимо чулана, он почувствовал что-то неладное и дернул замок. Тот открылся. Разбогатеев рванул дверь — чулан был пуст.
    Караульщики принялись винить друг друга и Варвару. Разбогатеев не стал их слушать. Он бросился к начальнику милиции.
    Был произведен обыск у всех подозреваемых, в том числе у Староватова. Потом Разбогатееву пришло в голову, что Уосук направился в наслег — к отцу.
    — Как волка пи корми — все в лес смотрит, — сквозь зубы процедил купец.
    Он тут же двинулся в Салбан. По пути у него в голове созрел коварный план.
    — Я приехал, чтобы предупредить тебя, мой друг и помощник, — сказал он Токуру. — Из вилюйской тюрьмы сбежало несколько бандитов. Направились в вашу сторону, грабя всех мало-мальски имущих.
    — Что же делать? — испугался Никифор.
    — Я тебе оставлю двух милиционеров. Когда опасность минует, отпустишь их.
    — Спасибо, Николай Алексеевич. Век буду помнить!
    — Сам тоже не зевай. Бандиты вооружены. Если увидишь хоть одного — стреляй сразу, не жди, пока тебя укокошат.
    Разбогатеев уехал. А для Никифора начались тревожные дни. Один из оставленных купцом людей охранял дом, другой — амбар. А Никифор с ружьем залег у хотона. Прошло три дня и три ночи. Бандитов не было в помине.
    «Наверно, мимо прошли, — стал успокаиваться Токур.— Посижу сегодня — и хватит». Он улегся на своем привычном месте. Женщины, среди них и худая как щепка, до поры состарившаяся Елена — богатство не пошло ей впрок,— доили коров.
    Смеркалось. Вдруг на опушке показался силуэт человека. Какое-то время пришелец неуверенно топтался на месте, внимательно вглядываясь в усадьбу. «Выбирает, откуда лучше напасть», — похолодел Токур. Человек двинулся прямо к хотону. Был он в городском пиджаке, без шапки. «Бандит! Сейчас он кликнет своих!» — мелькнуло в голове Токура, и в то же мгновение он нажал курок.
    Грянул выстрел. Коровы испуганно замычали и шарахнулись, разлив молоко. Женщины ахнули.
    — Зачем стрелял? С ума сошел? — сердито бросила Елена.
    — Кажется, я попал в бандита, — пробормотал Токур, выходя из укрытия.
    К упавшему подбежал милиционер и ощупал.
    — Убит, — сказал он.
    — Убит? — вскричал Никифор: он узнал сына.
    — Еще бы — с пяти шагов. Всю грудь разворотило.
    Из хотона выбежала Елена. Мгновение она стояла над убитым и вдруг рухнула на сына.
    — Погубил! Сына погубил! О, горе, горе! — завопила она, обливаясь слезами.
    — Темнота... темнота... — бормотал Никифор. — Темнота виновата! Не разглядел! Не успел разглядеть!
    Уосук слабо застонал и зашевелился.
    — Он жив! — перекрестился Никифор.
    — Кто стрелял? — чуть слышно прошептал Уосук.
    — Я, сынок, я! — рыдая, ответил Никифор. — Темнота, темнота! Не разглядел!
    — А зачем... стрелял... в безоружного...
    — Боялся! Тойон Разбогатеев сказал, что меня бандиты грабить собираются!
    — Ловко отомстил Разбогатеев... Твоими руками. Темнота, говоришь... Да, только начали мы выходить из тьмы...
    Он заметил Елену.
    — Мама, ты? Не плачь, родная. Не плачь... Он замолчал — навсегда.
    Всю свою недолгую жизнь рвался он из тьмы к свету. Тьма убила его.
    Но свет революции, свет новой жизни она уже не могла погасить.
                                                                       СПРАВКА
     Николай Гаврилович Золотарёв (псевдоним — Николай Якутский) – род. 9 (22) ноября 1908 г. в Харбалахском наслеге Верхневилюйского улуса Якутской области.
    В 1934 году окончил Академию коммунистического воспитания имени Н. К. Крупской. В 1948-1953 и 1958-1961 гг. возглавлял Союз писателей Якутской АССР. Народный писатель Якутии. Проживал в Молдавской ССР.
    Умер 11 декабря 1995 года в Тирасполе. Похоронен в Верхневилюйском улусе.

                                                       ИВАН АНТОНОВИЧ ЛАСКОВ
               (19 июня 1941, Гомель, БССР [СССР] - 29 июня 1994, Якутск. [РС(Я) РФ])
    Иван Антонович Ласков - поэт, писатель, переводчик, критик, историк, автор «угро-финской» концепции происхождения белорусов. Награжден Почетной Грамотой Президиума Верховного Совета ЯАССР. Член СП СССР с 1973 г. [Также член СП ЯАССР и БССР]
    В три годы Иван самостоятельно научился читать, но ввиду материальных затруднений пошел в школу только в восемь лет. В 1952 г., после окончания 3-го класса, самостоятельно сдал экзамены за 4-й класс и был сразу переведен в 5-й. Еще из Беразяков, в которых жил до 1952 г., Ласков присылал свои корреспонденции в русскоязычную газету пионеров БССР «Зорька», хотя стихотворения и не печатали, но на письма отвечали. По инициативе редактора газеты Анастасии Феоктистовны Мазуровой Ивана в 1952 г. отправили во Всесоюзный пионерский лагерь «Артек» имени В. И Ленина, где он проучился с ноября 1953 г. по март 1953 г. Затем воспитывался в Могилевском специальном детском доме № 1, потом в школе № 2 г. Могилева, которую закончил в 1958 г. с золотой медалью.
    Поступил на химический факультет Белорусского государственного университета, который закончил в 1964 г. и при распределении пожелал поехать в г. Дзержинск Горьковской области, где работал в Дзержинском филиале Государственного научно-исследовательского института промышленной и санитарной очистки газов. В июне 1966 г. уволился и вернулся в Минск. Работал литсотрудником газеты «Зорька», на Белорусском радио. С 1966 г. обучался на отделении перевода в Литературном институте имени А. М. Горького в Москве. В 1971 г., после окончания института с красным дипломом, переехал в Якутскую АССР, на родину своей жены, якутской писательницы Валентины Николаевны Гаврильевой.
    С сентября 1971 г. по февраль 1972 г. работал в газете «Молодежь Якутии», сначала учетчиком писем, затем заведующим отделом рабочей молодежи. От февраля 1972 г. до лета 1977 г. работал в Якутском книжном издательстве старшим редакторам отдела массово-политической литературы. С лета 1977 г. работал старшим литературным редакторам журнала «Полярная звезда», с 1993 г. - заведующий отделам критики и науки журнала «Полярная звезда».
    За полемические статьи про отцов-основателей ЯАССР весной 1993 г. был уволен с работы и ошельмован представителями якутской «интеллигенции». Перебивался случайными заработками. Последнее место работы - заведующий отделом прозы и публицистики в двуязычном детском журнале «Колокольчик» - «Чуораанчык», который возглавлял Рафаэль Багатаевский.



Отправить комментарий