Google+ Followers

понедельник, 10 августа 2015 г.

Лолита Митявская-Жлёб. Террористка Езерская. Койданава. "Кальвіна". 2015.





                                                      ТЕРРОРИСТКА ЕЗЕРСКАЯ
    Лидия Павловна Езерская (урожденная Казанович), родилась 27 мая 1866 г. в Могилевской губернии в семье богатого помещика Павла Иларьевича Казановича от его первого брака с Марией Густавовной (Августовной), в девичестве Эренбуш. /Стецкевич-Чебоганов А. В.  Я - сын Ваш: Казановичи герба «Гржимала». Минск. 2012. С. 106, 496./ «Лидия Павловна Езерская, урожденная Казанович, родилась в 1868 или 69 году в Могилевской губернии, в дворянской семье. Ее отец богатый помещик Павел Илларионович Казанович, и мать, баронесса Мейендорф, принадлежали к богатой провинциальной аристократии». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 152./ Отметим, что Иосиф Иванович Жуковский-Жук (Ян Степанович Плястен) родился в феврале 1889 г. в м. Косово Слонимского уезда Гродненской губернии Российской империи в крестьянской семье. 7 октября 1909 г. был арестован по делу Харбинского террористического кружка партии эсеров-максималистов, кличка «Овод». 31 июля 1911 г., находясь в тюрьме, совершил покушение на прокурора Пограничного окружного суда Иванова, ранив его 2 раза кинжалом. Каторгу отбывал в Кутомаре и Зерентуе. Амнистирован после Февральской революции 1917 года. В 1918 г. избран членом Забайкальского облисполкома и Военно-революционного штаба. Редактор газеты «Свободная Трибуна» в Благовещенске. Работал секретарем редакции издательства Общества политкаторжан. В 1925 г. был арестован, сослан в Великий Устюг и исключен из Общества политкаторжан. Позже проживал в Крыму. В 1937 г. был привлечен к суду по делу «Объединенного бюро ЦК Партии левых эсеров и Союза эсеров-максималистов». 24 августа 1937 г. погиб в застенках НКВД. Жуковский–Жук лично не был знаком с Лидией Езерской а материалом для написания очерка о ней послужили: «И. Брильон «На Каторге»; Обвинительный акт по делу Л. О. Крумбюгеля, Г. А. Рывкина и Л. П. Езерской, напечатанный в № 60 «Революционной России» от 5 марта 1905 г.; Г. Лелевич «Лидия Езерская и покушение на могилевского губернатора Клингенберга». Гомель. 1922.; А. Измайлович «Из прошлого». Каторга и Ссылка № 1 (8) – 1924 г.; М. Спиридонова «Из жизни на Нерчинской каторге». «Кат. и ссылка» № 2 (15) 1925 г.; разные газетные заметки и, наконец, устные воспоминания Л. П. Орестовой (Бабченко)». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 152./ Также, в работе Жуковского-Жук лейтмотивом является показ того как царская порочная администрация очень боялась умных и благородных революционеров. Взяв за основу очерк Жуковского-Жук о Лидии Езерской мы оставляем всю его «революционную шелуху». «Лидия Павловна Казанович (после бракосочетания она стала Езерской) родилась в 1868 году в Могилеве, в дворянской семье. Отец – богатый помещик, мать – баронесса Мейендорф, принадлежала к провинциальной аристократии». /Карніловіч Э. А.  Яе вабіў світанак. Трагедыя аднаго змагання. // Маладосць. № 12. Мінск. 1998. С. 186; Карніловіч Э. А.  Высакароднасць не уратавала. // Карніловіч Э. А.  Імёны з небыцця. Мінск. 2003. С. 42./ Отметим, что одна и та же статья Корниловича, с разными названиями является пересказом очерка Жуковского-Жук по-белорусски, но в перечне использованной литературы он ее обычно не приводит, хотя лейтмотив о благородных революционерах звучит еще ярче. /Корнилович Э. А.  Езерская (урожденная Казанович) Лидия Павловна. // Корнилович Э. А.  Беларусь: созвездие политических имен. Историко-биографический справочник. Минск. 2009. С. 191./

    Отметим, что Казановичи принадлежали к древнему белорусскому роду. «Козановичи – русско-польский дворянский род, герба Гржимала, происходящий от Петра К., войта могилевского, который за защиту города против казаков пожалован в королевские секретари (1661). Род К. внесен в VI ч. родосл. книги Могилевской губ. (Гербовник XII, 92)». /Козановичи. // Энциклопедический словарь. Т. 30. /репринт 1890 г./ СПб. 1991. С. 581./ «Родоначальником нашим был кабальеро Паоло ди Казанова, родом из Милана. У него были еще какие-то имена и звания, но я их не помню. Он прибыл в Польшу в свите королевы Боны Сфорца, женился на польке, был утвержден в польском дворянском достоинстве и приписан к польскому гербу «Гржимайло», который впоследствии был закреплен за нашим родом и в России. У Паоло Казанова были три сына. Два старших женились на польках и навсегда остались в австрийской Польше под фамилией Казановские. Младший из сыновей женился на белорусской помещице и поселился с ней в Могилеве на Днепре, возле которого были расположены ее  имения. Он получил к своей фамилии окончание ич и стал родоначальником Казановичей. Дети его уже были православными. После раздела Польши наш род, считавшийся русским, вместе с территорией перешел к России, и предки мои получили русское дворянство» (Из воспоминаний Елены Борисовны Казанович). /Стецкевич-Чебоганов А. В.  Я - сын Ваш: Казановичи герба «Гржимала». Минск. 2012. С. 286./
    Павел Иларьевич Казанович родился 15 января 1842 г. в поместье Кудин Могилевского уезда, принадлежавшего его отцу, отставному подполковнику и кавалеру, помещику Иларию Гавриловичу Казановичу и окрещен в православной Ильковецкой Петропавловской церкви Могилевского уезда. 16 марта 1852 г. он был внесенный в 6-ю часть родословной книги дворян Смоленской губернии. «Окончил курс наук в 1-й Московской гимназии. Поступил на физико-математический факультет Императорского Московского университета, но не окончив курса перешел в Горы-Горецкий земледельческий институт и выбыл из оного до окончания полного курса. 5 ноября 1863 г. зачислен кандидатом на должность судебного следователя. 30 марта 1865 г. назначен исправляющим должность Ямбургского уездного стряпчего, 2 сентября 1965 г. произведен в чин коллежского регистратора. 9 ноября 1866 г. перемещен на должность судебного следователя 2-га участка Фатежского уезда Курской губернии. 29 ноября 1867 г. причислен к Министерству юстиции и откомандирован к исполнению должности судебного следователя при Курском окружном суде. 26 февраля 1868 г. назначен во 2-й участок Фатежского уезда, 2 апреля 1877 г. назначен мировым судьей 5-го участка Могилевского уезда. 30 июня 1881 г. уволен от должности по прошению службы. Владел родовым имением в Городковской волости Смоленской губернии при сельце Алексеевском». /Стецкевич-Чебоганов А. В.  Я - сын Ваш: Казановичи герба «Гржимала». Минск. 2012. С. 432-433./ 1-я жена, мать Лидии Павловны, Мария Густавовна (Августовна) Эренбуш, род. 24 июня 1838 г. в г. Ревель Эстляндской губернии Российской империи и крещена 24 августа 1838 г. в евангелическо-лютеранской кирхе Святого Олафа. Её отец, действительный статский советник Густав-Гиронимус (Густав Егорович) Эренбуш, 1808 г. н., доктор медицины, доцент Дерптского университета, сын учителя, «был признан в потомственном дворянстве по собственным заслугам и внесен вместе с женой и детьми в 3-ю часть родословной книги Санкт-Петербургской губернии». Мать, Лидия-Элеонора Иогановна (Ивановна) Жырард, род. 20 апреля 1814 г. в Ревеле. Ее отец, французский барон, Ёган-Карл (Жан-Шарль) Жырард (барон Жырард де Сукантан) род. 2 июня 1785 г. в Ревеле, мать Элеонора-Иоганна (Жанна)-Христина Ширман (Шейерман), владелица поместья Кунда и островов Грос и Клейн в Эстляндской губернии. Их дочь Лидия-Цецилия-Элеонора Густавовна фон Эрэнбуш, 1836 г. р. вышла замуж за ротмистра Илью Васильевича Казановича, который служил Ревеле и после свадьбы, на которой присутствовал известный доктор Николай Пирогов (опекун Густава Егоровича), выехала с ним в Могилев, где у него было 3 дома, фольфарок Чамерное в Вендорожской волости и д. Голынец в Буйницкой волости Могилевского уезда. /Стецкевич-Чебоганов А. В.  Я - сын Ваш: Казановичи герба «Гржимала». Минск. 2012. С. 428-429./ С ними на Могилевщину приехала и Мария Густавовна фон Эренбуш, которая умерла в 1869 г. и Павел Иларьевич женился 2-м браком на Анне Ивановне Дещинской, 1854 г. р., римско-католического вероисповедания, дочери попечителя Калмыцкого улуса, владелицы имения Юзиново Нежковской волости 3-го стана Могилевского уезда. Выйдя в отставку, Павел Иларьевич постоянно проживал в имении жены Юзиново, а позже в г. Могилеве. Умер 20 мая 1908 г. от крупозного воспаления легких и «23 мая 1908 г. погребен на Серафимовском кладбище Новодеревенской Благовещенской церкви С.-Петербургского уезда». /Стецкевич-Чебоганов А. В.  Я - сын Ваш: Казановичи герба «Гржимала». Минск. 2012. С. 433./
    От первой жены, Марии Густавовны, Павел Иларьевич кроме дочери Лидии имел еще сыновей: Павла, который род. 1 января 1868 г. в Фатеже Курской губернии; Дмитрия, который род. 22 апреля 1877 г. в поместье Кудино, воспитывался в Полоцком кадетском корпусе, 25 февраля 1905 г. был ранен в бою с японцами за деревню Кундзятунь в Маньчжурии. От второго брака с Анной Ивановной были: Всеволод, который род. 22 октября 1878 г.; Вениамин, который род. 12 июля 1881 г. в поместье Кудино; Платон, который род. в 1888 г., художник и переводчик
Евлалия, которая род. 15 июня 1885 г., окончила Могилевскую женскую гимназию, историко-филологический факультет Санкт-Петербургских Высших женских курсов (Бестужевских), в 1913-1929 гг. заведовала библиотекой «Пушкинского Дома», переводчик, литературовед, критик, оставила после себя рукопись: «Озеранские говоры Рогачёвского уезда Могилёвской губернии (ныне Гомельская область)». Умерла 1 января 1942 г. в блокадным Ленинграде. Ее архив был сдан в 1943 г. в отдел рукописей Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина (теперь Российская национальная библиотека в Санкт-Петербурге), где «имеется интереснейшая подборка документов, из которых прослеживается история жизни Лидии Павловны Езерской в период ее участия в революционных событиях», в том числе ее «исповедальное письмо без даты». /Стецкевич-Чебоганов А. В.  Я - сын Ваш: Казановичи герба «Гржимала». Минск. 2012. С. 106, 496-498, 506./
    После смерти матери воспитанием Лиды «и брата занялась родная тетка, которая как бы заменяла детям утраченную мать. Вообще, о ее детстве мы знаем очень немного. Известно лишь, что школьная жизнь Лидии Павловны началось в Мариинской женской гимназии в Могилеве. Царившая здесь казенная атмосфера не нравилась ей и она переехала в Минск, где и окончила гимназический курс». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 152./ «Девочку воспитывала родная тетка, но никто ж не заменит чувственное сердце матери. Лида болезненно переживала потерю, часто плакала, все больше углублялась в себя. Ее чувство внутреннего одиночества несколько прервало ученичество, которое началось в Могилевской женской гимназии. Природных способностей у девчонки хватало, но сумрачная казенная атмосфера в классах ей не нравилась. И отец решил отвести ее в Минск, на Подгорную улицу (теперь улица К. Маркса, 29) - в женскую Мариинскую гимназию. Лидия изучала здесь арифметику и геометрию, педагогику и русскую словесность, церковно-славянский, французский и немецкий языки. По книге она изучила географию России, тогда еще совсем не догадываясь, что скоро будет познавать ее в реальности, когда будет объезжать незнакомые города и регионы. В минской гимназии девочка узнала, что наиболее демократическим преподавателям запрещается заниматься педагогической деятельностью «за политическую неблагонадежность». Здесь, на Подгорной, она навсегда подружилась с книгами, своими незаменимыми советчиками. С большим увлечением читала она произведения Белинского и Добролюбова, Герцена и Чернышевского, Лаврова и Некрасова. Гимназистка Казанович часы проводила в библиотеке. Свежие журналы давали возможность познакомится с новыми событиями, политическими мыслями многих ученых. И всё же главным источником ее знаний была сама жизнь современников, их бедственное, незавидное положение. Ее пугало количество нищих, пьяниц, неучей, арестантов. Сколько тратится силы неиспользованной. Так дальше нельзя! Человек не может жить без благополучия и воли. Нужно что-то делать, но что и как – не совсем было ясно». /Карніловіч Э. А.  Яе вабіў світанак. Трагедыя аднаго змагання. // Маладосць. № 12. Мінск. 1998. С. 187./
     В Минске Лида присоединилась к революционному движению. «В первой половине 80-х годов в Минске было два (крупные) революционные объединения: христианское и еврейское, которые находились между собой в союзнических отношениях, но не имели общего местного руководящего центра... Христианская группа пополняла свои кадры преимущественно из семинаристов и потому условно называлась «семинарской»... Она, в сущности, объединяла белорусские революционные элементы в обоих языковых уклонах – русском и польском... но, все же, польская группа держалась более обособленно. Польской она, в сущности, была по домашнему языку; между прочим – многие члены этой группы лучше говорили по-русски, чем по-польски, так как получили образование в русских школах... Важное положение в ней занимали братья Гриневицкие, Станислав и Болеслав Ивановичи... К ним же примыкали «классная дама» гимназии Жозефина Игнатьевна Грапова, по мужу Ситинская, и гимназистка Казанович, возможно, та, что позже стреляла в Могилевского губернатора Дембовецкого». /Багдановіч А. Я.  Да гісторыі партыі “Народная воля” ў Мінску і Беларусі (1880-1892). // Маладосьць. № 11. Мінск. 1995. С. 230, 235, 236./
    После окончания гимназии Лида вернулась в Могилев, поступила на службу к Степану Венедиктовичу Езерскому, «и стала жить самостоятельным трудом. Такой факт в жизни провинциального города всем бросался в глаза. Окружавшим Лидию Павловну дворянчикам, чиновникам и дамам «света» это казалось чем-то диким, нелепым. Они снисходительно улыбались, пожимали плечами и судачили, узнав об этом «чудачестве» девушки, которая, имея возможность жить беззаботно, не «унижая» себя такой неприличной для светской женщины вещью, как труд, пошла служить». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 153./
     «Езерский, Степан Венедиктович, двор., бывш. правовед, студент СПБ. ун-та. Род. ок. 1846 г. Как представитель умеренной (анти-нечаевской) части студенчества принимал деятельное участие в студ. волнениях 1868—1869 г.г. В марте 1869 г. арестован и заключен в Петроп. крепость, исключен из ун-та и, по распоряж. шефа жандармов, 22 марта т.г. выслан на родину в Могилевск. губ. 12 окт. т. г., по телеграфн. распоряж. из Петербурга, был арестован снова и 15 окт. т.г. доставлен в III Отделение. Освобожден из-под стражи в сред. июня 1870 г. и выслан опять на родину с учрежд. полиц. надзора, кот. был снят в 1873 г. Впоследствии был гласным городской думы в Могилеве и городским головой». /Езерский Степан Венедиктович. // Деятели революционного движения в России. Био-библиографический словарь. Т. І. От предшественников декабристов до конца «Народной Воли». Ч. II. Шестидесятые годы. Москва. 1928. Стлб. 115-116./

                                         О распространении между воспитанниками
                                          Могилевской гимназии запрещенных книг
                                                                        1878 г.
    Выписка из конфиденциального представления Могилевского Губернатора Г-ну Министру Внутренних Дел от 10-го июня 1878 года.
    По полученным полицией сведениям девица Екатерина Григорьева, приходящая ученица женской гимназии, неоднократно выражала свое неудовольствие к. правительству, осуждала его действия, которыми, по ее мнению, стесняется народная свобода и не может быть достигнуто равенство сословий. Она же, Григорьева, чрезвычайно горячо защищала преступление Засулич и даже имела брошюру об этом деле, полученную из Петербурга от двоюродного брата своего, студента университета Исаева, известного своей неблагонадежностью.
    С нею постоянно сообщались: бывшая учительница народного училища Чоловская, тоже неблагонадежная в политическом отношении, родной брат Григорьевой, бывший воспитанник могилевской гимназии Григорьев, возвратившийся из Петербурга и поселившийся работником на молочной и садовой ферме в Могилеве — Езерского, лица крайне неблагонадежного, исключенного в конце 60-х годов за беспорядки, бывшие в петербургском университете и состоявшего под надзором полиции до 1873 года, бывший студент с.-петербургского университета из мещан г. Чаус, состоящий под надзором полиции, Петров и некоторые другие лица. За действиями и движениями всех вышеупомянутых лиц, полиция тщательно следила, с тем. чтобы удостовериться в степени и значении их стремлений и намерений: но 31-го мая начальник губернского жандармского управления передал мне, что по сделанному одному жандарму офицеру гимназистом Пневским заявлению, о нахождении у двух гимназистов Сафронова и Гаркави и упомянутого выше Петрова каких брошюр противоправительственного содержания предполагается тотчас сделать обыск у означенных лиц. Я посоветовал полковнику Попову отсрочить обыск до некоторого выяснения производимых полицией наблюдений — для того, чтобы не всполошить напрасно всех, между тем обыск был произведен в тот же день у лиц, замеченных жандармами, но ничего подозрительного не найдено. Наблюдения полиции продолжаются.

               Начальник
   Могилевского Губернского
   Жандармского Управления.
       Мая 9 днят1879 № 58.
         Могилев на Днепре.
           15 мая 1879 года.                                                                          Секретно.
                   В III-е отделение  собственной его императорского величества канцелярии
    Вследствие полученных мною негласным образом сведений о том, что у мещанина Филиппа Григорьева (бывшего воспитанника могилевской гимназии), находившегося работником на ферме г. Езерского, хранятся книги и журналы запрещенного содержания, которые он распространял между воспитанниками могилевской гимназии и другими лицами, мною предписано было адъютанту вверенного мне управления поручику барону фон-Нольде, произвести у Григорьева тщательный обыск, по которому у него оказалось следующее: два № журнала «Земля и Воля» один от 15-го декабря 1878 года № 2-ой и от 15 января 1879 года № 3 и книжка без заглавия, содержащая в себе следующие статьи: «две о пропаганде в войсках петербургского военного  округа» — «Дело таксатора Альбова», «К процессу пятидесяти», — речи: «Петра Алексеевича Алексеева», «Софья Илларионовны Бардиной», «Георгия Феликсовича Здановича», «Три стихотворения», «Министерские признания», «Тюремная пытка в России», «Корреспонденция из Подольской губернии», «Мураевнинской политической процесс», «Киевские червонные валеты», «Несколько документов по внутренней политике русского правительства», «Каторга и былое время», «Процесс южно-российского рабочего союза». «Еще к процессу пятидесяти», «Из истории арестов и преследований», «Документ о социалистической пропаганде в войсках действующей армии» и «Смесь».
    Донося об этом III-му отделению собственной его императорского величества канцелярии, имею честь доложить, что мещанин Григорьев заключен под стражу и дальнейшее расследование по хранению и распространению книг Григорьевым поручено мною адъютанту управления поручику барону фон-Нольде с предложением руководствоваться в действиях своих высочайше утвержденными 1-го сентября 1878 года Временными правилами.
    Полковник Попов.

                  М. В. Д.
    Могилевского Губернатора.
        12 мая 1879 г. № 89
                  Л. 16.                                                                  Совершенно секретно.
                                                            Г-ну министру внутренних дел.
    В течение последних двух лет в г. Могилеве стало заметно неблагонамеренное движение между некоторыми лицами. Какого именно характера было это движение и кто из этих лиц имел в нем главное значение, довольно долго не удавалось определить, кроме роли отставного коллежского секретаря Степана Езерского, состоящего родоначальником всего здесь политически неблагонадежного.
    Успехи наших революционеров вне могилевской губернии и такие явления, как оправдан судом выстрел Засулич, безнаказанные убийства генерала Мезенцева, князя Кропоткина и покушение на генерала-адъютанта Дрентельна, наконец, покушение 2-го апреля, постепенно делало их смелее, так что учрежденное за ними с осени прошлого года, после циркуляров вашего высокопревосходительства от 6-го и 22-го сентября 1878 года, систематическое наблюдение, проникнувшее с начала минувшего апреля даже в их внутренний быт, привело к несомненному заключению, что движение это имеет характер социально-революционный. Оно состоит: в постоянном получении всевозможных произведений самой крайней революционной печати, всех самых новейших журналов, издаваемых с.-петербургской подпольной типографией (в краткий промежуток времени, по возвращении моем из Петербурга, у меня, через посредство агента, перебывали от них: «Земля и Воля» за декабрь 1878 года, два экземпляра от 15-го января 1878 года, один экземпляр от 20 февраля 1879 года № 4, очень истрепанные, доказывающие, что прошли через много рук, и книги: «Пролог» роман начала 60-х годов, изд. журнала «Вперед», «Емельян Иванович Пугачев или любовь казака», «Хроника села Смурина», Вологдана, по их выражению, сердцещипательная книга, «Дело о пропаганде в войсках петербургского военного округа», в чтении этих изданий поодиночке, и в собраниях, происходящих попеременно у главных лиц, в совращении кого только можно, и в стремлении распространять между учащимися, между рабочими и крестьянами революционные мысли и понятия.
    Число лиц, участвующих в этом движении и зараженных противоправительственными стремлениями, достигает уже 50 человек, как изволите усмотреть из прилагаемого списка, в котором все они сгруппированы в трех отделах под своими руководителями, а во главе всех стоит Степан Езерский.
    Эта личность, будучи еще воспитанником училища правоведения, выключена из заведения за недобропорядочный образ мыслей. Потом он исключен из С. Петербургского университета за студенческие беспорядки 1868 г. и в апреле 1869 г. выслан в Могилев под надзор полиции. В 1872 г. я застал его числившимся в штате канцелярии губернатора, в 1873 г. он освобожден от надзора по распоряжению предместника вашего превосходительства. В 1875 г. за выяснившую его неблагонадежность, от которой он не отставал, несмотря на неоднократные добрые советы, ему предложено было выйти из штата канцелярии. Наконец, в августе прошлого года, во время отсутствия моего за границу, губернский предводитель дворянства, к канцелярии которого он причислится, приказал ему подать в отставку на другой день после устроенного Езерским концерта с благотворительной целью в пользу учеников гимназии, но как оказывается с неблагонамеренной целью, на котором он, это было вскоре после убийства генерала Мезенцева, с самым возмутительным азартом и мимикой пропел стихи Беранже «К оружию».
    Телеграмма о покушении 2-го апреля застало общество единомышленников в театре. Во время пения гимна, Езерский вышел в буфет. После театра вся эта компания, в которой были между прочим сестра Езерского с мужем инспектором здешней гимназии Фетисовым, и Милютина с мужем ревизором контрольной палаты, отправились в гостиницу, где кутили до 2-х часов ночи и провозглашали тосты «за здравие последнего», а оттуда пошли в квартиру к Милютину и пировали до 7 часов утра. Во время молебствия на Соборной площади, Езерский пришел, когда все было кончено, и когда все направились к губернаторскому дому с адресом, на вопрос пристава, как знакомого, почему он не идет тоже и не подписывает, как гласный думы адреса — он отвечал: не хочу.
    Все эти лица всегда проводят время только со своими или в квартирах, смотря по удобству помещения, занимаясь постоянно чтением различных сочинений преступного содержания, или ведут в том смысле разговоры, или на разных публичных гуляниях и зрелищах, например, в театре, куда являются если не целыми группами, то частями.
    Несмотря на могущую показаться, — из приведенных нескольких примеров, — нестесняемость этих лиц, они весьма дисциплинированы и осторожны: всякое неблагонамеренное действие непременно имеет оборотную сторону, отнимающую возможность обвинения; критикуя громко всякое распоряжение высшего правительства, а также некоторых местных органов, они относятся с внимательной предупредительностью к полиции, администрации и жандармскому ведомству, никогда не затрагивают и ни разу не подали повода к личному неудовольствию.
    Хотя люди эти до сих пор не дошли еще до открытых преступлений, тем не менее они положительно усиливаются и количественно и качественно и качественно: под видом то благотворительности, то горячего участия к молодежи, главные из них приобрели большое влияние в среде, наиболее способной наполнять их ряды; они всячески распространяют свое вредное учение и пропагандируют его; это подтверждается и явными уликами, напр., письмом социально-революцион. содержания, писанным двоюродным братом Григорьевых, студентом с.-петербургского университета Исаевым, в котором он указывает сестре своей, проживающей в Чериковском уезде, что книги преступного содержания можно получить у Езерского и сознанием арестованною 7-го сего мая начальником губернского жандармского управления бывшего ученика гимназии Филиппа Григорьева в том, что найденные у него книги он имел у себя с целью распространения их в народе. Он и делал это, так как живя у Езерского в качестве работника на ферме, он то исчезал и бродяжничал в разных местах, то возвращался.
    Вследствие всего изложенного, в настоящее время совершенно необходимо и своевременно принять должную меру для пресечения могущего последовать серьезного развития социально-революционной деятельности, с которым потом труднее будет справиться и нарушения тем общественного спокойствия и безопасности, а именно: по соглашении с полковником Поповым признается необходимым из поименованных в представляемом списке лиц выслать административным порядком, на основании закона 1-го сентября 1878 г. следующих главных деятелей:
    1. Отставного коллежского секретаря Степана Езерского.
    2. Сестру Езерского, жену инспектора мужской гимназии Елену Фетисову.
    3. Жену ревизора контрольной палаты Жозефину Милютину.
    4. Преподавательницу женской гимназии, девицу Терезию Войно-Ясенецкую.
    5. Домашнюю учительницу девицу Александру Квитинскую.
    6 Воспитанницу 1-го (последнего) класса женской гимназии Екатерину Григорьеву.
    7. Ее сестру — солдатскую дочь Варвару Григорьеву.
    8. Ивана Лешко-Попеля.
    9. .Василия Войно-Ясенецкого (брата Терезии).
    10. Николая Русакова — 7-го класса.
    11. Евгения Сафронона.
    12. Виктора Зубовского — бывших учеников гимназии.
    13. Мочульского.
    14. Гиршу Гаркави.
    Из них Жозефина Милютина — полька. Гаркави — еврей, остальные русские.
    Что касается Фетисовой и Милютиной, то быть может было бы признано удобным, не высылая их лично, перевести мужей на службу в отдаленные города.
    Инспектор гимназии Фетисов, хотя и знаком с этим обществом, но он столь доброго, тихого, скромного и вялого характера, и, по-видимому, порядочный человек, что не только сам по себе едва ли может быть вредным, но терпит такое положение поневоле, единственно из-за своей жены, на которую не может иметь никакого влияния. Ревизор палаты Милютин малоблагонадежный, и притом пьяница, и жены их весьма крайних стремлений и решительные, деятельные нигилистки.
    Испрашивая разрешения на приведение в исполнение высылки означенных лиц, считаю долгом присовокупить, что мера эта не есть плод поспешного или легкого суждения; она строго обдумана, всесторонне взвешена, совместно с начальником губернского жандармского управления и соображена с достоверными результатами долгого, действительного и успешного наблюдения.
    Надо полагать, что с освобождением Могилева от этих лиц прекратятся сношения всей компании с иногородними источниками пропаганды; что высылка их столь же сильно повлияет на остальных, сколь сделает их восприимчивее к обещаниям и должному направлению на путь истины, для чего я со своей стороны постараюсь употребить все возможное
    Подлинное подписал губернатор Дембовецкий.
                                                                             СПИСОК.
    А. Езерский Степан.
    1. Езерский — отставной офицер.
    2. Езерский — инженер. — Братья Степана.
    3. Фетисова Елена, сестра Езерских, жена инспектора мужской гимназии...

    Министерство Внутренних Дел.
            Канцелярия Министра.
              10 июня 1879 года.
       № 2604. Л. 34. 14 июня 1879 г.                                                         Секретно.
                                                   Господину главному начальнику
                III отделения собственной его императорское величества канцелярии.
    На отношение от 1-го сего июня № 3375. Имею честь уведомить ваше высокопревосходительство, что вместе с сим сделано распоряжение у высылке из г. Могилева под надзор полиции Степана Езерского и Терезы Ясеницкой-Войно в Архангельскую губернию...
    Министр внутренних дел
    Статс-секретарь /подпись/
    Правитель канцелярии Парфильев /подпись/. /Дело 3-го отделения собственной его императорского величства канцелярии. 3 экспедиции. // Агурский С.  Революционное движение в Белоруссии (1863-1917). Минск. 1928. С. 238-244./
    «Даже недолгая ссылка изнурила Езерского, человека умеренных политических взглядов. Совсем обессиленным вернулся он в родной Могилев, и революционная деятельность его более не интересовала. Его захватило новое хозяйство по выращиванию цветков - дело для души и прибыли. Лидия с готовностью пошла к Степану Езерскому выращивать цветы. Дворянская дочка начала жить своей работой. Светским могилевским дамам это показалось позорным и низким. А девушка, увидев уйму живых цветов, еле не вскрикнула: красота спасет мир». /Карніловіч Э. А.  Высакароднасць не уратавала. // Карніловіч Э. А.  Імёны з небыцця. Мінск. 2003. С. 43./
    «Сколько времени служила Лидия Павловна в цветочном заведении С. В. Езерского неизвестно, но, в конце концов, они сблизились, полюбили друг друга, и в июне 1887 г. Лидия Павловна вышла замуж за Езерского и зажила новой жизнью». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 153./ Ввиду того, что Могилевский губернатор Дембовецкий в своем списке «неблагонадежных» особ не приводит имя Лидии Павловны, а также не упоминает, что Езерский женат, то, скорее всего июнь 1887 г. нужно считать июнем 1897 года.
    «В семидесятых-восьмидесятых годах прошлого столетия в Могилеве жил удивительный человек. На его квартире висела табличка «Брат Степан». В эту квартиру каждый мог зайти и поесть, не спрашиваясь согласия хозяина, мог переночевать. Хозяин имел молочную ферму, которую вел на научной основе. Все доходы от фермы уходили на помощь беднякам и революционным организациям. Да и самого хозяина полиция Могилева знала как одного из вожаков революционного студенчества Петербурга конца 60-х годов, политического ссыльного. «Брат Степан» имело огромное влияние на могилевскую молодежь, он собирал вечеринки, организовывал коллективные поездки по Днепру. И там на лодках. или у костров на берегу звучали песни «Дубинушка», «Есть на Волге утес», «Замучен тяжелой неволей». Активным помощникам «Брата Степана» - Степана Венедиктовича Езерского была его молодая жена Лидия Павловна». /Мельнікаў М.  Лідзія Язерская. // Магілёўская праўда. Магілёў. 26 жніўня 1964. С. 4./
    «В замужестве она искала не столько личного счастья и семейной радости, сколько возможности быть полезной ближним, расширить свой умственный кругозор, выйти на арену общественной деятельности и найти применение своим бьющим ключом, творческим силам.
    Но мечты не сбылись: Езерская не нашла того, чего искала в браке. Живая и ищущая натура, она не встретила отклика в лице мужа, который даже в годы студенчества не отличался особой революционностью, а теперь окончательно «перекипел и успокоился». Мечты о совместном труде и борьбе сменились пустотой светской жизни, обычной в зажиточной среде.
    Супруги Езерские стали жить широко. Гости сменялись гостями. Балы, вечера чередовались друг за другом и веселая болтовня, музыка, танцы, так будто отвлекли молодую женщину от ее «безумных мечтаний». В действительности же, Лидия Павловна мучилась и страдала от окружающей ее пошлости и пустоты жизни. Под маской светской дамы, очаровывавшей гостей своей любезностью, гостеприимством и незаурядным умом, скрывалась демократка-бунтарка, свободолюбивая душа которой рвалась из этой затхлой атмосферы, как птица из клетки.
    Несмотря на такую, с виду легкомысленную и пустую жизнь барыньки, Лидия Павловна не погрязла в тине обывательщины. Она успевала много читать, любила литературу, следила за передовой мыслью и по-прежнему интересовалась общественной жизнью. Это резко отличало ее от других и выдвигало над окружающими ее помещиками, дворянами, чиновниками и светскими дамами.
    Продолжаться так долго не могло. Окружающая обстановка должна была в конце концов привести к кризису... И кризис этот наступил. Он был вызван разницей лет (С. В. Езерский был вдвое старше жены), привычек, темпераментов, взглядов, но, главным образом, чувством общей неудовлетворенности.
    В 1892 году у Лидии Павловны родился сын, и это обстоятельство казалось, должно было связать ее по рукам и ногам и отрезать дорогу к «отступлению». Но стремление к живой деятельности, к широкой общественной работе взяли перевес над семейной традицией и привязанностью, и Езерская, через некоторое время после рождения сына, рассталась с семьей и уехала в Петроград. Начинался новый период в ее жизни.
    Почувствовав себя свободной и независимой, Езерская занялась самостоятельным трудом. С этой целью она поступила в Петрограде на зубоврачебные курсы при военно-медицинской академии и по окончании их открыла зубоврачебный кабинет. Вскоре из Петрограда она переселилась в Москву, где наряду с зубоврачебной практикой, занялась литературной деятельностью». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 153-154./
    «Профессию зубного врача Лидия Павловна приобрела из-за желания жить самостоятельным трудом. Дочь могилевского помещика, с детства жившая в полном довольстве, а позднее, после замужества, также не знавшая материальных забот, Лидия Павловна все же не удовлетворилась такой жизнью. Ей тягостно жить в обывательской обстановке, и она порывает с семьей, оставляет мужа и маленького сына и уезжает в Петербург, где поступает на зубоврачебные курсы при Военно-медицинской академии. После окончания курсов Лидия Павловна открыла свой зубоврачебный кабинет. Жила она это время более чем скромно, а иногда испытывала даже острую нужду. Квартира ее находилась в глухом месте, пациентов было очень мало. Бывали дни, когда у нее не было буквально ни копейки на жизнь, но Лидия Павловна относилась к этому очень спокойно. В это время (1900-1901 гг.) Лидия Павловна уже принимала деятельное участие в революционной работе. Квартира ее служила для явок и для других конспиративных дел.
    Из Петербурга Лидия Павловна переехала в Москву и, открыв здесь зубоврачебный кабинет, стала заниматься, кроме этого, еще литературной работой. Квартира ее так же, как и в Питере, служила местом явок. Она принимала участие в подпольной печати, вела агитационную работу, выезжая даже в другие города. В это время Лидия Павловна почти всецело уже отдалась революционной работе, вступив в партию с.-р.». /Орестова Л. П.  Лидия Павловна Езерская. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. В. Фигнер. Москва. 1930. С. 192-193./
    «При живом, ищущем характере, она не могла не столкнутся с революционной средой и стать социалисткой [Некоторые товарищи возражали против названия Л. П. социалисткой, утверждая что она была только революционно настроенной либералкой, но серьезных доказательств к этому не приводили. Так как возражавшие, с мой точки зрения, сами далеко отошли от социализма, то умершую на революционно-социалистическом посту Езерскую, я все же осмеливаюсь причислить к социалистам]. Мы точно не знаем, к какому времени относится начало революционной деятельности Лидии Павловны. По словам И. Брильона, хорошо знавшего ее, в Москве Езерская примкнула к партии социалистов-революционеров и вскоре заняла видное место в среде партийных товарищей. Она сотрудничала в подпольной печати и, обладая даром слова, была хорошим агитатором. Выезжала по партийным делам в Смоленск, где была одной из основательниц Смоленской группы п. с.-р., в Минск и др. города. Брильон сообщает, что в Минске на одном из нелегальных собраний Лидия Павловна выступала оппоненткой против известного социал-демократа (меньшевика) Маслова, большого знатока аграрного вопроса. В этот период Езерскую трудно было узнать, настолько она переменилась.
    — „Я тогда не знал, что она участвует в революционном движении, но меня поразила происшедшая с ней перемена. Куда девалась детская легкомысленность и светская пустота? Передо мной стоял серьезный, думающий человек». Так передает о ней свои впечатления посетивший ее в тот период один из ее могилевских знакомых.
     Интенсивная революционная деятельность и соответствующая этому обстановка, окружавшая ее, вскоре была замечена охранкой, и Лидию Павловну арестовали. Это было в начале 1904 года, а период, когда социалисты-революционеры подготовляли террористический акт, на министра внутренних дел Плеве. Одна из участниц этого покушения Серафима Георгиевна Клитчоглу, приезжая из Петрограда в Москву, несколько раз встречалась с Езерской на ее квартире. Так как за Клитчоглу было установлено наблюдение, то естественно, что и Лидия Павловна попала в его сферу.
    В ночь на 29 января 1904 года, по распоряжению департамента полиции, у Езерской был произведен обыск, которым в ее квартире были обнаружены: револьвер «Браунинг», конспиративная литература и другая нелегальщина. Во время происходившего обыска в квартиру зашел неизвестный мужчина, назвавшийся крестьянином Сергеевым, пришедшим лечить зубы, но в действительности оказавшимся Григорием Абрамовичем Рывкиным (Николай Иванович). При нем также обнаружили нелегальщину и он был задержан. Это еще более убедило жандармов в принадлежности Лидии Павловны к революционной партии. Привлеченная к дознанию, Езерская на допросе заявила, что принадлежит к партии социалистов-революционеров, но на дальнейшие вопросы отвечать не пожелала. Ее заключили в Таганскую тюрьму, где она провела около года в ожидании суда.
    10 ноября 1904 года политические заключенные Таганки во главе с Езерской, Рывкиным, Л. О. Крумбюгелем, Владимиром Мазуриным  и другими объявили голодовку, требуя назначения суда или же освобождения под надзор или на поруки. На четвертый день голодовки некоторых товарищей освободили под залог. У Езерской не оказалось поручителей и не было средств, чтобы внести залог, под надзор же ее не освобождали. Она осталась в тюрьме и продолжала голодать. На пятый день голодающих поддержала вся политическая тюрьма: началась массовая голодовка.
    Тюремные события вызвали сильное волнение в революционной среде. Социал-демократы выпустили по этому поводу прокламации, а студенты и курсистки назначили на 22 ноября демонстрацию протеста. Правительство принуждено было удовлетворить требования заключенных: им был назначен срок суда. Голодовка была прекращена 22 ноября. Таким образом, Лидия Павловна проголодала 11 дней». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 155-156./
    Елена Дмитриевна Стасова, находящаяся в Таганской тюрьме 24 (11) ноября 1904 г. писала В. И. Ленину и Н. К. Крупской: «Дорогие друзья! Все не могла собраться писать вам, а теперь хочу поделиться с вами здешними делами. Напишу о Таганке. В данное время в Таганке 33 человека, но это только с 9 ноября, когда освободили одного из товарищей, да на той неделе увезли трех товарищей одесситов в Одессу. Из 33 человек 3 отбывают наказание, остальные же сидят в ожидании суда или окончания следствия. В числе первых есть один социал-демократ по нижегородскому делу, сидящий уже 20 месяцев, четверо (московское дело социал-демократов) — 17 месяцев, двое (московское дело эсеров) — 13 месяцев, двое (московское — эсеров) — 9 месяцев, двое (московское — социал-демократов) — 8 месяцев, 8 человек (московское — эсеров) — 5 месяцев, 10 человек (московское — социал-демократов) — 4 месяца и один неполный месяц. У первых девяти человек следствие закончилось, но суд до сих пор не назначен и им даже не вручено обвинительного акта.
    Уехавшие одесситы были арестованы 20 марта 1903 г. на демонстрации в синагоге, просидели 7 месяцев в Одессе, затем были перевезены сюда, где в мае месяце 1904 г. получили обвинительный акт и уведомление о том, что их дело будет слушаться 18 ноября, а в сентябре получили бумагу от председателям Одесской судебной палаты о том, что они «могут не являться» к 18 ноября, ибо дело откладывается, просидев 19 месяцев. Они трое в таком возрасте: 20, 19 и 18 лет.
    Выпущенный 9 ноября рабочий Барышев просидел 9 месяцев (московское — эсеров), и против него не было решительно никаких данных. Остальным постоянно отвечают об их деле: то, что оно у жандармов, то, что передано прокурору судебной палаты. Ввиду введения нового уложения [Летом 1904 г. вступило в действие новое уголовное уложение, по которому политические дела разбирались судебной палатой в открытом заседании, а не в административном порядке, как было раньше] дела их еще более затянулись, так как были вновь возвращены жандармам для «доследования», когда были уже на решении у министров юстиции или внутренних дел. Для административного решения дел «улик», очевидно, считается достаточно, а для судебной комедии потребовалось разыскать «свидетелей»: некоторым из сидящих в Таганке действительно предъявлялись под видом «свидетельских» показаний просто шпионские: «По приказанию такого-то я наблюдал за домом таким-то и т. д., и т. д.». Волокита возмутительная. Наконец, это стало невтерпеж, и они все, в том числе и трое одесситов, подали заявление двум министрам и прокурору судебной палаты о том, что они требуют или освобождения до суда, или же удостоверения (письменного) о том, что их дело будет разбираться не позже 1 февраля 1905 г. Ответ они требовали к 10 ноября, если же он не будет им дан, то 10 они начинают голодовку. Приезжал в тюрьму товарищ прокурора Виссарионов, ведущий политические дела, и старался «успокоить» всякими обещаниями. Ему сказали, что он столько раз прямо врал, что ни одному его слову уже не верят, и требовали письменного ответа от прокурора судебной палаты. Письменный ответ пришел 9 ноября, и он сильно разнится от слов Виссарионова: он обещал, что дела будут переданы в суд до 1 января, в письменном же ответе уже сказано «до 1 февраля». Во всяком случае, ответили и Виссарионову, И на бумагу прокурора, что их неопределенными обещаниями не могут удовлетвориться, и 10 началась голодовка 9 человек. 10-го Барышева выпустили за день до объявленной им голодовки, заявив ему, что дело его пересмотрено и он найден ни в чем не виновным. А он ведь просидел 9 месяцев; не будь протеста, просидел бы, вероятно, еще столько же. Барышев совсем больной и выглядит как смерть. В бумаге прокурора судебной палаты говорится, что назначение срока суда не зависит от прокурора судебной палаты и что их дело пройдет через жандармское управление и прокурорский надзор до 1 февраля; двум из них, требовавшим только освобождения ввиду докторского свидетельства, объявлено, что по отношению к ним мера пресечения может быть ослаблена и что их могут выпустить под залог, а еще одному сообщено, что его дело будет до 1 декабря рассмотрено в особом совещании под председательством губернатора.
    Все они ответили, конечно, что не удовлетворились, и начали голодовку, послав об этом заявление прокурору. Если требования их не будут удовлетворены, то через несколько дней примкнут к ним и остальные. Постараюсь, конечно, сообщить в той или иной форме о совершающемся во все стороны, дабы обратить внимание общества на эту безобразную волокиту и подчеркнуть, что за хорошими словами и «доверием» не скрывается никаких дел.
    Вот вам список сидящих с обозначением времени ареста и принадлежности к той или другой партии: Авдеев Николай, Карпенко Анна, Карпенко Григорий (отбывают наказание, социал-демократы); Гурвич Николай (6 марта 1903 г.); Батырев Валентин, Котельников Константин, Лещинский Михил, Черномордик Соломон (6 июня 1903 г., социал-демократы); Крумбюгель Леонид, Акрамовский Сергей (5 октября 1903 г., эсеры); Ривкин Григорий, Езерская Лидия (29 января 1904 г., эсеры); Кнунянц Богдан, Шнеерсон Фанни (15 февраля 1904 г., социал-демократы); Емельянова Мария, Сороко Евгения, Шатерникова София, Мазурин Владимир, Звонов Николай, Троицкий Александр, Фомин Фома (май 1904 г., эсеры); Бауман Николай, Ленгник Фридрих, Александров Иван, Заварин Александр, Белянчикон Иван, Буданов Дмитрий, Иванович Зинаида, Тараева Александра, Медведева Капитолина, Стасова Елена (19 июня 1904 г.); Вишняков Михаил (14 октября 1904 г.). [Список сидящих в Таганке опубликован во «Вперед» № 2, а большая часть корреспонденции — в № 3.]
    Мы все шлем вам горячий привет и всяческие пожелания успеха в издании и пр., и пр.». /Е. Д. Стасова из Таганской тюрьмы в Москве – В. И. Ленину и Н. К. Крупской. // Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с партийными организациями 1903-1905 гг. Т. 3. октябрь 1904 – январь 1905 г. Москва. 1977. С. 200, 202./ Елена Стасова («Абсолют») 11 декабря (28 ноября) 1904 года в письме В. И. Ленину и Н. К. Крупской сообщала: «Дорогие друзья! Не знаю, получили ли вы мое последнее письмо, где я писала вам о том, что в Таганке началась голодовка? Теперь я могу сообщить вам об ее исходе. Накануне голодовки был выпущен рабочий Барышев, а на 4-й день ее выпущен Акрамовский. затем на 6 день были выпущены: Крумбюгель (под имущественное обеспечение 20000), Ривкин (залог 2500), Котельников и Черномордик (по 1.000 руб. каждый). Следовательно, осталось 4 человека, требования которых были не удовлетворены. К ним примкнуло еще 8 человек, а затем и остальные здоровые, так что голодало всего 18 человек. Сидящие все время получали сведения о всевозможных хлопотах о них, о том, что собираются деньги для предложения за них залога и т. д. и т. п. но время шло. Наконец, к концу 11-го дня голодовки, поздно вечером, была получена бумага от прокурора судебной палаты, что разбирательство дела четырех товарищей состоится в январе. Таким образом, все требования были удовлетворены, и жизнь в Таганке началась прежняя. В время еще выпустили Езерскую, да выпускают под залог Гурвича, так что из начавших голодовку в Таганке осталось всего 2 человека». /Е. Д. Стасова и Ф. В. Ленгник из Таганской тюрьмы в Москве – В. И. Ленину и Н. К. Крупской. // Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с партийными организациями 1903-1905 гг. Т. 3. октябрь 1904 – январь 1905 г. Москва. 1977. С. 258-259./ «Могилевчанку выпустили на одиннадцатый день голодовки». /Карніловіч Э. А.  Высакароднасць не уратавала. // Карніловіч Э. А.  Імёны з небыцця. Мінск. 2003. С. 45./ «10 декабря (27 ноября) освобождена под особый надзор полиции» /Указатель имен. // Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с партийными организациями 1903-1905 гг. Т. 3. октябрь 1904 – январь 1905 г. Москва. 1977. С. 523./
    «15 января 1905 года в Московской судебной палате должен был состояться суд над Езерской и ее товарищами Л. О. Крумбюгелем и Г. А. Рывкиным. Когда при выходе в зал суда пристав крикнул: «прошу встать», подсудимые не двинулись с места, продолжая демонстративно сидеть. Произошло замешательство. Председатель, занимая место, произнес: «нужно встать», но подсудимые не пошевелились. Конвой растерялся и, не зная, что делать, переминался с ноги на ногу. Крумбюгель заявил, что его могут поднять только силой — сам он не встанет. Езерская и Рывкин поддержали его...
    Началось чтение обвинительного акта, прерываемое шумом подсудимых. Наконец, подсудимые потребовали, чтоб их увели из зала суда, ибо они не желают участвовать в подобной комедии. Лидия Павловна при этом добавила, что беспристрастного суда нет, так как «суд» и «подсудимые» — две заинтересованные стороны. Наступило неловкое молчание. Председатель суда, перебросившись с прокурором несколькими словами, заявил, что суд отложен в виду того, что повестки о явке в суд были вручены обвиняемым слишком поздно, что же касается заявления подсудимых о том, что они на это (т. е. на несвоевременность вручения копии обвинительного акта) не претендуют и защищаться все равно не будут, — то подсудимые, по мнению председателя, могут одуматься.
    Но Лидия Павловна, как и ее товарищи, не одумались. При вторичном разбирательстве дела 30 марта того же года в судебной палате, с участием сословных представителей, подсудимые по-прежнему бойкотировали суд и никакого участия в нем не принимали. Судебная палата приговорила Лидию Павловну к 1 году крепости с зачетом предварительного заключения, и Езерская очутилась на свободе. /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 156./
    «30 марта – новый суд. Жандармы думали, что они долгими допросами сломят волю Язерской. Но вот что писали про суд газеты России: «Лидия Павловна Езерская спокойно читала роман, заявив суду, что она не препятствует судьям отрабатывать перед царем свой хлеб палачей, пусть и они не препятствуют ей читать роман. Она не признаёт царя – значит и царского суда. Рывкин и Крумбюгель об чем-то тихо говорили» / Мельнікаў М.  Лідзія Язерская. // Магілёўская праўда. Магілёў. 26 жніўня 1964. С. 4./
    Отметим, что Гирш Абрамавич Рывкин,  1877 г. р., урож. м. Лиозно Могилевской губернии, являлся одним из основоположников максимализма в России. Образование получил во Франции, по профессии инженер-химик. Один из активных участников Московского восстания в 1905 г. и Кронштадтского восстания в 1906 г. Ему принадлежит известная песня «Море в ярости стонало». Последние годы работал в Киевском союзе с.-р. максималистов. Умер от тифа 29 января 1921 (1922) г. в Киеве. Леонид Оттонович Крумбюгель (1881-1941) — студент Московского сельскохозяйственного института, эсер. Владел частным издательством «Звено», существовавшее в 1908-1911 гг. в Москве. В нем в мае 1909 г. в количестве 2000 экземпляров вышла работа В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». После Октябрьской революции длительное время жил в Коктебеле, где его жена держала лавку. Владимир Владимирович Мазурин род. в 1882 г. в Москве. В 1903-1904 гг. учился на естественном факультете Московского университета. В начале 1900-х годов примкнул к эсерам, некоторое время был членом Московского комитета партии. В мае 1904 года был арестован за агитацию в Москве и осуждён на семь лет тюрьмы, освобожден — в октябре 1905 года по амнистии. В дни декабрьского вооруженного восстания 1905 года в Москве — возглавлял боевую дружину на Казанской железной дороге. Также участвовал в боях на Чистых прудах и обороне Пресни. Выполняя решения Пресненского военно-революционного трибунала, застрелил несколько московских полицейских; руководил экспроприацией кассы Московского общества взаимного кредита. По приговору Военно-полевого суда 31 августа (13 сентября) 1906 г. повешен во дворе Таганской тюрьмы.
    «Сразу после освобождения Лидия Езерская эмигрировала в Швейцарию, но через несколько месяцев возвратилась в Россию». /Стецкевич-Чебоганов А. В.  Я - сын Ваш: Казановичи герба «Гржимала». Минск. 2012. С. 108./
    «Выйдя из тюрьмы, Лидия Павловна уехала в Могилев, где жила очень замкнуто, принимая участие в подпольной работе. В 1905 году в Могилев приехали несколько членов боевой дружины партии с.-р. с целью организации террористического акта на могилевского губернатора Клингенберга. Лидия Павловна принимала большое участие в подготовке этого покушения. Она нашла комнату для приготовления снарядов, достала фотографическую группу, где был снят Клингенберг. Ее сын Гриня, мальчик лет пятнадцати, тоже помогал ей в ее революционной работе. В ученической форме, с ранцем за плечами, он разъезжал на велосипеде, передавая по назначению нужные сведения. /Орестова Л. П.  Лидия Павловна Езерская. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. В. Фигнер. Москва. 1930. С. 193./
    «В Ленинской газете «Искра», было опубликовано обращение к жителем белорусского губернского города Могилева. «Искра», рассказав про кровавые дела палача Вятки и Вятской губернии, приближенного царя, барона фон Клингенберга, предупреждала могилевчан об опасности. «Кровавый Клин» был послан в Могилев в качестве губернатора с заданием во что бы то не стало «утихомирить» вольнолюбивый край. Подручные «кровавого Клина» разработали коварный план. Черносотенцы должны были начать погром. Сначала разгромить дома еврейской бедноты на окраинах Могилева, а потом залить кровью рабочие улицы губернского центра. Таинственными путями известие про этот кровавый заговор бандитов дошло до народа. Узнала о готовящемся погроме и жена известного в прошлом могилевского вольнодумца Степана Венедиктовича Езерского, Лидия Павловна». /Мельнікаў М.  Вуліца яе імя. // Работніца і сялянка. № 3. Мінск. 1964. С. 11./

    Николай Михайлович Клингенберг (Клинкенберг) род. 3 февраля 1853 г. в Санкт-Петербурге. В 1871 г. окончил 2-ю Санкт-Петербургскую гимназию и в 1876 г. юридический факультет Санкт-Петербургского университета со степенью кандидата прав, поступив на службу кандидатом на судебные должности при Ярославском окружном суде. В 1876 г. и. д. судебного следователя по Горецкому уезду Могилевской губернии, а в 1877 — и.д. временного судебного следователя по той же губернии, с поручением производства следствий по важнейшим делам. Затем состоял товарищем Могилевского (1878-1879) и Виленского (1879-1883) губернского прокурора. В 1883 году, по приглашению Виленского генерал-губернатора, занял должность Виленского полицмейстера. При посещении города императором Александром III с августейшим семейством, был пожалован, вне правил, орденом Святого Станислава 2-й степени «за отличный порядок в городе во время пребывания Их Императорских величеств». В 1887-1890 годах состоял Ковенским вице-губернатором. В 1890 г. был назначен исполняющим должность губернатора, а в 1891 г. утвержден в должности с производством в чин действительного статского советника. По предложению Особого Комитета по оказанию помощи пострадавшим от неурожая, закупал хлеб в Ковенской губернии и, за отличное исполнение поручения, удостоился признательности председателя Комитета цесаревича Николая. Такая же закупка хлеба была произведена по поручению Московского комитета, за что получена благодарность от имени его председателя Великой княгини Елизаветы Фёдоровны. Впоследствии Клингенберг занимал посты Вятского (1896-1901) и Владимирского губернатора (1901-1902). В 1902 был перемещен в Могилевскую губернию, для введения в ней земского устройства по закону 2 апреля 1903 года. В 1904 году был произведен в тайные советники.
   Лидия Езерская «выйдя из тюрьмы больной и уставшей, она уехала в Могилев для поправления здоровья, надорванного голодовкой. Могилевская аристократия, в среде которой Лидия Павловна была желанным гостем, встретила ее теперь холодно и почти враждебно. За ней упрочилась слава „неблагонадежной", и все ее великосветские знакомые всячески избегали с ней встречаться. Езерская зажила изолированная от всех, скромной и уединенной жизнью. Единственная среда, с которой она поддерживала связь через своего пятнадцатилетнего сына Гриню — были местные революционеры. Она всеми силами поддерживала эту связь, принимая по мере возможности, участие и в самой партийной работе.
    В этот именно период, летом 1905 года, в Могилев приехало несколько членов боевой дружины п. с.-р. с намерением организовать террористический акт на могилевского губернатора Клингенберга, приезд которого ожидался из-за границы. Привести в исполнение террористический акт предполагалось на вокзале при возвращении губернатора. Во всем этом деле Лидия Павловна оказалась самым ценным и необходимым товарищем. Благодаря прежним великосветским связям, она подробно узнала о дне выезда и продвижения Клингенберга, и даже достала фотографическую группу, на которой был снят губернатор. Это было весьма существенно, так как террористы не знали его в лицо.
    Покушение не состоялось. Клингенберг уцелел только потому, что исполнитель акта оказался не на высоте своего призвания и удачный момент был упущен. Центральный комитет п. с.-р. санкции на организацию нового акта не дал и предложил боевикам разъехаться. Тогда местная организация п. с.-р. устроила на губернатора самостоятельное покушение. В августе член группы И. Брильон бросил в него бомбу, которая не причинила никакого вреда губернатору». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 156-157./
    «Могилев, 18, VIII. Сегодня днем при проезде на главной улице города губернатора Клингенберга под его экипаж была брошена бомба. Раздался выстрел, но взрыва не последовало. Губернатор оставил экипаж и сам указал убегавшего преступника, разысканного затем полицией и арестованного». /Русское слово. Москва. 19 августа 1905./
    «Покушение не состоялось, так как тот, кому было поручено выполнение акта, в последний момент отступил. После этого неудачного дела местная организация партии с.-р. стала действовать самостоятельно. Но покушение окончилось опять неудачно: брошенная т. Брильоном бомба не взорвалась». /Орестова Л. П.  Лидия Павловна Езерская. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. В. Фигнер. Москва. 1930. С. 193./
    «Видя, что дело, на которое было затрачено столько сил, энергии и средств, не удалось, Езерская решила сама осуществить этот акт, чувствуя в себе достаточно сил и готовности.
    Воодушевленная такими мыслями, она уехала за-границу в Женеву, чтобы получить санкцию ЦК партии. Ее приезд в Женеву совпал с моментом, когда русская заграничная колония жила самой интересной и кипучей жизнью. Шли рефераты, дискуссии, читались лекции о терроре, шла полемика с нарождавшимся максимализмом в лице аграрных террористов и т.д., и Лидия Павловна, вошедшая с головой в революционную гущу, еще более укрепилась в необходимости взятой на себя террористической миссии. Однако санкции ЦК на террор она не получила. В силу ли того, что ее находили не подходящей для этой роли, или оттого, что вопрос о терроре в тот момент стоял под сомнением в смысле его целесообразности для данного времени — неизвестно. Однако, отказ ЦК партии не охладил ее порыва и не поколебал решимости исполнить задуманный акт. С горьким осадком в душе, но с сознанием необходимости своей миссии, она поспешила на родину.
    Невеселые картины увидела Езерская, вернувшись в Россию. Всюду крепла и усиливалась реакция. По всему Северо-Западному краю начиналась волна кровавых еврейских погромов. Город Могилев также переживал тревожные дни. Уже были отдельные хулиганские дебоши и в воздухе пахло кровью, но, как справедливо замечает Лелевич, „пули Езерской предотвратили бойню и спасли город».
    29 октября 1905 года Лидия Павловна, явившись к Клингенбергу на прием, несколькими выстрелами из «Браунинга» тяжело ранила его». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 157./
    «В субботу 29 октября около часу дня, в приемную г. начальника губернии тайного советника Н. М. Клингенберга явилась дама-просительница, одетая в глубокий траур со спущенным на лицо крепом и просила дежурного чиновника особых поручений В. Н. Мальцева доложить губернатору, что его  хочет видеть баронесса Мейендорф по важному делу. Когда губернатор вышел в приемную, в этой комнате находились, кроме чиновника особых поручений и полицеймейстера Я. В. Родионова, еще одна просительница г-жа Морозова, которую губернатор выслушал первой и поручил полицеймейстеру принять от нее документы для выдачи полицией паспорта. Затем губернатор направился к просительнице, назвавшейся баронессой Мейендорф. Как только губернатор приблизился к ней и спросил: «что вам угодно?», дама эта, выхватив семизарядный револьвер системы «Браунинг», моментально произвела один выстрел в губернатора в упор и другой, почти без промежутка, когда он еще стоял. Губернатор упал на левый бок. Полицеймейстер, принимавший документы из рук Морозовой, одним прыжком очутился около злоумышленницы и повалил ее на диван. После этого между ними началась борьба из-за того, кто первый захватит упавший револьвер. На выстрелы выбежал из швейцарской курьер Яков, бросился к борющимся и ударил даму два раза кулаком по голове. Раненый губернатор лежа крикнул ему: «Яков, оставь». Револьвер почти одновременно попал в руки борющихся, и сейчас же раздался выстрел, пуля попала под диван. Наконец, револьвер окончательно перешел в руки полицеймейстера, бросившегося затем к раненому, а, между тем, курьер Яков задержал даму, которой полицеймейстер сказал: «Госпожа Езерская, я вас знаю, не убегайте». Видя, что преступница задержана, Г. Н. Мальцев бросился за ближайшим врачом, доктором М. Г. Яковенко, в губернское управление. Задержанная, действительно, оказалась женой члена Могилевской городской управы, Лидией Езерской. Она заявила, что лично Николая Михайловича Клингенберга не знает, плохое же мнение о нем составила, главным образом, на основании газетных сообщений и что решила убить его, желая исполнить долг свой, так как издавна принадлежит к революционной партии, успехам которой Николай Михайлович Клингенберг всегда препятствовал. Злоумышленница отправлена в тюрьму, по делу производится следствие.» /Могилевские Губернские Ведомости. Могилев. № 129. 1905./
    «При осмотре раненого врачей ему была сделана операция, пуля вынута, брюшные органы оказались целы, но повреждена кость. Правая рука прострелена у кисти.
    Тревожную ночь пережили могилевцы с 29-го на 30-ое октября, пишет Лелевич. В ожидании погрома, многие не спали. Но погрома не было: террористический акт сделал свое дело. Только на утро 30-го октября выяснилось, какие кровавые ужасы предстояли Могилеву:
    «С утра по всему Днепровскому Проспекту (главн. улица города) тянулись подводы с крестьянами. Городовые и стражники кулаками и нагайками гнали их назад. Недоумевающие, разводя руками и стараясь укрыться от ударов, крестьяне спрашивали: «Черт их знает, не разберешь, раньше урядник кричал, чтобы шли в город жидов бить, а не то будет 10 рублев штрафу, а теперь назад гонят». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 158./
    Скорее всего «баронесса Мейендорф» вымышленное имя, так как госпожу Езерскую к губернатору просто бы не пропустили.
    Рана, нанесенная Езерской, потребовала от Клингенберга продолжительного лечения. В 1905 году именным Высочайшим указом был назначен сенатором, присутствующим в департаменте герольдии, а с 1909 года присутствовал во 2-м департаменте. Также участвовал в Особом присутствии Правительствующего Сената для суждения дел о государственных преступлениях. Умер 2 мая 1917 г. Похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.
    «Утренняя Красная площадь еще пустынна, но тонкий ручеек посетителей тянется через резные ворота. И первые монетки упали на круг, что символизирует центр государства. И появились и сборщики этих монет. И первые щелчки фотоаппаратов нарушили зимнее утро. Началась жизнь главной площади.
    В зале, где идет конференция прохладно, через высокие окна и сюда проникает холод начинающего дня, хотя окна задернуты плотными коричневыми шторами. Противоположная стена зала украшена зелеными гирляндами. Гирлянды чередуются от темно-зеленых к зелено-серебристым. Чувствуется, что зал еще не оформлен до конца, на одной из витрин лежат еще и другие яркие украшения.
    - Докладчик из Беларуси, - читает программу Вера Ивановна.
    Перед докладчиком стопочкой лежать книг, которые он принес как подарок организаторам конференции. Он рассказывает о древних белорусских родах, говорит свободно, легко, дат и имен много. Но его рассказ не тесный, а можно и запомнить, то, о чем он рассказывает. «Летопись белорусской шляхты». Немного на слух необычно звучит, но исторически все выверено. Вот рассказ коснулся и рода Казановичей.
    - Вот средь ряда мужских имен появились и женские имена, - отмечает Вера Ивановна.
    Рассказывает сначала докладчик Анатолий Васильевич о Евлалии Казанович, которая получила от Александра Блока последнее его стихотворение. Такое необычное имя, похожее на имя Евгения, но совсем другое, услышанное первый раз. Эта Евлалия, оказалась необычной женщиной, она была одной из основателей Пушкинского дома в Петербурге.
    - Вот звучит и второе женское имя, Лидия, - обращает внимание на продолжение рассказа Вера Ивановна.
    Лидия Павловна Казанович сводная сестра Евлалии Казанович состояла в партии эсеров и участвовала в нескольких покушениях на представителей высших чинов Российской империи. Участвовала в покушении на министра внутренних дел В. К. Плеве, который впоследствии был убит членами группы Савинкова.
    - Если сейчас произнесут слова - Могилев и Клингенберг, то можно сказать, что это удивительное совпадение.
    И докладчик Анатолий Васильевич продолжает рассказывать о том, что Лидию Казанович знают под фамилией Езерская. И в Могилеве она совершила покушение на губернатора Николая Михайловича Клингенберга. Покушение произошло 29 октября 1905 года. Лидия Езерская под фамилией своей матери Мейендорф пришла на прием к губернатору Могилева Клингенбергу и выстрелила в него из браунинга, тяжело ранив. В марте 1907 года Лидия Езерская была осуждена и отбывала наказание в Акатуйской каторжной тюрьме. Освобождена была по болезни, переведена была в Забайкальскую область, потом в Якутскую область. Умерла в 1915 году.
     Когда докладчик закончил свое выступление он сел в зале. Рядом из ним оказалось свободное место, на которой и пересела Вера Ивановна.
    - Вы знаете, что Лидия Езерская покушалась на родственника директора Императорского Александровского Лицея Владимира Александровича Шильдера.
    Губернатор Могилева Николай Михайлович Клингенберг был родным братом жены директора Лицея, Анны Михайловны Шильдер. А потом так сложилась, что дочь губернатора Могилева воспитывалась в семье Шильдеров, ее называли Елизавета Николаевна Клингенберг. В 1925 году все были выселены из квартиры, арестованы, осуждены, и Елизавета Клингенберг тоже осуждена и выслана из Ленинграда. Не оставлять же ей квартиру директора Царскосельского лицея. [Возможно пристальное внимание к Анне Михайловны, урожденной Клингенберг, связано с тем, что свою первую политическую ссылку Феликс Эдмундович Дзержинский отбывал там, где губернаторам был брат Анны Михайловны, Николай Михайлович Клингенберг, в Вятке. Роман Борисович Гуль в своем романе «Дзержинский (Начало террора)» (Ню-Йорк, 1974), описывает первую ссылку Дзержинского и первую встречу Дзержинского с Клингенбергом.]
     Анатолий Васильевич взял со стола один из томов своих произведений и открыл на той странице, где были портреты и Лидии Езерской и Николая Михайловича Клингенберга. Эти портреты хорошо были знакомы. Лидия Езерская была в очках, в блузке и теплой кофте, на груди на цепочке крестик. Существуют съемки, на которых Язерская в кругу своих подруг, тоже террористок.
    - Такие в вас красивые книги. В твердом переплете. Оформлены отлично.
    - Издаю за свой счет.
    - Я тоже за свои деньги издаю. У меня скромнее, много скромнее. Вы олигарх?
    - В Беларуси олигархов нет.
    - Вот совсем недавно видела картотеку полицейского департамента, которая касалась именно этого покушения на губернатора Могилева, держала карточки в руках, а теперь вот и вас услышала.
    Так случайный доклад на конференции связал докладчика и слушателя событиями прошлого, что имели место с их родственниками вначале двадцатого века, еще до войны 14 года, революции 17 года, гражданской войны.
    В Могилеве есть и улица Лидии Езерской, былаеще улица Езерской и в раене Петергофа, но она переименована». /Красная площадь. Дом 1. Савеловские чтения -2 (Екатерина Шильдер)  24 декабря 2012 г./
    Вообще то, все террористки были психически ненормальными женщинами. Так в книге «Женщины-террористки в России» /Ростов-на-Дону, 1996./ упоминается о некой Татьяне Леонтьевой, «дочери Якутского вице-губернатора». Она, являясь членом Боевой организации эсеров, участвовала в 1905 г. в покушении на Д. Ф. Трепова. Из тюрьмы, где она два разы покушалась на самоубийство, Татьяну выпустили на поруки родителям, которые увезли ее в Швейцарию. Там у Татьяны еще больше «потекла крыша» и она в августе 1906 г. в Интерлаксне убила богатого старика Миллера, приняв его за Дурнаво. Ей дали 4 года тюрьмы, но снова же из-за психической болезни, ее отпустили к родителям и вскоре она безнаказанно умерла. Считается, что такие как Лидия Езерская, которые не имели ярких данных революционеров, шли на террор, чтобы самоутвердится и приобрести известность среди «товарищей».
    «Езерскую побоялись отдать военному суду. Ее судил гражданский суд в Могилеве. На суде Лидия Павловна раскрыла все планы погромщиков и их заступников». /Мельнікаў М.  Вуліца яе імя. // Работніца і сялянка. № 3. Мінск. 1964. С. 11./
    «Вот при каких обстоятельствах Езерская очутилась в Могилевской тюрьме, где просидела полгода в ожидании суда. За это время она связалась нелегально с товарищами на воле, завязала переписку с семьей, прося сшить ей платье для суда, т. к. бывшее на ней изрядно потрепалось.
    Наконец, приблизился день суда. 7 марта 1906 года Лидия Павловна предстала перед судом выездной сессии Киевской судебной палаты. Вместе с ее делом одновременно разбиралось дело еще двух ее единомышленников: Л. Гителева, покушавшегося в январе 1905 года на полицеймейстера Родионова, и И. Н. Брильона за августовский акт на Клингенберга. Защищавшим ее адвокатам, присяжным поверенным Банину и Врублевскому (защитник Шмидта), Лидия Павловна заявила, что никакого снисхождения от суда не желает и просила их не говорить о ее личной невиновности. Суду же она сказала, что совершила свое покушение под впечатлением рассказов об ужасах, творимых во время еврейских погромов. Она произнесла длинную речь, в которой подробно рассказала о причинах, вызвавших данный террористический акт. В тот же день был вынесен приговор, присуждавший Езерскую к 13-ти годам и 6 месяцам каторжных работ, Брильона—к 8 годам и Гителева — к 6-ти годам каторги.
    Ничего другого ожидать было нельзя. Правительство не судило Езерскую, а мстило, ей, как своему личному врагу. Вместо того, чтобы обвинить ее, как члена социально-революционной партии, действовавшего по определенным политическим идейным мотивам, — судьи обвинили ее лишь в самом факте покушения и судили, как уголовную преступницу.
    Возможно, что такой приговор объясняется тем, что действуя без санкции ЦК партии, она была лишена моральной возможности заявить суду, что действовала, как член революционной партии и по ее поручению. Самым трагическим моментом в жизни Лидии Павловны было получение ею известия, что совершенный ею акт, не признан партией за акт п. с.-р. Это наложило известный отпечаток на ее душу и было ее тяжелой жизненной трагедией...
    От подачи кассационной жалобы Лидия Павловна отказалась. Приговор вошел 10 апреля в законную силу. Это совпало с моментом, когда Первая Государственная Дума поставила пред правительством ребром вопрос об амнистии. Езерская, пользуясь этим обстоятельством, написала министру внутренних дел и юстиции следующее письмо:
              «Г. министру внутренних дел (г. мин. юстиции) Л. П. Езерской.
                                                                        Заявление.
    Единогласное постановление государственной думы о необходимости полной амнистии для всех политических, по-видимому, имеет отношение и к нам, террористам. Это обстоятельство и заставляет меня подать Вам следующее заявление:
    Приговором Киевской судебной палаты 7-го марта этого года за покушение на жизнь Могилевского губернатора Клингенберга я признана уголовной преступницей, и приговорена к лишению всех   прав и к каторжным работам на 13!/г лет. Кассации я не подавала, почему приговор со дня на день должен войти в законную силу. Амнистия, если таковая будет по отношению ко мне, избавит меня, конечно, от наказания, но дело не в наказании, а в справедливости и реабилитации. Ни на суде, ни сейчас я виновной себя не признаю, я как член п. с.-р., совершила это покушение из принципа, из глубокого убеждения, что данный террористический акт необходим, что политический террор, введенный партией в тактику, вынужден незаконными действиями правительства, является, так сказать, углом отражения. Идя на террор, я защищала интересы народа, исполняла свой суровый партийный долг, Я первая являюсь противником террора, как только Россия вступит на путь лояльности, справедливости и права. Не по доброй воле, не из предпочтения к кровавым способам борьбы, ваялась партия за оружие, но исполняя суровый долг перед делом революции, делом рабочего народа. Это было глубоко серьезное и ответственное решение. История оправдала его... Партия прекратит террористическую тактику, как систему политической борьбы тогда, когда достигнет политических учреждений, делающих волю народа источником власти и законодательства. Что общего между идейным политическим террором и простым уголовным убийством, в котором зачастую победителем является своекорыстный личный эгоистический элемент?.
    Амнистия, как акт помилования, для меня пустой звук, так как я не признаю себя виновной. С меня должно быть, снято позорное клеймо уголовного преступника, которое своим приговором наложила на меня палата. Мне нужна реабилитация, а не амнистия. Я глубоко убеждена, что все политические дела и политический террор не подлежат компетенции палат с сословными представителями. Эти судьи, по существу своему, являясь сторонниками правительства, защитниками его интересов, как заинтересованная сторона, не могут быть беспристрастными к врагам правительства. Поэтому я требую беспристрастного суда общественной совести — суда присяжных при открытых дверях.
    Только такой суд может вынести справедливый обвинительный или оправдательный приговор, считая законной или незаконной мою принадлежность к п. с.-р., и только это и ничто другое мне может быть предъявлено.
    Прошу не замедлить объявлением мне ответа. Лидия Езерская».
     Ответа на письмо не последовало. Вместо него получилось извещение, что приговор утвержден, и Лидию Павловну перевели на обще-уголовное положение.
    Потянулись серые безрадостные дни каторжной жизни. Здоровье Лидии Павловны уже было сильно надорвано. При освидетельствовании ее, казенная медицинская комиссия установила, что Езерская „страдает хроническим воспалением легких, ни к каким работам не способна. Телосложение и питание удовлетворительны, видимые слизистые оболочки сплошны, в верхушках легких выход и крепетирующие хрипы, мокрота гнойная, временами бывает кровохарканье, перкуторный тон под ключицами заглушен»...
    Можно ли удивляться, что при таких зловещих признаках тюремное сиденье отняло последний остаток здоровья и ускорило преждевременную смерть Лидии Павловны...
    Весной 1906 года, во время пребывания Езерской в Могилевской тюрьме, ее товарищами по партии была сделана попытка организовать побег, который не осуществился только потому, что она не согласилась, чтобы за нее пострадал другой человек: Езерскую должна была заменить одна дама во время свидания, а Лидия Павловна должна была уйти вместо нее.
    Уголовное положение вскоре дало себя почувствовать. Тот же Дубяго (нач. тюрьмы), еще так недавно, в дни свобод, расшаркивающийся перед ней и относившийся весьма почтительно,— теперь резко изменил тон, стал дерзок и груб. Как всякий заправский тюремщик, он менял свое поведение соответственно поведению высших сфер». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 158-161./


                                                                    Глава вторая
                                   НАЧАЛЬНИК МОГИЛЕВСКОЙ ТЮРЬМЫ ДУБЯГО
    Я в могилевской тюрьме.
    12 часов ночи. Только что меня, Л. Езерскую и Лазаря привели из суда.
    Стоим в коридоре тюрьмы, окруженные конвоем, и негромко между собой разговариваем.
    Конвойные еще не успели сдать нас тюремной администрации, и, несмотря на то, что мы уже в тюрьме, они смотрят на нас так, словно мы вот-вот бросимся бежать. Солдаты устали. Они весь день, пока нас судили, были на ногах и ничего не ели. Ружья как бы застыли у них в руках, ноги онемели, и им мучительно хочется присесть. Но они все так же, как на суде, стоят, смирно вытянувшись в струнку, и напряженно-внимательно следят за нами. Мы считаемся большими преступниками, и солдатам, охраняющим нас, кажется, что мы обладаем необыкновенной, чуть ли не сверхъестественной силой, что при особенном нашем желании мы можем сделать все — даже невозможное, и что, поэтому, с нами следует держать ухо востро.
    Мы, конечно, еще больше их устали, и разговор у нас не клеится.
    Замолчали. Ноги страшно болят, в голове какой-то невозможный сумбур, на сердце тяжело.
    От голода и сильной усталости клонит ко сну. Чувство такое, как будто вином напоили. Как-то причудливо перепутались мысли, и неотвязно-назойливо вертятся перед глазами разные жуткие картины... Тут и судебная зала, и толстый красный председатель, и высокий прокурор с иронической и немного ехидной улыбкой па тонких губах, и низенький лысый защитник, и сонные конвойные солдаты... Мерещится будущая каторга: далекая Сибирь, кандалы, страшная каторжная работа, тяжелые свирепые люди... и еще какие-то туманные мысли вяло копошатся в уставшем мозгу.
    Я гляжу полураскрытыми сонными глазами, и мне кажется, что все эти образы — реальность, а не плод моего воображения... Все это было здесь — только что — в тюремном коридоре. Я закрываю глаза. Мне показалось даже, что вот этот молоденький солдатик, который все время так пристально на меня смотрел, не вытерпел и тоже закрыл глаза... Голова совсем отяжелела. Еще три минуты, и я окончательно засыпаю.
    Тяжело ударяет вдруг в голову команда: «смирно», и я с испугом машинально открываю глаза. Оглядываюсь кругом.
    Тяжело неся вперед свой безобразно большой живот и держа прямо голову, подходит к нам начальник тюрьмы Дубяго. Походка его обычная, медлительно-величавая. Мы все трое слегка приподнимаемся со скамьи. Старший надзиратель Зайцев торопливо одергивает сзади свой мундир, поправляет съехавший па бок ремень от шашки и берет под козырек. Конвой встряхивается, еще больше вытягивается и замирает.
    — А... а!.. — произносит неопределенно Дубяго и многозначительно всматривается в нас своими немного прищуренными глазами. — Здравствуйте, господа!..
    Он почтительно кланяется в сторону Езерской. Она отвечает кивком головы. Мы приподнимаем немного шапки.
    — Зайцев!.. Отведи госпожу Е. в женское отделение, — приказывает он старшему. Ее уводят. Езерскую судили за покушение па того же Клингенберга, на которого покушался и я [Лидия Павловна Езерская недавно умерла на поселении в Якутске].
    — Ну что, Гителев, — обращается к Лазарю Дубяго, как только увели Езерскую, — сколько же вам дали?..
    — Шесть лет и восемь месяцев каторги, — отвечает кратко Лазарь. Дубяго сделал сочувственное лицо.
    — Уй, уй, как много!.. — удивляется он. — Совсем еще мальчик... Ребенок... И так много каторги... Ведь вы оба еще дети... Настоящие дети... Боже мой, как много!.. Совести у них нет, вот что... Я это всегда говорил... И сейчас откровенно говорю... Да... Я правды не боюсь, нет, не боюсь!..
    Говорит он это явно слащавым тоном, отечески - сочувственно, и при этом даже немного волнуется. И смотришь на него внимательно и не знаешь, говорит ли он это всерьез, иронизирует ли, или просто так шутит.
    — Ну, а вам, Брильон, сколько дали?
    У меня прошло уже сонное состояние, и мне почему-то вдруг хочется пошутить. Я отвечаю:
    — Мне сколько дали?.. Сто восемьдесят два пуда и 20 фунтов хлеба... То есть присудили меня к тому, что я обязательно должен съесть 182 пуда и 20 фунтов тюремного хлеба...
    Сказал это и замечаю, что Лазарь недоволен моей рискованной шуткой. Дубяго от удивления широко раскрывает глаза.
    — Собственно как... как это нужно понять? — спрашивает он меня, заметно краснея и не зная, рассердиться ли ему, или принять мои слова за шутку.
    — Да очень просто!.. — говорю я, смеясь. — Мне дали 8 лет каторги: каждый день мне отпускается два с половиной фунта хлеба, вот и сосчитайте: сколько хлеба мне придется съесть в течение 8 лет...
    Наконец, он рассмеялся. Рассмеялся так, как он всегда смеется: громко, раскатисто, трясясь всем своим жирным телом и громадным животом. И сейчас же приходит в полушутливое, добродушное настроение.
    — Так скоро, Брильон, успели уже высчитать!.. Хо, хо, хо... Странно!..
    И он смеется громче прежнего. Что-то говорит, о чем-то спрашивает Лазаря и без всякой видимой причины начинает все больше воодушевляться.
    Мне противен его смех, и я начинаю раздражаться. «Странно». А для меня это вовсе не странно... Шел из суда в тюрьму, дорогою нечего было делать, ни о чем серьезном думать не хотелось, я вот и вычислял, сколько мне придется за 8 лет съесть казенного хлеба, сколько каши, соли... Дубяго приходит все более в восторженное состояние; я незаметно для себя все больше раздражаюсь. Вдруг Дубяго неожиданно спохватывается, обрывает себя на полуслове, багровеет и неловко умолкает. И нет уже веселого, добродушно-болтливого человека. Перед нами начальник тюрьмы Дубяго. Лицо строгое, брови нахмурены.
    — Господин начальник!.. - обращаюсь я к нему. — Мы очень устали, будьте любезны принять нас от конвоя и отпустить в камеру... Да потом, может быть, возможно достать для нас кипятку? Мы очень голодны.
    — Кипятку? — переспрашивает он. — Хорошо... Зайцев! Посмотри на кухне, нет ли кипятку... Ступай, принеси им чайник... Ведь в самом деле ребята голодные... Целый день ничего не ели и не пили...
    И в голосе уже слышится прежний добродушный, отеческий тон... Лицо его проясняется. И он сам, вместо старшего надзирателя, берет у старшего конвойного книгу, расписывается в ней в получении арестантов и отпускает в казарму конвой. Конвой тотчас же уходит.
    Дубяго говорит нам: «спокойной ночи, господа!» Я с Лазарем молча раскланиваемся и уходим к себе в камеру. Усталые, мы медленно поднимаемся вверх по лестнице, на 3-й этаж.
    Вдруг слышим оглушительный рев:
    — Бриль-о-он!.. твою мать!.. Воротись! Конвой... Приклады... Лупи их прикладами!.. Лупи! Где конвой? Я приказываю!.. Зайцев... Зови по телефону конвой!..
    От полнейшей неожиданности мы вздрагиваем и приостанавливаемся.
    — Идем, не обращай на него внимания!.. — говорит Лазарь. Но я уговариваю его вернуться обратно вниз.
    За две минуты Дубяго изменился до неузнаваемости. Передо мной не человек, а нечто безобразное. Лицо красное, вспотевшее. Жирные, одутловатые щеки раздулись в какой-то огромный пузырь. Короткая толстая шея вздулась до того, что, кажется, из нее вот-вот брызнет кровь. Большой рот странно искривился: страшно торчат черные, гнилые от сифилиса зубы. Мясистые толстые губы отвисли, и на них выступила пена. Бритый двойной подбородок вытянулся еще больше. Голова запрокинута на бок, глаза налиты кровью и готовы, кажется, выскочить из орбит. Руки судорожно сжимают железные прутья решетчатой двери. И уже нет голоса, нет слов, а, захлебываясь, что-то хрипло рычит:
    — Ко... ко... вон... Нр... клады!..
    На Дубяго страшно смотреть: кажется, что с ним сейчас же сделается страшнейший припадок эпилепсии. Я подумал, что присутствующий тут старший надзиратель сейчас же бросится за доктором. Но Зайцев стоит вытянувшись, все время держит под козырек и не трогается с места. Выражение его лица спокойное, даже немного равнодушное. Привык.
    — Господня Дубяго! — кричу я сердито. — Послушайте, что я вам скажу: бросьте эти свои штуки!.. Надоело... Противно на вас смотреть! Чего вы беснуетесь, ругаетесь? Заявляю вам, господин Дубяго, что если вы не измените к нам своего отношения, то смотрите... Если пуля вас не проймет, то бомба наверное возьмет!..
    Я говорю уверенно, ибо хорошо знаю, что слова мои не пустая угроза... Я не забываю, что это — 1905 год, год всяких возможностей...
    Последние мои слова сразу же приводят в себя Дубяго: он встряхивается и постепенно начинает оживать.
    — Что-что?.. Угрожать?.. Мне угрожать?.. Я вам покажу, как угрожать Дубяго!.. Каторжное отродье!..
    Но голос его упал, и сам он уже не такой страшный...
    — Да, угрожать,— отвечаю я.
    — Да идем же, Израиль! — дернул меня нетерпеливо за руку Лазарь.
    Я взволнованно-сердито хлопнул дверью, и мы идем наверх. Когда мы добрались уже до камеры, Дубяго с новой силой начал бесноваться.
    — Конвой!.. Приклады!.. — гремел он по коридору, но мы уже не обращали на эти крики никакого внимания.
    Голодные и до крайности уставшие, мы легли спать.
                                                                               * * *
    Любопытнейший тип был этот Дубяго.
    Когда-то давно он в том же Могилеве служил помощником полицейского пристава. В городе никто не знал, откуда он, но его появление сразу же все почувствовали. Высшим идеалом Дубяго была власть. Властвовать и — во что бы то ни стало властвовать. И он властвовал... Обыватели Могилева боялись его больше, чем полицеймейстера, больше самого губернатора. Дубяго был страшнее полицеймейстера, губернатора. Тех обыватели не видели и почти не чувствовали, а Дубяго давал себя чувствовать ежечасно и ежеминутно. Он отравлял всем жизнь.
    «Боялись его, как огня, все: богатые и бедные, извозчики и разносчики, торговки, лавочники, крестьяне, приезжавшие на базар. Матери пугали им своих детей, и при слове «Дубяго» дети переставали шалить, притихали. Он был грозой города. По два - три раза в день обходил он торговые ряды своего участка и искал «беспорядков». И, конечно, всегда находил их. Беспорядки были везде. Торговка, согнувшаяся под тяжестью корзины, идет, еле передвигая ноги, по тротуару — беспорядок. Около  магазина Ратнера собралось много подвод— беспорядок. Собаки, извозчики, грузчики, нечистоты, вывески, — все служит ареной водворения порядка. Летят в грязь опрокинутые корзины с яйцами и  булками, сыплются затрещины, хлещет кровь из зубов и носов, волокут в участок коров, извозчиков, лавочников, собак, торговок, мужиков. А в участке... штрафы, протоколы, взятки, — взятки без числа. А не то сбрасываемый с лестницы, арестованный камнем катится вниз, а внизу-то и начиналось настоящее... Горе беднякам и недогадливым, не сумевшим во время ублаготворить «самого».
    Около четырех лет наводил Дубяго панику и терроризировал население.
    Все проклинали его. Наконец, после одного крупного скандала, в котором фигурировала крупная взятка, Дубяго был устранен от службы. Местное купечество долго об этом хлопотало перед губернатором, но Дубяго был любимцем последнего, и все было безуспешно. И теперь его не совсем уволили, а только перевели на службу в другой город. Но Могилев избавился от него, и город вздохнул свободнее. Гора свалилась с плеч обывателей. Православные широко крестились, евреи с благодарностью поднимали глаза и руки к небу. Нет больше Дубяго [«Русское Богатство». 1914 г. «Тюремные силуэты». Магиде].
    Потом распространился слух, что Дубяго спутался с одной известной шайкой босяков, которую обнаружили власти. Ее судили: шайка пошла в Сибирь, Дубяго остался цел и невредим.
    И вот, через несколько лет Дубяго снова в Могилеве, но уже в качестве начальника могилевской тюрьмы. И в тюрьме Дубяго остался тем же деспотом. Но в этом человеке было много оригинального и непонятного. Припоминаются мне различные инциденты.
   Был раз такой случай. Нас пять человек политических сидело в одной камере. Дубяго обходил тюрьму. Заглянул и в «волчок» нашей камеры. Как раз в это время один из товарищей брился; Дубяго заметил это и приказал дежурному надзирателю открыть камеру. Товарищ услышал, что открывают дверь, и поспешил быстро спрятать бритву, так как иметь у себя таковую строго запрещалось.
    — Ша, киндер... А шухер [Тревога на уголовном жаргоне называется «шухер».] — сказал Дубяго по-еврейски, входя в камеру.
    Мы встали.
   — Ну, господа, подавайте сюда бритву!.. Сам видел... Отпереться не можете...
    Кто-то из нас заметил, что у нас нет никакой бритвы, что это ему показалось...
    — Как показалось?.. — воскликнул он удивленно. — Как мне могло показаться, когда вот, вот наглядное доказательство!..
    И он указал рукою на товарища с намыленным лицом и выбритой уже частью щеки. Факт был налицо.
    — Это я собирался умыться... — соврал товарищ. Дубяго еще больше раскрыл глаза.
    — Врет!..— крикнул он. — Врет, господин политический... Как ...ин сын врет!
    Положение товарища было незавидное. Он смутился, но тут же рассмеялся. И этим он вышел из этого неловкого для него положения... Рассмеялся и Дубяго.
    — Ну, давайте же бритву... — сказал он еще раз.
    — Ищите, — ответил ему Лазарь. — Может быть, и найдете...
    — Так не даете?.. — Дубяго начинал сердиться. — Хорошо... Эй, старший!.. Зови надзирателей на обыск!..
    Пришла толпа надзирателей. Начался обыск. Сам Дубяго руководил им. Перевернули вверх дном всю камеру: сорвали пол, сломали печь, потолок. А бритву все же не нашли. Надзиратели устали искать.
    — Ну, что, киндер, даете бритву? — спрашивал Дубяго после каждых пяти минут. Голос мягкий, вкрадчивый...
    — Ищите, может быть, и найдете, — отвечал ему неизменно Лазарь.
    Дубяго начал беситься, а нам становилось веселее. Мы были уверены, что бритву они не найдут. Место было надежное. От одной койки вынималась ножка, внутри которой было проделано пустое пространство; туда-то мы и прятали все нелегальное. Прикреплялась пояска большим железным гвоздем, который легко входил в дерево и легко вынимался, но непосвященному в секрет очень трудно было заметить что-нибудь. Койку эту много раз ощупывали, бросали из стороны в сторону, но никому и в голову не приходило, что именно там-то и спрятана бритва.
    После получасового обыска Дубяго уже был по-настоящему взбешен.
    — Прохвосты!.. Дармоеды!.. — гремел он на старшего и на надзирателей. — Даром казенные деньги получаете?.. Всех до единого в шею прогоню... Как собак!.. Под суд отдам, мер-зав-цы!.. Какие же вы надзиратели, когда паршивую бритву найти не можете?.. Зайцев! Чтобы мне сейчас же бритва была, слышишь? А то сегодня же рассчитаю... Ведь своими глазами видел, что есть... тут она!..
    Кричал до хрипоты. Но тщетны были усилия надзирателей: бритву не могли найти... По лицу Дубяго можно было заметить, что он колеблется, сомневается: действительно, не показалось ли ему это... Но тут же он выпрямился и с силой ударил кулаком по столу.
    — Да нет же!..— закричал он. — Здесь она... Здесь... Здесь!.. Не унес же ее святой на небо... Святых нет!
    Неожиданно изменилось настроение Дубяго. Прогнал из камеры старшего и надзирателей и плотно закрыл дверь. Стал говорить о пустяках. Стал шутить, смеяться. Потом вдруг заговорил тихо и серьезно:
    — Знаете что, господа?.. Я даю вам честное слово дворянина и порядочного человека, каким я себя считаю, что оставлю вам бритву... не возьму... Клянусь богом, не возьму!.. И никого не накажу... Скажите только: куда вы ее за одну секунду успели так спрятать, что словно черт ее унес?
    — Ищите — найдете, — был ответ Лазаря. Дубяго вспыхнул.
    — Бросьте, Гителев! — обернулся он к нему. — Я спрашиваю серьезно, а вы все... со своими шутками...
    — Я и отвечаю вам серьезно... и не думаю шутить... — как бы даже обиделся Лазарь.
    Дубяго пошел к двери, потом вернулся и опять заговорил:
    — Понимаете, я не как начальник, нет, а просто как... можно сказать, как любитель, изучающий арестантский быт, интересуюсь этим... Сам вопрос этот, так сказать, теоретически занимает меня... Что это за необыкновенная «хавира» [«Хавира» — место, куда арестанты прячут все запрещенное] такая? Ведь это же интересно... Понимаете?.. Согласитесь, что каждый из вас на моем месте так же интересовался бы этим, как и я...
    Мы его понимали, но согласиться с ним не могли. Бритвы не отдали. Дубяго сердился и ни с чем ушел. При уходе он полуугрожающе бросил:
    — Доберусь же я все-таки до вашей бритвы. Обязательно доберусь!..
    Но так ему никогда и не пришлось добраться до нее.
    Настроение у Дубяго менялось невероятно часто, и переходы эти бывали сумасшедше-быстрые. И в силу этого он держался с арестантами очень странно. Непостижимо-странно.
    Войдет арестант в тюремную контору с какой-нибудь просьбой или за справкой. Дубяго начинает беседовать с арестантом добродушно, мирно... Расспрашивает о его деле, про домашних, говорит о мелочах. Смеется, шутит. Иной раз даже попросит сесть и сам стул поставит. И вдруг без малейшего повода рассвирепеет и завопит:
    — Иванов!.. твою мать!.. Конвой!.. Приклады!..
    И нет Дубяго, нет человека, а есть только безобразное тело, барахтающееся в судорогах.
    В тюрьме такие случаи считались обычным явлением. С политическими Дубяго вначале заигрывал до странности. Иной раз в разговоре с кем-нибудь из товарищей он неожиданно выпалит:
    — А знаете, Дубов, я ведь сейчас к.-д! «Да, я самый настоящий конституционалист! Это очень серьезные и славные люди... Люблю эту партию!..
    А через три дня он ловил товарища Степанова и так же горячо заявлял ему, что теперь он уже социал-демократ, что он убедился, что социал-демократия самая сильная партия в России, и ему понравилась она больше всех других. А когда в России наступила реакция, он стучал кулаками в грудь, бегал по конторе и громко кричал:
    — Кто, спрашивается, я такой?.. Я? Я... Я... — черносотенец! Да! Я настоящий черносотенец!.. Все зло — в жидах! И только...
    Когда был издан манифест 17 октября, он вызвал меня в контору и весь сияющий, праздничный объявил мне:
    — Ну, Брильон, радуйтесь!.. Танцуйте!.. Вас скоро освободят.
    Я пошутил: пусть, мол, сперва освободят, а потом уже буду танцевать.
    — Нет, нет, Брильон, — перебил он меня серьезно. — Вы не смейтесь: я вам серьезно говорю, что вас освободят... Черт возьми!.. Даю вам честное слово, что через три дня вас здесь не будет... Ни вас, ни Гителева, ни всех вас... Тех, знаете, которые за принадлежность и за прокламации разные, я уже освободил... Ну, а вы... Вы поважнее их!.. Тут есть маленькая загвоздка: вы все за убийства... Я уже говорил о вас с прокурором... Но вас освободят, без всякого сомнения, освободят!.. Я сам буду хлопотать о вас...
    Я, конечно, не верил ему, но счел нужным поблагодарить его. И хотел уже уйти.
    — Нет, обождите, Брильон, — остановил он меня; лицо его преобразилось, он заговорил таинственно:
    — Вот теперь я с гордостью могу вам сказать, Брильон, что я считаю себя эсером!.. Вот это я понимаю: бомбы, револьверы, ножи, динамит!.. Это дело!.. Это не слова, — при этом он презрительно сморщил губы, — а дело!.. Жертвуют собою, надают, погибают, а все-таки — добьемся своего!
    Дубяго все больше воодушевлялся. Кричал и убеждал меня тоном уличного оратора... При последних его словах я невольно рассмеялся. Но это его не смутило, он на секунду приостановился, посмотрел на меня и продолжал говорить. Я его больше не слушал и вторично сделал попытку уйти, но он опять удержал меня.
    — Брильон, вот что: к вам на свидание ходит ваш брат... Попросите его принести эсеровскую литературу... Он, вероятно, тоже в партии состоит... Я хочу основательно ознакомиться с их программой... Я не понимаю, зачем прятаться, зачем скрывать свои убеждения... Теперь время такое, что каждый порядочный человек должен громко говорить, кричать. Да, кричать! Я уверен, что скоро республика будет!..
    — Да ведь вы не пропустите революционной литературы в тюрьму, да еще задержите того, кто ее принесет...— ответил я смеясь.
    Дубяго даже обиделся.
    — Кто не пропустит, я? Я... я... — и опять заговорил. Наконец, я вырвался из конторы.
    Для характеристики Дубяго интересно упомянуть про одну невероятную историю, жертвой которой была его собственная жена. Она была противоположностью Дубяго: тот был безобразен, а она — статная, красивая женщина с мягким характером. Дубяго страдал от неизлечимой венерической болезни; по слухам, она болела той же болезнью... Мужа она не терпела, и их совместная жизнь была для нее адом.
    Одно время к Дубяго стал часто захаживать товарищ прокурора окружного суда, человек молодой и недурной собою. В результате этих частых посещений между ним и женою Дубяго завязался роман. Об этом узнал Дубяго и, не говоря ничего поклоннику жены, потащил ее самолично в тюремный карцер и посадил ее туда на семь суток...
    — Зайцев!.. Вот передаю тебе арестованную!.. Держи ее в карцере ровно семь суток, по всем правилам закона, на хлебе и на воде!.. Держать на параше, никуда не пускать... Слышишь, Ты мне за все отвечаешь!..
    — Слушаю, — ответил старший надзиратель. Сцена происходила па глазах арестантов. И если жену продержали в карцере не семь, а только трое суток, то благодаря тому же Зайцеву и другому старшему Васкевичу, которые пошли просить Дубяго освободить «добрую барыню». Говорили, что они грозили Дубяго отставкой, а Дубяго нуждался в них.
    — Срам... Настоящий срам!..— говорили они некоторым политическим. — Все арестанты об этом знают... Смеются, пакостят, а ничего им не сделаешь: некуда сажать... Карцер один, и тот занят... И в городе уже все узнали... И с уверенностью прибавляли:
    — Попадет за это нашему начальнику!.. Не иначе: попадет!..
    На все лады арестанты обсуждали и толковали происшедший необыкновенный инцидент. Некоторые старались доказать, что Дубяго может за это попасть, что нет у него такого права сажать вольного человека в арестантский карцер и проч. Большинство было на стороне жены, но были и такие, которые защищало поступок Дубяго.
    — Так ей и нужно, шлюхе... — злобно, презрительно говорили эти. Эти были сторонниками Дубяго только потому, что он был мужчина...
    В так называемые «дни свободы» Дубяго, несмотря на свое самодурство, все же держался по отношению к политическим осторожно, явно старался быть корректным с ними. Он нащупывал почву, чего-то выжидал. Но, почуяв наступление реакции в России, Дубяго резко изменил свои отношения к нам: раньше в них были колебания, неопределенность, теперь же они вполне определились. И в одном направлении. Одному товарищу он, как всегда, совершенно некстати сказал:
    — Ша... Довольно!.. Нашалили, — пора и честь знать!
    Этими пятью словами он прекрасно выразил свое новое настроение, и мы поняли, чего можно от него ожидать в дальнейшем.
    Начал он с того, что зашел в женскую камеру и сказал что-то страшно грязное тов. Езерской; та дала ему пощечину. Он стал ее всячески притеснять. Езерская, в знак протеста, объявила голодовку. Мы узнали и поддержали ее. Проголодали шесть дней. Приезжал прокурор расследовать дело, но, понятно ничего не выяснил. Но Езсрскую Дубяго все-таки оставил в покое, больше ее не трогал. После этого он ни за что посадил одного товарища в карцер, другого, по его приказанию, конвой взбил прикладами. И начались систематические придирки и преследования. Не стало от него житья.
    В одно прекрасное утро па жизнь Дубяго было тремя неизвестными произведено покушение.
    Было двадцатое число, и Дубяго на извозчике ехал в казначейство за жалованием. Дорогою трое остановили лошадь и произвели в Дубяго ряд выстрелов. Слегка ранили кучера, убили лошадь. Дубяго остался невредим: при первых же выстрелах он упал под сиденье. Стрелявшие, уверенные, что он убит, разбежались и бесследно скрылись. Покушение страшно подействовало на Дубяго: от сильного потрясения он заболел, слег в постель и долгое время не показывался в тюрьму. Он боялся вторичного покушения, и страх этот был у него до того велик, что, когда к нему привели арестованного по подозрению в покушении, он категорически заявил:
    — Нет, не он!.. — хотя он в этом арестованном хорошо узнал одного из стрелявших в него.
    Как только Дубяго стал на ноги, он пришел в тюрьму и сейчас же зашел в нашу камеру. Снял фуражку и вежливо поздоровался. И небывало спокойно, немного возмущенно, укоризненно заговорил:
    — Стыдно, господа!.. Я от вас этого не ожидал... Я отношусь к вам, можно сказать, как отец к своим детям, а вы... вы желаете убить меня... Разве это хорошо?.. Разве это справедливо?..
    Хорош был Дубяго в этой, новой для него, позе оскорбленной справедливости!..
    — Да почему вы думаете, что мы вас убить хотим? — спросил кто-то из нас.
    — Почему я думаю?.. Зачем тут думать... Я хорошо помню слова Брильона насчет пули и бомбы...
    — Обращайтесь с людьми по-человечески, и к вам будут так же относиться... А то убьют, — сказал я, как мне самому показалось, мрачным голосом и очень недружелюбно посмотрел на него.
    Дубяго на это ничего не ответил и вышел из камеры.
    После этого «объяснения» он словно забыл о нашем существовании. Преднамеренно избегал нас, и если случайно встречал кого-либо из нас, то бывал предупредительно вежлив. Но все же он поспешил скорее от нас избавиться: меня и Лазаря, как осужденных уже каторжан, отправил на каторгу.
    Будучи уже в Сибири, я узнал, что Дубяго ввел в тюрьме страшнейший режим. Каждый день по его приказанию 5-10 человек избивали прикладами, каждый день калечили людей и в бессознательном состоянии волокли в тюремный околоток. Ни за что пороли и сажали в карцер. Одно время Дубяго деятельно занялся натравливанием на политических уголовных арестантов. И результаты были им достигнуты большие: в общих камерах, где политические сидели вместе с уголовными, жизнь стала совершенно невозможной. Потом вдруг он со страшной силой обрушился па уголовных: стал их всячески притеснять. Дубяго стал в тюрьме общим врагом.
    Через несколько лет мы видим Дубяго в Тобольске временно исполняющим должность начальника Тобольской каторжной тюрьмы.
    Когда он поступил туда начальником, он сумел как-то ввести в заблуждение незнающих его арестантов: его приняли за хорошего, гуманного человека. И нашлись среди арестантом такие наивные люди, которые стали ему жаловаться на скверные порядки в тюрьме.
    — Здесь, ваше высокородие, страшно порют: больше чем по 100 ударов дают... — жаловались Дубяго и стали просить его изменить этот невозможный порядок.
    — Ладно, — сказал им Дубяго. — Я, ребята, пока буду у вас начальником, не позволю давать по сто ударов!.. Нет... Даю вам в этом слово. Я буду приговаривать к немногому: к 40 и даже 20 ударам. Но только пороть буду так, как я хочу. Буду пороть не спеша, полегоньку... По одному удару в 5 минут.
    И Дубяго сдержал слово: арестантов пороли по часу и больше. Это было самое ужасное: лежать неподвижно па скамейке и в ужаснейшем состоянии целых мучительно долгих 5-10 минут ждать следующего удара... Нередко арестанта снимали со скамейки без сознания, в полумертвом состоянии.
    Еще через некоторое время Дубяго — начальник двухтысячных арестантских рот.
    «Имея репутацию строгого начальника, прославленный покушением и известный, как неоднократный усмиритель арестантских бунтов, Дубяго получил чин полковника и крупную должность», — писал про него товарищ Магиде [«Русское Богатство» 1914 г. «Тюремные силуэты».].
    Тогда, в то время такой человек, как Дубяго, был для меня непостижим, полнейшей загадкой. Я не знал жизни и никогда не встречал подобных людей... И я просто считал Дубяго исключением, психически-ненормальным человеком. Но впоследствии на каторге мне пришлось таких людей встречать не мало, большей частью в качестве начальников каторжных тюрем, и я узнал, что подобные самодуры — не редкое явление на святой Руси». /Брильон И.  На каторге. Воспоминания революционера. Москва-Ленинград. 1927. С. 23-37./
    «К этому периоду ее жизни относится несколько писем ее из тюрьмы к знакомым, характеризующие ее настроение: «Чувствую себя последнее время не важно, обще-уголовное положение даст себя чувствовать». Но как ни безрадостна жизнь, Лидия Павловна не падает духом. Она горячо верит, что еще увидится с друзьями «при новых лучших условиях», «что Россия восторжествует над полицейской тиранией — эта же позорная диктатура падет очень скоро несомненно».
    Тем временем, высшие могилевские власти спешили скорее избавиться от присутствия неспокойного и опасного гостя и, не дождавшись составления статейного списка, отправили ее в Москву, в Бутырки. Небезынтересно привести один документ, который могилевские власти отправили Московскому губернатору вместе с Езерской.
    «Имею честь уведомить ваше превосходительство, что мною одновременно с сим сделано распоряжение об отправлении без статейного списка в ваше ведение, для содержания в Московской центральной пересыльной тюрьме присужденной к каторжным работам (на 13 лет и 6 месяцев) за покушение на убийство бывшего Могилевского губернатора, тайного советника Клингенберга, Лидии Павловой Езерской, так как дальнейшее содержание ее в могилевской тюрьме, в виду беспрестанно предъявляемых ею разных требований, а также ежедневно покушений ее родных и знакомых, привлекая к себе особое внимание и бдительность администрации и надзора тюрьмы, является крайне тягостным. К сему присовокупляю, что статейный список на Езерскую будет сообщен вам вслед за сим незамедлительно».
    2-го июля 1906 года, в сопровождении многочисленного конвоя, Лидия  Павловна  «была доставлена на вокзал, оцепленный войсками, и отправлена в Москву, а через некоторое время туда же был отослан и ее статейный список. Данные этого списка так рисуют наружность Езерской:
    «Глаза карие, лицо смуглое, волосы темно-русые с проседью, лоб выпуклый, овальный, нос вздернутый, рост 2 арш. 14 вершков» и. т.д. Далее описывается ее гардероб и имущество, состоящее из платка, армяка серого фабричного сукна, холстяной рубахи, такой же юбки, пары портянок, котов и мешка. В конце статейного списка красуется «аттестат» Лидии Павловны, вписанный самим Дубяго:
    «Склонна к побегу, дерзка, в незаконных требованиях назойлива и настойчива, служит подстрекательницей ко всем беспорядкам среди содержащихся»...
    Вот с таким-то багажом и «похвальным листом» тюремщика Дубяго Езерская прибыла в Московскую пересыльную тюрьму. Отсюда после кратковременного пребывания ее вместе с другими представительницами русского террора: М. Спиридоновой, А. Измаилович, Р. Фиалкой, М. Школьник и А. Буценко отправили этапом в Нерчинскую каторгу.
    В своих воспоминаниях Александра Адольфовна Измаилович рассказывает, как сердечно и тепло прощались с ними бутырские заключенные, какие торжественные проводы им устроили: «Выходим с вещами мы на двор, пишет она, и останавливаемся пораженные: все окна мужских и наших одиночек иллюминованы выставленными на окна лампами, из некоторых окон летит зажженная бумага, все окна гудят — прощаются»...
    Весь этапный путь от Москвы до Акатуя, пройденный Езерской с товарищами, был сплошным торжественным триумфом. На каждой станции, в каждом городе их встречали тысячные толпы рабочих и учащихся. Всюду и везде их приветствовали, как друзей, как дорогих и желанных товарищей... Казалось, шествуют не политические пленницы русского правительства, а его победители... /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 161-162./
    Лидия Павловна «7 марта 1906 года осуждена Киевской судебной палатой. По какой-то счастливой случайности попала в руки гражданского, а не военного суда, поэтому приговор был относительно мягким: 13 лет и 6 месяцев каторги...
    Вечером 21 июня 1906 года осуждённые были погружены в поезд и отправлены в Акатуй, по дороге эсеровские организации встречали их овациями, устраивали многочисленные демонстрации и митинги, на которых выступала главным образом Спиридонова, которую Лидия Павловна с первой же минуты окружила каким-то романтическим обожанием. В дороге сопровождавший партию конвой несколько раз сменялся, кроме начальника - полковника, бывшего почти всю дорогу навеселе - и фельдфебеля, который в Ачинске первым стал заговаривать с каторжанами. Особенно много он говорил с Лидией Павловной Езерской, причём «высказывал взгляды самые либеральные, на самом же деле был хитрой лисой и черносотенцем». В Срстенске железнодорожный путь заканчивался. Предстоял многодневный путь на лошадях, в тарантасах, под горячими лучами солнца. Спиридонова молча и неподвижно лежала рядом с Езерской, и только по крепко сжатым губам и сдвинутым бровям видно было, как её мучила боль во всем теле, но она не жаловалась. В Акатуе местные политкаторжане устроили приезжим радушную встречу, для которой убрали всю тюрьму зеленью, цветами и плакатами». /Стецкевич-Чебоганов А. В.  Я - сын Ваш: Казановичи герба «Гржимала». Минск. 2012. С. 108-109./











    «Вот что пишет о жизни на каторге сама Лидия Езерская: «Между ужином и поверкой мы обычно гуляли по коридору. Одна из каторжанок, имевшая хороший голос и серьезный репертуар, пела. Огромным событием бывали редчайшие приезды родных. С громадным трудом добывались разрешения в район каторги, и, потратив массу усилий, проехав много тысяч верст, получали всего лишь 2-3 свидания матери, мужья, братья.
    Через год после моего заключения приехала моя мать [Вторая жена отца Езерской Павла Иларьевича Казановича, но вероятнее всего тетка]. Она поселилась в Александровском заводе и приезжала за 20 верст каждое воскресенье укутанная в несколько шуб, нагруженная передачей. Все приезжие делились общим достоянием. Вся тюрьма волновалась в ожидании гостей, вся тюрьма переживала впечатления свидания, мельчайшие подробности о которых передавались всем товарищам. Свидания происходили в крошечной привратницкой за воротами в присутствии старшего или начальника тюрьмы, а содержание разговора было строго ограничено «домашними делами».
    Некоторые заключённые, в том числе и Езерская, вели кружки, проводили общеобразовательные курсы, читали лекции по ряду вопросов. «На замечательно интересные лекции Гершуни по истории революционного движения в России собиралась вся тюрьма, и из-за ворот приходил надзор и даже начальство, скромно прятавшееся в углы... Когда приходила почта, то газеты читались всей тюрьмой сразу, читал Куликовский или Гершуни... газеты были у нас в руках только первый год. Потом их пришлось увидеть в первый раз уже в 1917 году...». /Стецкевич-Чебоганов А. В.  Я - сын Ваш: Казановичи герба «Гржимала». Минск. 2012. С. 110./
    В Акатуе, куда прибыла Лидия Павловна и ее спутницы, условия заключения на первых порах были хорошие. Это было еще боевое время революционной весны, когда кипучие волны народной стихии 1905 года еще не вошли в свои берега. В тюрьме в это время находились террористы: Г. А. Гершуни, П. В. Карпович, Е. С. Созонов, П. П. Прошьян, С. Сикорский, М. Мельников, П. К. Сидорчук и др. В этот период Акатуй напоминал собой скорее политический клуб, нежели тюрьму: лекции, доклады, рефераты, чтения, дискуссии и беседы на разные политические и философские темы чередовались одна за другой. Во всей этой кипучей жизни Акатуя Лидия Павловна принимала самое горячее участие. С огромной усидчивостью и внимательностью она занималась по разным предметам и вопросам с образовавшимся вокруг нее кружком из солдат, матросов и рабочих, вкладывая в это дело много энергии и любви. И до сих пор, несмотря на долгие годы, эти ученики хранят самые светлые воспоминания о Езерской.
    Недолго впрочем продолжалось привольное житье Акатуевских каторжан. Зоркое око правительства не дремало. В Акатуй был назначен «знаменитый» Бородулин. С санкции нач. Нерчинской каторги Метуса, он установил с 15 февраля 1907 года обще-уголовный режим для политических каторжан, а женщин: Езерскую, Спиридонову, Измаилович и др. приказал перевести в специальную женскую Мальцевскую тюрьму.
    Переезд для больных туберкулезом Езерской и Спиридоновой грозил роковыми последствиями их здоровью, и мужская тюрьма запротестовала. Мрачная угроза нависла над всеми. Ждали избиения, расстрелов, порки... Борьба была упорная и решительная. Не желая вызывать катастрофу и рисковать жизнью товарищей, женщины дали свое согласие на отправку их в Мальцевскую». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 162-163./
    В Мальцевской тюрьме на 1августа 1907 г. находились: «Анастасия Биценко, Мария Беневская (по мужу Моисеенко), Лидия Езерская, Александра Измайлович, Мария Спиридонова, Аугуста Тиавайс, Ривка Фиалка, Мария Школьник, Ксения Шмидт (она же Зисля Бронштейн), Вера Штольтерфорт, Паулина Метер, Сура Деркач, Фрейда Новик, Сура Роткопф». «Ведомость политических арестантов, содержащихся в тюрьмах Нерчинской каторги к 1 августа 1907 г. // Кара и другие тюрьмы Нерчинской каторги. Сборник воспоминаний документов и материалов. Москва. 1927. С. 209./ Кстати, анархистку Фани Ройблат (Фейгу Хаимавну Каплан), осужденную в 1906 г. на вечную каторгу «за изготовление и хранение взрывчатых веществ». У 1918 г. ее расстрелял «за покушение» на В. И. Ленина комендант Кремля П. Д. Мальков, а труп ее он сжег в железной бочке вместе с поэтом Демьяном Бедным, имя которого носит один из комфортабельных круизных теплоходов на реке Лене.



    «В декабре 1908 года я и мои сопроцессницы — Лида Чебанова и Ася Щукина — пришли в Мальцевскую тюрьму. Из встреч с мальцевитянками мне особенно памятно знакомство с Лидией Павловной Езерской. На другой день после моего приезда кто-то из товарищей предложил мне пойти познакомиться с ней, — она в это время жила в околотке.
    В чистой, довольно уютной одиночке Лидия Павловна полулежала на кровати с книжкой в руках. Встретила она меня, как близко знакомого человека, хотя я видела ее в первый раз. С первого же момента я почувствовала в ней человека большой душевности, что особенно трогало в тюремной обстановке. Она ласково расспрашивала меня, как мы прошли тяжелый этапный путь в декабрьские морозы, как обращался с нами конвой, какое впечатление произвела Мальцевка. Все вопросы были полны искреннего участия и сердечности.
    Скоро у нас в тюрьме было установлено пользоваться по очереди одиночками для отдыха, и Лидия Павловна перешла из одиночки в общую камеру. Своим присутствием она внесла в камеру много оживления и разнообразия. Она, как никто, умела группировать вокруг себя людей. Около ее кровати всегда кто-нибудь сидел и рассказывал о прочитанной книге, о своих переживаниях, о полученных с воли письмах, и Лидии Павловне всегда все было интересно и близко.
    Здоровье Лидии Павловны в это время было в очень плохом состоянии. У нее была бронхиальная астма; кроме того, она жила уже только небольшими остатками легких, часто испытывая удушье от приступов изнуряющего ее кашля. И, несмотря на это и на то, что она была старше всех нас, она была всегда полна жизни и бодрости, согревая всех нас своей сердечной теплотой.
    Много времени Лидия Павловна отдавала занятиям с другими. Она занималась иностранными языками с целым рядом товарищей, читала серьезные книжки и помогала разбираться в прочитанном тем, кто был мало подготовлен для серьезного чтения. Иногда вечером в камере она читала что-нибудь вслух, увлекаясь сама и увлекая слушателей.
    Много времени Лидия Павловна тратила на лечение зубов, как нам, так и уголовным. Ей, как больному человеку, такая работа была не по силам, но она не считалась с этим». /Орестова Л. П.  Лидия Павловна Езерская. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. В. Фигнер. Москва. 1930. С. 191-192./ «Наиболее авторитетными учительницами французского языка у нас считались... Лидия Павловна Езерская, причем у последней была особая система занятий. Если ее ученица плохо знала урок, она заставляла ее по словарю зубрить очень большое количество слов, начиная с буквы «а»... Были у нас и занятия практического характера. Сарра Наумовна Данциг вела кружок по массажу. Эти занятия были настолько успешны, сто одной из ее учениц, Любе Орловой, удалось позже в Якутске жить на заработок от массажа». /Радзиловская Ф., Орестова Л.  Творчество за решеткой. В мальцевской тюрьме. // Учеба и культура в тюрьме и каторге. Сборник статей и воспоминаний. Москва. 1932. С. 161-162./
    «Около двух с половиной лет пробыла Лидия Павловна в Мальцевской. Несмотря на развивающийся туберкулез, она по-прежнему была бодра, весела, общительна и приветлива. Она группировала вокруг себя людей, привлекая их к себе своей красивой душой.
    «Она была больна чахоткой в серьезной стадии, — вспоминает о ней Спиридонова, — но умела так незаметно ею болеть, что многие и не подозревали опасности недуга. Уже пожилая, полная, очень бодрая, всегда заметная — с кем-нибудь читающая, кому-нибудь преподающая, всегда с шуткой и интересным разговором на устах, попыхивая вечно папироской, она жила «по привычке, по инерции», как говорили мы про ее жизненную энергию, зная от доктора о тех кусочках легких, которыми она уже не дышала, а хрипела»...
    Скоро здоровье ее настолько ухудшилось, что ее пришлось поместить в Зерентуйскую тюремную больницу, где был свой врач и фельдшер. Здесь Лидия Павловна стала чувствовать себя несколько лучше. Через короткое время, по настоянию зерентуйских товарищей, сюда же была переведена и Мария Спиридонова, так же больная туберкулезом. Это крайне не нравилось правительству, и читинское начальство отдало распоряжение — перевести обоих женщин обратно в Мальцевскую.
    Зерентуйцы заволновались. Была объявлена общая массовая голодовка. Вновь, как раньше, в Акатуе завязывалась борьба на жизнь и смерть. Ряд товарищей во главе с Прошьяном решили устроить групповое самоубийство, протестуя против произвола тюремщиков. Драма несомненно разыгралась бы, если бы не уговоры и просьбы Спиридоновой, сумевшей все же повлиять на товарищей и заставить их отказаться от кровавой затеи. Товарищи подчинились, и Езерская со Спиридоновой были увезены в Мальцевскую.
    К этому времени на Нерчинской каторге еще существовала «богодульская комиссия», сокращавшая срок больным каторжанам и заменявшая его поселением. Товарищи Езерской приняли меры, и она в 1909 году была представлена на освидетельствование комиссии, признавшей дальнейшее пребывание в тюрьме опасным для ее жизни. Лидия Павловна была освобождена и выслана на поселение в Забайкальскую область. /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 163./
    «С каторги Лидия Павловна ушла в 1910 году на поселение в Верхнеудинск, Забайкальской области. Отсюда вскоре ее выслали в Петровский завод. Здесь она так же, как и в тюрьме, была центрам, вокруг которого группировались не только ссыльные, но и местная интеллигенция. Она начинает изыскивать всякие возможности для материальной поддержки товарищей, принимает участие в устройстве побегов из ссылки. Конечно, власти не могли спокойно к этому относиться, и через некоторое время ее отправляют в Якутск». /Орестова Л. П.  Лидия Павловна Езерская. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. В. Фигнер. Москва. 1930. С. 194./
    Сначала ей разрешили поселиться в г. Верхоудинске, а затем перевели в Петровский Завод. На поселении она скоро приобрела уважение местного населения и пользовалась большой популярностью. Ее избрали почетным членом местного клуба, где она выступала на вечерах и концертах с игрой на рояли.
    В Петровском Заводе она открыла зубоврачебный кабинет и стала практиковать. Вместе с тем она ни на минуту не прекращала общественной деятельности. Связь с товарищами, помощь нуждающимся, устройство побегов, укрывательство бежавших,— все это не обходилось без участия и помощи Езерской.
    В Петровском Заводе проживал в то время ярый черносотенец и реакционер, лесничий И. М. Левити, управляющий кабинетскими имениями «его величества» и притеснивший местное трудовое население штрафами и поборами. С согласия товарищей ссыльных, Лидия Павловна послала ему письмо с предупреждением не чинить обид и преследований крестьянам под угрозой смерти. Письмо, по-видимому, достигло цели: Левити сократился. Такая деятельность поднадзорной, в конце концов, привлекла внимание жандармов: за Езерской стали усиленно наблюдать.
    Прибавилось и еще одно обстоятельство, ускорившее репрессии. Когда получилось известие об убийстве Багровым министра Столыпина, — сын Лидии Павловны, Гриня высказал в общественном месте свое одобрение террористическому акту и прибавил, что ожидал этого. Недели через 2, ночью, в квартиру Езерской ворвалась полиция с предписанием Иркутского жандармского управления произвести обыск. И хотя ничего не было найдено, ее обвинили в агитации среди населения, в устройстве побегов политическим ссыльным и постановили выслать в Якутскую область. Опять начались мытарства, но до Иркутска ей удалось добиться ехать не по этапу, а свободно по открытому месту.
    В Иркутске Лидия Павловна была арестована и заключена в пересыльную тюрьму, где просидела довольно продолжительное время. Здесь с ней встретилась идущая на поселение в Якутск бывшая политическая каторжанка и большая ее приятельница, Л. П. Орестова (Бабченко). По ее словам, Езерская внешне изменилась мало. Она по-прежнему была жизнерадостна и, по-видимому, нисколько не тужила и не думала о предстоящих ей новых испытаниях. Она много читала, заботилась о товарищах и только зловещий кашель показывал, что недуг усиливается.
    В Якутск она уехала весной 1912 года не по этапу, а по проходному свидетельству и летом уже была в Якутске. На новом месте она освоилась также быстро и легко и вскоре была в водовороте жизни политических ссыльных. Не говоря уже о товарищах, все якутские обыватели, даже высшее начальство, относились к ней с уважением и всячески старались высказать свое внимание». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 163-164./

                 МВД
              Якутское
    Областное Управление
             Отделение I
       Делопроизводство I
         Июня 5 дня 1912
               № 1048
             г. Якутск
                                                  Якутскому Окружному Исправнику
    Прибывшая 4 сего июня в г. Якутск ссыльно-поселенка Лидия Езерская, перечисленная г. Иркутским Генерал-губернатором из Забайкальской области на поселение в Якутскую и за Губернатора, старшим советником, назначена на водворение в в Кильдемское сельское общество Якутского округа, с разрешением проживать ей в г. Якутске.
    Об этом Первое отделение Областного Управления, с препровождением копии распределительного списка сообщает Вашему Высокоблагородию для сведения и надлежащего распоряжения
    /подпись/ /НАРС(Я). Ф. 15-и. Оп. 21. Д. 497. Л. 1./

                                                         Распределительный список
                                              на ссыльно-поселенку Якутской области
                                                                  Лидию Езерскую
    Лидия Павловна Езерская из дворян Могилевской губернии.
    40 л. в 1906 г. Росту 2 ар. 1/в. Волосы т. русые с проседью. Глаза карие.
    Особые приметы: на передней части шейной гортани рубец в 3 сант. от трахеотомии...
    Состоит замужем первым браком. Никакого мастерства не знает. /НАРС(Я). Ф. 15-и. Оп. 21. Д. 497. Л. 3./
    «В марте 1912 года, идя из Акатуя на поселение в Якутск, я, Ася Щукина и Люба Орлова застали ее и Зину Бронштейн в Иркутской тюрьме, где все мы просидели несколько месяцев до открытия навигации на реке Лене. Лидия Павловна, несмотря на то, что была больным человеком, чувствовала себя очень бодро. Она много рассказывала о своей жизни на поселении, интересовалась всякой мелочью, подробно расспрашивала о каждом из оставшихся в Акатуе. В это время к Зине Бронштейн приезжала на свидание из Читы мать, которая много о всех нас заботилась. Она употребляла все усилия, чтобы устроить поездку в Якутск по проходному свидетельству не только своей дочери, но и Лидии Павловне, и это ей удалось.
    Однако, иркутский губернатор, давая разрешение на проезд Зине и Лидии Павловне по проходному свидетельству, лишил их возможности ехать одновременно. Первой уехала Зина, а через 5-6 дней Лидия Павловна. А вслед за ними скоро отправили и нас этапным путем.
    Медленно двигаясь на паузках по Лене, мы почти через месяц достигли места назначения — Якутска.
    На другой день по прибытии партии Лидия Павловна пришла к нам на свидание в полицейский участок с огромным букетом каких-то ярко-красных цветов.
    Эти цветы, как революционный символ, долго потом не мог забыть ей полицмейстер Якутска.
    По выходе на волю Ася, Люба и я поселились у Лидии Павловны.
    Наша совместная жизнь очень беспокоила якутского полицмейстера. Он часто приходил к нам и угрожал выслать Лидию Павловну за устройство «коммуны» и при этом непременно добавлял, что он помнит ярко-красные цветы, с которыми она нас встречала.
    Ася скоро уехала в деревню, чтобы не дать местным властям хорошо присмотреться к ее внешности (она собиралась бежать).
    Первое лето в Якутске мне особенно памятно по тем настроениям, которые всех нас охватили.
    Жили мы в большой квартире, оставленной одним административно-ссыльным товарищем, уехавшим на все лето в какую-то экспедицию на север.
    У Лидии Павловны к нашему приезду было уже несколько уроков. У меня тоже скоро нашлись уроки. Люба начала заниматься массажем. Кроме того, нам двум приходилось еще заниматься хозяйством. Хозяйничали мы плохо, но Лидия Павловна очень снисходительно относилась ко всем нашим неудачам.
    В нашей квартире бывало много новых товарищей. Благодаря живому уму Лидии Павловны, ее интересу ко всем и ко всему, большой чуткости к людям, — многих тянуло к ней. И, действительно, Лидия Павловна многим сумела скрасить серую жизнь якутской ссылки.
    Летом в Якутске бывают белые ночи, и мы, собираясь большой компанией, уходили за город в лес, где жгли костры и встречали восход солнца. Возвращаясь домой, мы обыкновенно заставали Лидию Павловну сидящей на крылечке и поджидающей нас с прогулки с кем-нибудь из товарищей или с нашей милой старушкой, «Татеновной» (Письменова), которая приехала в Якутск на год раньше нас. Ставился самовар, начинались рассказы, кто как провел время.
    Лето в Якутске очень короткое, и только мы дали волю своим настроениям, как оно уже закончилось. Нужно было начать заботиться о зимней квартире. Люба Орлова перешла в отдельную комнату, я и Лидия Павловна поселились вместе. Из этой квартиры мы проводили Асю, приехавшую к нам из деревни за два-три дня до побега. Этот побег был организован Верой Григорьевной и Павлом Яковлевичем Манн [Павел Яковлевич и его жена Вера Григорьевна Манн оказывали большие услуги политической ссылке в Якутской области. Они содействовали устройству ссыльных на работу, оказывали денежную помощь, передавали нелегальную переписку в Россию. Им удалось устроить несколько побегов из ссылки благодаря тому, что оба они работали в фирме Громова в Москве и по делам этой фирмы ежегодно приезжали в Якутск, откуда на обратном пути увозили на пароходе с собой бежавших. Оба они состояли в Москве в политическом Красном Кресте.].
    Среди всех трудностей, которые им пришлись преодолеть для устройства побега, особенно угрожающей была Асина неконспиративность. Едущая под видом жены богатого золотопромышленника, она часто не хотела об этом помнить и вступала в общение с ссыльными, встречающимися по дороге.
    Побег удался только благодаря чрезвычайной выдержке Веры Григорьевны и Павла Яковлевича Манн.
    Ася уехала из Якутска с последним пароходом, а мы стали устраиваться на зимнюю квартиру.
    Зимой Лидия Павловна, кроме платных уроков с детьми местного населения, много времени уделяла занятиям иностранными языками с товарищами. Освобождалась от уроков она поздно вечером, и тогда у нее собиралось много товарищей. Такого наплыва, как было летом, в это время уже не было, но все же посетителей было довольно много. Особенно часто бывал Николай Егорович Афанасьев, ученик Короленко. У него было плохое зрение, и Лидия Павловна читала ему вслух. Потом приехал П. А. Куликовский, старый товарищ Лидии Павловны -по Акатую, Аркадий Сперанский, который возвращался из ссылки из Средне-Колымска.
    Оба они увлекались вопросами искусства, и это увлечение было близко и Лидии Павловне. Пользуясь большим запасом, главным образом, драматических произведений русских и иностранных авторов, которыми располагал П. А. Куликовский, Лидия Павловна ввела в свои музыкальные вечера чтение вслух различных пьес, которые с большим мастерством выполнялись П. А. Куликовским. Спорами о значении и назначении искусства вообще и театра в частности обычно заканчивались эти вечера, продолжавшиеся далеко за полночь. Характерно, что и в этом выявилась ос­новная черта Лидии Павловны — проявлять интерес к самым различным вопросам.
    Получая удовольствие от этих литературно-музыкальных вечеров, она не могла пользоваться ими только для себя, а сейчас же решила сделать это достоянием многих.
    По ее инициативе был образован литературно-музыкальный кружок, который должен был отвлечь товарищей от серой, монотонной жизни ссылки в сторону живого интереса к литературно-художественным вопросам.
    Кружок этот готовил постановку пьесы Жуковской «Дети». Лидия Павловна впервые, кажется, за свою жизнь приняла живое участие в режиссерской работе и иллюстрировании эпизодов пьесы музыкальными произведениями. Опыт этот ей удался, и еще долго после отъезда из ссылки А. Ф. Сперанский вел с Лидией Павловной большую, интересную переписку о театре.
    Лидия Павловна вообще была большой любительницей музыки. Своей игрой на рояли она доставляла всем нам огромное удовольствие. Среди нашей публики были и любители пения, но, к сожалению, все безголосые. Однако и им Лидия Павловна никогда не отказывалась аккомпанировать, так как знала, что это доставляет им большое удовольствие». /Орестова Л. П.  Лидия Павловна Езерская. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. В. Фигнер. Москва. 1930. С. 194-197./
    «Будучи прекрасной музыкантшей, Лидия Павловна занялась преподаванием музыки и иностранных языков, пользуясь репутацией незаурядного преподавателя. Брать уроки у Езерской было весьма лестно для многих, и вся высшая аристократия города, от губернатора до местных тузов включительно, старались залучить ее к себе.
    В 1913 г. окончился срок ее принудительного поселения и, получив крестьянские права, она могла бы выехать из области, если бы не отказалась хлопотать об этом у начальства. Сделать это было не трудно, так как врачи неоднократно указывали ей на необходимость перемены климата. Лидия Павловна категорически отказалась хлопотать о себе лично, хотя за других хлопотала не раз с большой охотой.
    Есть люди, которые словно созданы самой природой, чтобы рассевать вокруг себя тепло и свет, любовь и ласку. Езерская была именно таким человеком. Ее квартира была центром политической ссылки не только эсеровского направления, но и вообще социалистического лагеря. Здесь бывали все: эсеры, соц.-демократы и анархисты. Чуткая, ласковая, отзывчивая, с широким умственным кругозором, она умела привлекать к себе окружающих. Между прочим, она была в большой дружбе с «бабушкой» Е. Брешко-Брешковской, высланной из Киренска, и некоторое время жила с ней на одной квартире. Большую часть своего пребывания в Якутске она жила вместе со своим ближайшим другом Л. П. Орестовой, на руках которой она и скончалась». /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 164-165./
    «Вообще нужно сказать, что эсеровская часть ссылки в Якутской области в эти годы была многочисленной. В материальном отношении она была обеспечена лучше, чем социал-демократическая часть ссылки, вероятно в силу того, что имела большую поддержку от различных мелкобуржуазных прослоек т. н. общественности. Получая большую денежную помощь. в преобладающем своем большинстве эсеровская часть ссылки дробилась на мелкие группы и кружки. которые жили обывательской жизнью, отдавая большую дань личным переживаниям, модным литературным книжкам и т. п. Часть бывших эсерок, каторжанок Нерчинской каторги, группировались вокруг Езерской (террористки, покушавшейся на могилевского губернатора в 1905 г. и получившей 15 лет каторжных работ, но выпущенной на поселение ранее срока по болезни. Она умерла в Якутске). У Езерской был своеобразный эсеровский салон, где эсеровская публика собиралась послушать музыку... Нельзя не отметить связь эсеровской части ссылки с местной эсерствующей интеллигенцией». Виленский-Сибиряков В.  Якутская ссылка 1906-1917 годов. // 100 лет Якутской ссылки. Сборник якутского землячества. Москва. 1934. С. 260./
    Вечером 16 июля 1915 г. в Якутск прибыла 2-я Ленская партия ссыльных, среди которых была и ее землячка Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская – “бабушка русской революции”, которая вспоминала:

    «Якутск уже был извещен о моем приезде, и благодаря властям, всегда заботливо меня оберегавшим, и сама я писала Лид. Павл. Езерской еще из Иркутской тюрьмы...
    Нас подвезли к пристани уже в сумерки. Что это за черная масса на ей? - Это полиция и товарищи. Лид. Павл. в большой компании уже два дня приезжает встречать партию, а полиция забрать в свои владения Брешковскую. Но полиция ошиблась: жандармов в Якутске нет, а потому там много чего можно добиться, что нельзя в других городах.
    Л. П. выходить на середину пристани, берет меня под руку и громко возвещает: «Брешковская едет со мной!». Экипаж нам подан и распорядившийся полицмейстер уступает дорогу, просит ехать в город, но Езерская говорит: «Не, она поедет с мной на дачу». И, сказав прочим товарищам: «до свидания в меня на даче», - сажает меня в коляску и велит извозчику трогаться.
    Надо сказать, что Л. Павловна - высокообразованная, умная и решительная, - отбыла свой срок на каторге за убийство злодея губернатора Клингеля... Она ни в тюрьме, ни в ссылке не теряла ни своего апломба, ни своей привычки распоряжаться окружающей ее средой, умея всегда поставить себя на должную высоту. Ее уважали, ее любили, ее слушались. Жила она исключительно своим трудом, давая уроки языков и музыки.
    Якутские дамы считали для себя большой честью знакомство с Лид. Павл… Высшая власть не позволяла себе нарушать ее спокойствия. Она никогда не просила за себя, но выручала очень многих своим влияниям на администрацию. Много побегов совершилось под прикрытием ее неуязвимого положения в городе. Кроме разнородной помощи, какую она могла оказать и товарищеской среды, она личным примерам своим много способствовала поддержке в многих душах… бодрости и… ответственности. При ней люди подтягивались, не давали воли своим страстишкам. Много наслаждения вносила она своей прекрасной музыкой, единственной в городе…
    При всем этом Л. П. чувствовала себя глубоко неудовлетворенной: слишком узкое поле деятельности представлял г. Якутск и она, страдающая неизлечимой астмой, просиживала холодные, темные вечера в бесконечные зимы, сидя одиноко у себя за роялем…
    В Якутске было тогда человек 300 ссыльных. Много было и интеллигентных, и ремесленников. Они одни исключительно и обслуживали нужды города: репетировали и готовили детей в учебные заведения, имели мастерские всевозможных ремесел. Были среди них фотографы, содержащие кинематографов, музыканты и служащие во всех торговых фирмах. Некоторые жили семьями, но большая часть были холостые и все мечтали о том, как бы вырваться из Якутска, несмотря на сносный заработок и постоянны взаимные отношения. В них были вечеринки; ходили друг к другу в гости, иногда ссорились, иногда мирились. И они, и обыватели Якутска знали, что с отсутствием их город лишиться всех культурных сил. Так как в Якутске было все-таки множество чиновников, которые нуждались в наличности способностей и умений, какими обладали ссыльные, то эти последние отвоевали весьма сносное положение сравнительно с другими местами ссылки.
    Полиция на многое смотрела сквозь пальцы еще и тому, что за отсутствием жандармов на нее некому было писать доносов, выключая местных кляузников вроде тамошнего вице-губернатора, служившего пугалом для всех.
    Почему же люди тяготились так жизнью в Якутске? - Потому что печальнее окрестностей этого города, страшнее его зимы и отвратительнее его климата вообще трудно себе представить! Кругом голая, поросшая мхом или низкой травой низина, кое-где мелькнет малороссийский лесок… Уже в конце августа выпадает снег, морозы крепнут, зима жестокая, холод до 50°R наполняет воздух туманом застывшей влаги. Наступают короткие дни, солнце поднимается едва-едва на сажень от горизонта и тотчас же спускается тусклым пятном вниз.
    Шесть месяцев тьмы, восемь месяцев нестерпимого холода, один месяц страшной грязи вместо весны, два месяца часто жаркого сухого лета и еще месяц глубокой липкой грязи.
     Я приехала туда в середине июля. Уже ночи были холодные. Весь август стояли утренники; мокрый снег месил холодную грязь. Когда 11-га сентября я уезжала обратно в Иркутск, Лена уже начала замерзать, шла сильная шуга и пароход насилу пробивался через нее.
    Чувства мои двоились, когда я оставляла Якутск. Темная зима пугала меня, холода грозили полным затворничеством, и я рада была не переживать предстоящего зла; но оставлять товарищей в этой темноте, в этом холоде, покидать милую, благородную душу Л. П., так тесно ко мне привязавшуюся и так волновавшуюся - все это огорчало и заставляло страдать меня. С Лид. Павловной мы уже вели общее хозяйство и дни были полны нежной взаимной заботы. Она, измученная, стала как будто отдыхать, и вдруг опять одиночество! Астма и верная смерть на чужбине…». /Архангельский В. Г.  Катерина Брешковская. Прага-Ужгород. 1938. С. 128; Иванов А. А.  Политическая ссылка Восточной Сибири в воспоминаниях Е. К. Брешковской (по материалам ГАРФ) // Известия Иркутского государственного университета. Серия: Политология. Религиоведение. № 5. Иркутск. 2010./ 18 сентября 1915 г. Брешко-Брешковская покинула Якутск.
    «Между тем, здоровье все ухудшалось, а Езерская мало берегла себя. Постоянные заботы о хлебе насущном, о товарищах, усталость от уроков — расшатывали организм все более и более. Ко всему этому прибавились припадки удушья. Стали повторяться все чаще и чаще периоды, когда усталость одолевала ее с огромной силой — хотелось покоя и одиночества. В такое время она удалялась от общества и сосредоточивалась в себе. Она как будто тогда отдыхала, но живая натура не позволяла сидеть долго в одиночестве и тянула к людям.
    В моем распоряжении имеется письмо Лидии Павловны к товарищу С. Сикорскому (сопроцесснику Созонова), дающее некоторые сведения об этом периоде жизни Езерской. Привожу его целиком:
    «Дорогой Симон, пробовала я здесь хлопотать о вашем переводе поближе к Якутску, но кончилось полной неудачей. Нужно возобновить, но уже не здесь, а в С.-Петербурге. Об этом я писала Марусе Б. [М. Беневская - член «б. о» п. с.-р. Отбывала каторгу вместе с Езерской.]. У меня самой нет теперь связей. Завтра ждем нового губернатора, каков-то он окажется. Бабушку из Иркутска отправили, но куда — неизвестно. Применен ли мне манифест — до сих пор не знаю, а поэтому эту зиму рассчитываю пробыть еще в Якутске. Партия придет на днях. Быть может и в Ваши края отправится кто-нибудь. Если будет что интересное, сообщу в следующий раз. Фаня [Фаня Каплан-анархистка. Приговорена к бессрочной каторге. В тюрьме стала эсеркой. В 1918 г. покушалась на В. И. Ленина. Казнена.] начинает видеть — она в читинской тюремной больнице. Сквирский [Сквирский Борис судился в Харбине по делу п. с.-р. Из Якутской ссылки бежал в Австралию.] в Австралии, днем занят как чернорабочий, а вечером редактирует русскую газету. Он женился, собирается скоро в Америку. Здоровье мое, Симон, не важное. Особенно плохо себя чувствую во время безработицы. Много читаю, мало хожу. Публика своя меня навещает постоянно. Привет. Н. С. ждет письма. Обнимаю Вас. Лидия».
    К этому времени Езерску постигло новое горе: Якутск пришло известие о смерти ее любимого сына — Грини. Еще во время  пребывания Лидии Павловны в Забайкалье, ее сын, живший в Петрограде, покушаясь на самоубийство, тяжело ранил себя в голову. Его спасли, но последствием раны была психическая ненормальность. Через некоторое время ему сделали операцию, окончившуюся смертью. Это окончательно сразило ее. Она сразу как то постарела, осунулась и стала чувствовать себя хуже. Нужно было беречь себя, но тяжелые условия ссылки мешали этому. Занятия уроками стали утомлять Лидию Павловну окончательно, и она решила переменить образ жизни, поступив пианисткой в местный кинематограф. Но это не улучшило положения. Домой она возвращалась всегда уставшая, разбитая и припадки удушья усилились.
    В конце сентября 1915 года, по возвращении из кинематографа, у нее наступил сильный припадок астмы. Она легла в постель. Несмотря на просьбы Л. П. Орестовой позвать врача, Езерская категорически отказалась, уверяя, что все пройдет и завтра станет лучше. Прошел день, другой, но больная не вставала и вызванный врач не нашел никакой перемены в ее состоянии. На третий день вечером, когда собрались близкие товарищи для дежурства у больной, она просила их не беспокоиться и разойтись по домам. Оставшаяся Орестова, уступая настойчивому желанию больной, также принуждена была лечь, чтобы не нервировать ее своим бодрствованием. Казалось, не предвиделось ничего опасного. Больная дремала и была спокойна.
    В полночь припадок астмы повторился. Орестова проснулась от страшного хрипения и бросилась к больной. Лидия Павловна лежала на спине без сознания; сильное клокочущее хрипение вырывалось из ее груди... Лицо покрылось синими пятнами...
    Прибывший врач сделал подкожное вспрыскивание камфоры, но... было уже поздно. Припадок удушья усиливался, и зловещее хрипение не прекращалось... Езерская умирала... Второго вспрыскивания врач не успел сделать: Лидия Павловна, не приходя в сознание, скончалась от бронхиальной астмы 1 октября 1916 года.
    В Якутской колонии политических ссыльных одним товарищем стало меньше, а на Якутском кладбище прибавилась еще одна новая безвременная могила... ласкают ее ветры буйные, покрывают снега полярные, согревает сияние северное, а суровая многоводная красавица Лена рокотом волн рассказывает ей о днях борьбы, поражений и побед. /Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 165-166./
    «В 1913 [1915] году Лидию Павловну постигло большое горе. Умер ее единственный сын Гриня, свидания с которым она ждала с большим нетерпением в наступающее лето.
    Грине в то время было уже около двадцати лет. Еще когда Лидия Павловна была на каторге, Гриня стрелялся. Пуля пробила череп, что сильно отразилось на его психике. Письма от него к Лидии Павловне отличались большими странностями. В одном он описывал евои увлечения музыкой, мечтая сделаться знаменитым композитором, в другом присылал какие-то бессвязные стихи или пьесы, к третьем сообщал, что он изобрел четвертое измерение, и так далее. Лидия Павловна ко всему этому относилась по-матерински, не сознавая той пропасти, перед которой стоит ее сын.
    Врачи нашли, что ему необходима операция, иначе он потеряет рассудок. Но операции он не вынес и умер.
    Лидия Павловна очень тяжело переживала это горе, но это видели только самые близкие ей люди.
    С этого времени здоровье Лидии Павловны быстро пошло на ухудшение. Она стала редко выходить на улицу, чувствуя большую слабость.
    Занятия уроками, которыми она добывала средства к жизни, ее стали утомлять, и она решила вместо них взяться играть на пианино в кино. Я всячески старалась отговорить ее, но Лидия Павловна хотела попробовать. И эта работа оказалась гибельной для нее. У нее участились припадки удушья, из кино она возвращалась совершенно обессиленной. Однажды она настолько утомилась, что едва добралась домой и сразу же легла в постель. На мое предложение послать за врачом, она категорически отказалась. На следующий день приходили навестить ее товарищи. Она спокойно беседовала с ними, но скоро устала и согласилась пригласить врача. Врач, хорошо знавший ее болезнь, отнесся очень спокойно, объясняя все переутомлением. Вечером опять пришли товарищи, чтобы остаться на ночь, но Лидия Павловна запротестовала и только согласилась оставить Раю Таборисскую. Я пыталась не ложиться спать, но Лидия Павловна настойчиво упрашивала лечь. Чтобы не волновать ее, пришлось уступить.
    Ночью, прислушиваясь к ее хриплому дыханию, я не решалась подойти близко, так как спала она всегда очень чутко.
    На рассвете я тихо подошла к кровати и увидела совершенно неузнаваемое лицо, все в синих пятнах. Быстро разбудив Раю, я поспешила за врачом. Но медицинская помощь оказалась уже ненужной. Впрыскивание камфары не помогло. Лидии  Павловны не стало.
    Умерла она от бронхиальной астмы 1 октября 1915 года.
    Правда, ее болезнь давно уже внушала всем нам опасения, но ее смерть явилась все же для нас внезапной. Нам странно было поверить этому, мириться с мыслью, что ушел из жизни человек с таким горячим сердцем, который накануне еще был полон жизни». /Орестова Л. П.  Лидия Павловна Езерская. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. В. Фигнер. Москва. 1930. С. 197-198./
    «В свой последний день она пришла к товарищам и поинтересовалась газетными новостями. Это было 1 октября 1915 года... Возможно, ряд фактов, указанных мною в данном очерке, отличается от опубликованных другими авторами. Хочу пояснить, что мною использованы материалы, опубликованные 90 лет тому назад, очевидно, составленные со слов современников, знавших и видевших Л. Езерскую и Н. Клингенберга». /Рыськов М. А.  Террористка баронесса Меердорф-Езерская и губернатор барон Клингенберг. // Рыськов М. А.  Неизвестные страницы истории Могилевщины. Могилев. 2012. С. 21./ «Ее похоронили в Якутске, на побережье шумнотечной Лены». /Карніловіч Э. А.  Яе вабіў світанак. Трагедыя аднаго змагання. // Маладосць. № 12. Мінск. 1998. С. 195./ Нужно отметить, что старое якутское городское кладбище находилось и находится довольно далеко от берега реки Лены, а теперь, из-за постройки высотных домов, заболачивается.
    В деле «О ссыльно-поселенке за госуд. преступление Лидии Езерской. Начато 5 июня 1912. Окончено 30 марта 1916», записано:
                                                                                                                       «Секретно.
                                               Якутскому Окружному Исправнику
    что ссыльно-поселенка за государственное преступление Лидия Езерская, проживающая в городе Якутске, умерла 30-го сентября 1915 года.
    Марта 30 дня 1916 г.
    И. д. Полицмейстер /подпись/. /НАРС(Я). Ф. 15-и. Оп. 21. Д. 497. Л. 5./
    Из-за того, что Дело ссыльно-поселенки Лидии Езерской было «окончено 30 марта 1916 г.», многие якутские исследователи, не заглядывая в само дело, подают 1916 год, как год смерти Езерской: «Езерская Лидия Павловна, Якутск, 1916, умерла». /Казарян П. Л.  Якутия в системе политической ссылки России 1826-1917 гг. Якутск. 1998. С. 405./ Не отстают и белорусские краеведы: «Езерская (урожденная Казанович) Лидия Павловна (1868 г., г. Могилев – 01.10.1916 г.)». /Езерская (урожденная Казанович) Лидия Павловна. // Корнилович Э. А.  Беларусь: созвездие политических имен. Историко-биографический справочник. Минск. 2009. С. 191./
                                                            «МЕСТНАЯ  ЖИЗНЬ
    Похороны. 1 октября состоялись похороны Л. П. Езерской. Отдать последний долг покойной явились товарищи по ссылке и знакомые из якутян. На гроб было возложенное несколько венков.
    Некролог умершей Л. П. будет помещен в следующем номере газеты». /Ленский край. Якутск. 3 октября (№ 25) 1915. С. 1./
                                                            «Памяти Л. П. Езерской.
    Не стало Лидии Павловны Езерской... Кто из якутян не знал или, по крайней мере, не слышал про эту еще не старую, живую, энергичную и такую очаровательную в личных отношениях женщину? Три года Л. П. прожила в Якутске, и за это время успела приобрести широкую популярность в городе: ее тонкий, проницательный ум, широта взглядов, чуткость и отзывчивость невольно влекли к ней всякого, кто ни соприкасался с ней. Но, конечно, она поближе всего была к ссылке, к которой она принадлежала не только по положению, но и по своим симпатиям, настроениям и по своей прошлой судьбе. Тяжелую жизнь прожила покойная, жизнь, полную физических и моральных страданий, но вместе из тем и жизнь высокого порыва, и твердого, неуклонно последовательного убеждения. Всю свою сознательную жизнь она отдала на служение общественному делу, перенеся ради этого служения все невзгоды и страдания.
    Происходила покойная из дворян Могилевской губернии. Получила дома солидную образовательную подготовку, она кончает гимназию и выходить замуж за видного общественного деятеля г. Могилева. Но уже в зрелом возрасте она порывает с той средой, в какой она жила до того времени, поступает на петроградские зубоврачебные курсы, кончает их и остается некоторое время в Петрограде в качестве зубного врача. Общественная деятельность ее началась еще во время проживания в Могилеве, а то движение, которое началось в России в 900-х годах, захватывает ее всецело.
    В 1905 г. в г. Могилеве Л. П. совершает террористическое посягательство на жизнь тогдашнего могилевского губернатора Клингенберга, за что и приговаривается судебной палатой к 13 годам каторги. Срок она отбывала в тюрьмах Нерчинской каторги - Акатуевской и Мальцевской. В 1909 году по болезни она освобождается врачебной комиссией из тюрьмы и водворяется для поселения в селение Кударинское, Забайкальской обл.; затем она проживает некоторое время в г. Верхнеудинске, откуда высылается в Петровский завод Забайк. обл., а оттуда уже в Якутскую обл., куда она и прибыла летом 1912 года.
    В 1913 году окончился срок ее принудительного поселения, она могла бы получить крестьянские права и выехать из области, если бы она не отказалась хлопотать об этом у подлежащего начальства. Врачи неоднократно указывали ей на необходимость, ввиду ее болезни (она страдала астмой), перемены климата, но покойная решительно отказывалась хлопотать о себе, хотя всякий раз, когда дело шло о ком либо другом, она охотно шла и хлопотала. Покойной не было еще полных 48 лет. Несмотря на ее страшную болезнь, она до последнего момента сохранила свои общественные навыки и настроения. Ушла она, и многие знавшие ее почувствуют, как много они потеряли с ее смертью: нельзя уже будет пойти на ее скромную квартиру, где, слушая ее игру на рояли или принимая участие в разговоре, умело направляемом ею, каждый чувствовал, как в душе его просыпались настроения далекого прошлого, лучшей поры его жизни. К ней приходили отдохнуть, забыться, хоть на время уйти от людей, будничной ее жизни.
    Она больная и усталая, после трудового дня, отдавала немногие часы своего досуга всем нуждающимся в ней. Собирались у нее подчас люди разнообразные по общественному положения, но всех она умела объединить, создавая вокруг себя атмосферу интеллигентности и широких культурных интересов.
    Ушла она, и в какое время! Жизнь начинает перестраиваться на новых началах, недалеко уже то время когда то общественное движение, которому покойная Л. П. посвятила все свои думы, получит возможность развиваться свободно, а его деятелям не придется переносить тех страданий, которые выпали на долю покойной.
    Х.». /Ленский край. Якутск. 4 октября (№ 26) 1915. С. 2./
                                                                 «В редакцию:
    На могилу Л. П. Езерской. В редакцию, вместо венка на могилу Л. П. Езерской поступило от Толи для приюта арестантских детей 5 рублей». /Ленский край. Якутск. 4 октября (№ 26) 1915. С. 3./
  
                                                           Памяти Л. П. Езерской.
    В годовщину смерти Лидии Павловны, вызывая в памяти светлый образ ее, мы невольно должны вспомнить мрачные дни прошлого, когда жестокий деспотизм держал в крепких цепях свободную человеческую душу, когда за слово, за вольное слово протеста томили человека годы в тюрьме, а за смелое дело революционной мести вешали, ссылали на каторгу...
    Сознание народа было одурманено многовековою ложью, а его творческая воля была скована рабским страхом и нагайкою. Все это было, было так недавно, как будто вчера, но все это ушло безвозвратно в вечность, ушло и не вернется. Как же случилось, что разрушены золотые троны, повержены во прах царственные фигуры народных притеснителей?
    Прошлое пало, не выдержав той страстной напряженной борьбы, которая велась против него защитниками печальниками народными... Их безграничная горячая любовь к народу, любовь до самозабвения, до жертвы, огонь их смелой деятельности, вдохновенные призывные слова разбудили и заставили подняться могучего богатыря земли русской...
    Чем же жили они, эти светлые чистые люди ушедших мрачных лет? Где черпали они свою силу, в чем — разгадка обаяния таких личностей, как покойный товарищ Езерская? В богатстве их духа, в безграничности их порыва, в цельности, красоте их личности... Они по евангельскому выражению не искали себе сокровищ на земле, они не разменивались на жалкие страсти и повседневные переживания... Они отдавались безраздельно и безусловно одному великому чувству, одному святому делу, одной божественной идее... В тюрьме и ссылке, на боевом посту, пропагандистов у рабочих и крестьян — ясный дух, крепкое убеждение, беззаветная преданность идеалам трудящихся всюду отличали этих людей...
    «Чем ночь темней, - тем ярче звезды» и действительно в самые мрачные годы, в самую глухую пору всеобщей приниженности и придавленности души смелых бойцов сияли изумительным светом Вечной Красоты. На их долю выпадал или, вернее сказать, они сами брали мученический венец и в своих страданиях выявляли высокие и чистые стороны человеческого духа... Смотря на них научились мы ценить человека, верить в него, в его развитие и совершенствование... Такие люди не умирают, но всегда живут в сердцах наших, выполняя пророческие слова революционного гимна «...их имена с нашей песнью победной станут священны миллионам людей...». /Социалист. № 11. Якутск. 18 октября 1917. С. 4./

   «В первые годы Советской власти по просьбе многих общественных организаций и ветеранов революции одна из улиц Могилева названа именем Езерской». /Мельнікаў М.  Вуліца яе імя. // Работніца і сялянка. № 3. Мінск. 1964. С. 11./ «Сложным и долгим был путь к Октябрьской революции. Преодолевая неудачи, борясь с царизмом, шла Россия к ней. И в рядах ее борцов, которые не пожалели своей жизни для счастья народа была и дочь Могилевщины – Лидия Езерская, именем которой названа одна из улиц в центре Могилева». /Крылоў А.  Лідзія Язерская. // Магілёўская праўда. Магілёў. 14 жніўня 1985. С. 4./ «Немногие из могилевчан смогут назвать, где в областном центре находится улица имени Езерской. Хотя большинство из них не единожды бывали на ней, проходя от театра кукол к стоматологической поликлинике. А когда-то улица была Жандармской». /Скульбедов В.  Из истории улиц. //  Зямля і людзі. Магілёў. 16 красавіка 2003. С. 5./ После Октябрьской социалистической революции улицу Жандармскую в Могилеве переименовали в улицу Езерской. Однако в энциклопедических справочниках «Их именами названы...» (Мн., 1987) и «Могилев» (Могилев, 1990) упоминаний о ней нет». /Рыськов М. А.  Террористка баронесса Меердорф-Езерская и губернатор барон Клингенберг. // Рыськов М. А.  Неизвестные страницы истории Могилевщины. Могилев. 2012. С. 21./

    В первые годы советской власти улица Жандармская в Могилеве была переименованная в улицу Лидии Язерской (существует и теперь за Домом Советов, хотя на ей и осталось четыре строения).
    Гомельский Истпарт, который существовал с декабря 1920 г. по 1927 г. включительно, как историко-революционный отдел при Гомельском губернском комитете РКП(б), издал в 1922 г. брошуру советского литературного критика и поэта Лабори Гилелевича Калмансона, писавшего под псевдонимом Г. Лялевич (17 (30) сентября 1901 г. Могилев — 10 декабря 1937 г. Челябинск), являвшегося сыном поэта Гилеля Моисеевича Калмансона, Перекати-Поле, (1868-1937): Лидия Езерская и покушение на могилевского губернатора Клингенберга 29-го октября 1905-го года. По неизданным материалам”, которая отсутствует как в Национальной библиотеке Беларуси в Минске, так и в Могилевской областной библиотеке имени В. И. Ленина, и даже в Гомельской областной универсальной библиотеке имени В. И. Ленина.

    Израиль Нисанавич Брильон, который судился 7 марта 1906 г. Киевской судебной палатой вместе с Л. Езерской и Л. Гителевым, и получил 8 лет каторги, которую отбывал в Бутырках, Александровским централе, на Амурской колесной дороге, на Нерчинской каторге: в Зерентуе, Кадае и Китаморы. В 1912 г. он был наказанный розгами за неподчинение тюремному режиму. Затем был поселен в Забайкальской области, откуда бежал в Америку. Там при посредничестве Льва Дейча опубликовал в Нью-Йоркским русскоязычном журнале «Свободное слово» воспоминание о посягательстве на Клингенберга под названием «Избавительница», а после этого начал сотрудничать с другими периодическими изданиями, которые выходили в Нью-Йорке на русском и еврейском языках. После февральской революции 1917 г. Брильон возвращается из эмиграции и присоединяется к левым эсерам. Летом 1917 г. работал в рядах ПС-Р, а после октябрьского переворота занимал должность губернского комиссара в Могилеве, где был замечен в денежной афере. При подходе немцев, вместе со своими подельниками, большевиками еврейской национальности, «беспорядочно» убежал в Москву, поселившись в отеле «Флоренция», где его требовали также арестовать /Смиловицкий Л.  Незаконченные «разборки» - приговор вынесен историей... // Мишпоха. № 20. Витебск. 2007./ 1 июль 1918 г. Брильон был расстрелян в Приморской области на станции Пограничная Китайско-Восточной Железной дороги (теперь город Суйфэньхэ, Китай) по приговору атамана Калмыкова, вместе со своим подельником по покушению на Клингенберга Лазарем Гителевым.
    Літаратура:
    Дело о ссыльно-поселенке за госуд. преступление Лидии Езерской. [5 июня 1912 - 30 марта 1916] НАРС(Я). Ф. 15. Воп. 21. Спр. 497.
    Обвинительный акт по делу Л. О. Крумбюгеля. Г. А. Рывкина и Л. П. Езерской. // Революционная Россия. № 60. 5 марта 1905.
    Похороны. // Ленский край. Якутск. 3 октября 1915. С. 1.
    Х.  Памяти Л. П. Езерской. // Ленский край. Якутск. 4 октября 1915. С. 2.
    На могилу Л. П. Езерской. // Ленский край. Якутск. 4 октября 1915. С. 3.
    Памяти Л. П. Езерской. // Социалист. Якутск. 18 октября 1917.
    Лелевич Г.  Лидия Езерская и покушение на могилевского губернатора Клингенберга 29-го октября 1905-го года. По неизданным материалам. Гомель. 1922. 28 с.
    Виленский (Сибиряков) Вл.  Последнее поколение Якутской ссылки. (Листки воспоминаний). // Каторга и ссылка. Кн. 7. Петроград. 1923. С. 134.
    Измайлович А.  Из прошлого. // Каторга и ссылка. № 1 (8). 1924.
    Спиридонова М.  Из жизни на Нерчинской каторге. // Каторга и ссылка. № 2 (15). 1925.
    Ведомость политических арестантов, содержащихся в тюрьмах Нерчинской каторги к 1 августа 1907 г. // Кара и другие тюрьмы Нерчинской каторги. Сборник воспоминаний документов и материалов. Москва. 1927. С. 209, 242-243.
    Брильон И.  На каторге. Воспоминания революционера. Москва-Ленинград. 1927. С. 23-25, 34.
    Жуковский-Жук И.  Лидия Павловна Езерская (Материалы для биографии). // Пути революции. № 5-6. Харьков. 1927. С. 152-166.
    Израэльсон А.  Скорбные страницы якутской ссылки (памяти погибших в Якутской области). // В якутской неволе. Из истории политической ссылки в Якутской области. Сборник материалов и воспоминаний. Москва. 1927. С. 207.
    Агурский С.  Очерки по истории революционного движения в Белоруссии (1863-1917). Минск. 1928. С. 164.
    Радзиловская Ф., Орестова Л.  Мальцевская женская каторга. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. В. Фигнер. Москва. 1930. С. 31.
    Каховская И. К.  Из воспоминаний о женской каторге. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. В. Фигнер. Москва. 1930. С. ?.
    Меттер П. Ф.  Страничка прошлого. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. В. Фигнер. Москва. 1930. С. 98.
    Орестова Л. П.  Лидия Павловна Езерская. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. В. Фигнер. Москва. 1930. С. 191-198.
    Пирогова А.  Мальцевская каторжная тюрьма. // Сибирская советская энциклопедия. Новосибирск. Т. 3. 1931. С. 278.
    Радзиловская Ф., Орестова Л.  Творчество за решеткой. В мальцевской тюрьме. // Учеба и культура в тюрьме и каторге. Сборник статей и воспоминаний. Москва. 1932. С. 161-162.
    Орестова Л. П.  Лидия Павловна Езерская. // На женской каторге. Сборник воспоминаний. Под ред. М. М. Константинова. 2-е изд. Москва. 1932. С. 191-198.
    Виленский-Сибиряков В.  Якутская ссылка 1906-1917 годов. // 100 лет Якутской ссылки. Сборник якутского землячества. Москва. 1934. С. 259-260, 276, 387.
    Архангельский В. Г.  Катерина Брешковская. Прага-Ужгород. 1938. С. 124-128;
    Мельнікаў М.  Лідзія Язерская. // Магілёўская праўда. Магілёў. 26 жніўня 1964. С. 4.
    Мельнікаў М.  Вуліца яе імя. // Работніца і сялянка. № 3. Мінск. 1964. С. 11.
    Переписка В. И. Ленина и руководимых им учреждений РСДРП с партийными организациями 1903-1905 гг. Т. 3. октябрь 1904 – январь 1905 г. Москва. 1977. С. 202, 259, 523.
    Багдановіч А. Я.  Да гісторыі партыі “Народная воля” ў Мінску і Беларусі (1880-1892). // Маладосьць. № 11. Мінск. 1995. С. 236.
    Женщины-террористы в России. Ростов-на-Дону. 1996. С. 622.
    Казарян П. Л.  Якутия в системе политической ссылки России 1826-1917 гг. Якутск. 1998. С. 405, 460.
    Карніловіч Э. А.  Яе вабіў світанак. Трагедыя аднаго змагання. // Маладосць. № 12. Мінск. 1998. С. 185-195.
    Ліпецкі Э.  Магілёўская арганізацыя эсераў. // Энцыклапедыя гісторыі Беларусі ў 6 тамах. Т. 5. Мінск. 1999. С. 16.
    Скульбедов В.  Из истории улиц. //  Зямля і людзі. Магілёў. 16 красавіка 2003. С. 5.
    Карніловіч Э. А.  Высакароднасць не уратавала. // Карніловіч Э. А.  Імёны з небыцця. Мінск. 2003. С. 5, 41-51.
    Барковский А.  Террористка Лидия Езерская. Эхо столицы. Якутск. 8 декабря 2004. С. 4.
    Карнилович Э. А.  Езерская (урожденная Казанович) Лидия Павловна. // Карнилович Э. А.  Беларусь: созвездие политических имен. Историко-биографический справочник. Мінск. 2009. С. 191.
    Прощаев К. И., Ильницкий А. Н.  Уроженцы Беларуси на службе зарубежной медицине. Вып. 1. 100 имен – 100 судеб. Белгород. 2009. С. 15.
    Иванов А. А.  О некоторых вопросах дальнейшего изучения сибирского периода жизни Е. К. Брешко-Брешковской. // Сибирская ссылка: Сборник научных трудов. Иркутск. 2010.
    Стецкевич-Чебоганов А. В.  Я - сын Ваш: Казановичи герба «Гржимала». Минск. 2012. С. 106-118, 186, 496, 568-569.
    Міршчына М.  ...Вачыма прашчураў разгледзець гісторыю Айчыны. // Звязда. Мінск. 8 жніўня 2012.
    Рыськов М. А.  Террористка баронесса Меердорф-Езерская и губернатор барон Клингенберг. // Рыськов М. А.  Неизвестные страницы истории Могилевщины. Могилев. 2012. С. 18-21.
    Маракоў Л.  Галоўная вуліца Мінска. 1880-1940 гг. Кн. 2. Мінск. 2013. С. 242-243.
   Лолита Митявская-Жлёб,
    Койданава.




Отправить комментарий