Google+ Followers

среда, 16 марта 2016 г.

Акакия Рушайла. Рейд Рогинского от Бялы до Витима. Койданава. "Кальвіна". 20016.


    Роман Рогинский /Roman Rogiński/, сын Юзефата (интендант следственной тюрьмы в Варшаве) и Изабеллы из Модзелевских – род. 29 февраля 1840 г. в Ловицком уезде Варшавской губернии Российской империи.

   Учился в гимназиях Бялы и Люблина. После окончания в 1861 г. Варшавской реальной гимназии, в которой входил в патриотический кружок польской молодежи, участвовал в патриотичных манифестациях в Варшаве и в провинции.
    Из-за угрозы ареста в январе 1862 г. Рогинский подался через Париж в Польскую военную школу в Генуе (Италия).

    После окончания школы, переведенной в марте 1862 г. в Кунео в Пьемонте, через Париж возвращается в Царство Польское, и в октябре 1862 г. Центральным Национальным Комитетом в Варшаве назначается помощникам, а в ноябре 1862 г. комиссаром по Подляскому воеводству (в Российской империи, куда входило Царство Польское, Подлясская губерния была упразднена и с 1844 г. вошла в состав Люблинской губернии. Ранее Подляшское воеводство с городом Белая входило в состав Великлого княжества Литовского и является этнографической территорией белорусского народа). Накануне начала восстания получил приказ овладеть уездным городом Бела (Бяла-Подляской) Бельского уезда Люблинской губернии Царства Польского Российской империи.

    29 января 1863 г. вошел в Бялу, которую оставил российский генерал Мамаев. 1 февраля 1863 г. провел под Белой ночью стычку с российским душителем народов Кавказа Свиты Его Величества генерал-майором графом Ностицем, который маршировал из Бреста-Литовского.

    Граф Иван Григорьевич Ностиц в январе 1863 года по личному распоряжению Александра ІІ был назначен в распоряжение Виленского генерал-губернатора В. И. Назимова. По приезде в Вильно Ностиц был отправлен Назимовым в Белосток, а оттуда через Брест прибывает в Бялу, в окрестностях которой происходит его первое сражение с Рогинским.

    Затем Рогинский ушел в южные уезды Гродненский губернии, где постоянно преследуемый Ностицем, вступал с ним в сражения. В начале марта 1863 г. не доходя до Житковичей в Мозырском уезде Рогинский, оставив отряд, с помощником Юрашкевичем пешком пошел в Туров, где помещик, отставной уланский офицер Млынский, 3 марта (18 февраля) в своем доме якобы собирал шляхту. Однако у Млынского православные крестьяне скрутили Рогинского и Юрашкевича и сдали их казакам. Вскоре они были отвезены в Житковичи, а оттуда в сопровождении капитана Альбертова доставлены в Пинск. В Пинске состоялась первая встреча графа Ностица с Рогинским.
    Пробыв несколько дней в Пинске, Ностиц под усиленной охраной лично доставил Рогинского в уездный город Брест-Литовск Гродненской губернии. Как отмечает, умиленный этим карателем, белорусский историк: «Генерал Иван Григорьевич Ностиц имел богатый боевой опыт, полученный на Кавказе, обладал он и везением. Но Россия всегда имела отличных боевых офицеров, и Ностиц здесь не исключение. Знаменит он стал как один из первых в империи профессиональных фотографов. В частности, все первые снимки знаменитого Шамиля были сделаны графом Ностицем. Именно в Бресте столбовой дворянин, генерал-майор Свиты его императорского величества граф И. Г. Ностиц снизошел до уровня ремесленника и сделал арестантские снимки своего знаменитого пленника. Вполне возможно, что его брестские фотографии сохранились и находятся в российских архивах». /Карпович О. В.  Рейд отряда Романа Рогинского по Беларуси зимой. // Вестник Полоцкого государственного университета. Серия А. Гуманитарные науки. № 1. Полоцк. 2013. С. 40./
    Затем Рогинского доставили в Варшаву, где 1 апреля 1864 г. он «начал давать правдивые показания, в которых подтвердил виновность многих лиц, про которых хоть что-нибудь знал. В результате таких признаний и покровительства генерал-майора Ностица смертный приговор через повешенье от 23 августа 1863 году был заменен на 20 лет каторги». /Kieniewicz S.  Rogiński Roman. // Polski słownik biograficzny. T. XXXI/3. Z. 130. Wrocław, Warszawa, Kraków, Gdańsk, Łódź. 1988. S. 430./
    Поначалу Рогинский был доставлен в в Нерчинский округ Забайкальской области. /Список политических ссыльнокаторжных, подлежащих водворению на рудники и заводы Нерчинского горного округа. // История Сибири. Первоисточники. Вып. II. Политическая ссылка в Сибири. Т. 1. Нерчинская каторга. Новосибирск. 1993. С. 162./ Затем каторгу отбывал на солеваренном заводе в Усолье Иркутской губернии.

    «Вновь, по ходотайству Ностица, уже в 1868 г. был переведен на поселение». /Kieniewicz S.  Rogiński Roman. // Polski słownik biograficzny. T. XXXI/3. Z. 130. Wrocław, Warszawa, Kraków, Gdańsk, Łódź. 1988. S. 430./ В Усолье Рогинский женился на Людвике Нейман, которая приехала в Сибирь следом за сосланной матерью и отчимом Липпоманом, родившей ему сына Вацлава и доч Галину-Иоанну (1884, Иркутск – 3 июня 1972, Краков), будущую литераторшу. Рогинский зготавливал и продавал ветчины, был извозчиком и переплетчиком в Иркутске.
    «В 1870 году молодожены Рогинские выехали из Иркутска по Лене до Витима, где Роман получил должность». /Roman Rogiński. // Kraushar A.  Echa przeszłośći. Warszawa. 1917. S. 136./ В то время в слободе Витим Киренского округа Иркутской губернии, сейчас поселок в Ленском районе Республики Саха (Якутия), находились склады золотопромышленников. «В 1870 г. был управляющим складами спирта в Витиме на Лене (вероятно благодаря протекции ген. Синельникова, отпущенного им во время восстания на свободу под Брестом, а который в это время был генерал-губернатором Восточной Сибири)». /Płoski S.  Działania Rogińskiego w Powstaniu Styczniowym. // Przegląd historyczno-wojskowy. T. X. Z. 1. Warszawa. 1938. 25./ [Донесение коменданта Брест-Литовской крепости командующему войсками о действиях против мятежников. 13 января 1863 года. ...11-го ж числа генерал-лейтенант Синельников проезжал из Варшавы, в 5 верстах по сию сторону Бялы остановлен был вооруженною толпою; у него и сопровождавших его двух жандармов отняли оружие и, не причинив никакого вреда, пропустили. Генерал Синельников приехал ко мне в 8 часов утра и поехал далее в Киев». / Виленский временник. Кн. VI Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 г.г. в пределах Северо-Западного края. Ч. ІІ. Переписка о военных действиях с 10-го января 1863 года по 7-е января 1864 года. Вильна. 1915. С. 6./]
                                                      ВСТРЕЧА  С  ПОВСТАНЦАМИ

                                                                  10-го января 1863 г.

    «В «Русской Старине» изд. 1879 г., том ХХIV, Кн. 2, в «Записках Н. В. Берга о польском восстании, 1863-1864 гг.» (стр. 197) рассказано, «что банда Рогинского встретила генерала Синельникова, ехавшего в Варшаву на перекладной, а потом какого-то жандармского офицера с двумя жандармами; им бы не сдобровать, если б не тяготело на душе Рогинского варварское бессмысленное преступление (убийство С. С. Черкасова). Он велел своим людям только отобрать у всех этих лиц оружие, а их самих отпустить». При этом объяснено в выноске: «собственные показания Рогинского».

    В видах восстановления истины этого происшествия, долгом считаю пояснить: я действительно проезжал по брестскому шоссе, 10-го января 1863 года, но не в Варшаву, а из Варшавы в Киев, и не на перекладных, а в дормезе, и как я вез в брестское комиссионерство до 30-ти т. казенных денег, то сзади дормеза на перекладной ехали, в виде конвоя, интендантский чиновник и два жандарма.

    Самое же происшествие было так:

    После тревожного дня и грустного расставания с сослуживцами, поднес. ими мне при выезде серебряное блюдо с надписями и провожавшими меня две станции, я уснул в дормезе и был разбужен каким-то странным умом, с остановкою экипажа, в лесу, не доезжая четырех верст до станции Залесье. Я еще не успел освоиться с своим положением, как чиновник и сидевший сзади дормеза человек, открыв дверцы, объявили, что на нас напали разбойники; увидав же чрез зажженные у дормеза фонари, что я окружен вооруженною бандою, я приказал им сесть на свои места и, предавшись воли Божией, ожидал последствий.

    Шум продолжался от того, что повстанцы отнимали у жандармов оружие, и только что я вышел из дормеза, чтобы узнать в чем дело, как услышал крик: «к карете!» Ко мне подошел молодой человек с револьвером в руке, спросив: «яка годность пана?» (кто вы). Я назвал бывшую мою должность генерал-интенданта и фамилию. Он отошел от меня несколько шагов и после совещания, продолжавшегося весьма недолго, ко мне подошел высокого росту старик в польском костюме, обвешанный оружием, вероятно, предводитель шайки, и, предложив мне сесть в карету, объявил, что они никакой неприятности не сделают, и при том, пожелав счастливой дороги и всякого добра, велел назначить верховых, для охранения от покушений отсталых людей банды.

    Не буду подробно объяснять, что было говорено в банде при отъезде моем, скажу только о выражении, яснее других повторяемом: «нам от пана ничего не нужно, пусть только Государь знает, что мы хороших русских уважать умеем».

    Так, по милости Божией, миновала опасность и сохранились казенные деньги, сданные в целости обер-провиантмейстеру в присутствии бывшего брестского коменданта генерала Штадена.

    В последствии, бывшие в арестантских ротах, которыми я заведовал, политические преступники подтверждали причины, по которым меня пропустили благополучно, но все подробности объяснены в моих Записках, которые будут изданы в свое время.
    С.-Петербург.
    4-го марта 1879  года.
    Н. П. Синельников. /Русская Старина. Т. XXIV. Кн. 4. СПб. 1879. С. 790-791./
    В 1881 г. Рогинский вернулись в Иркутск, затем переехали в Верхнеудинск в Забайкальской области. 1890 г. Рогинскому были возвращены прежние права и он в 1992 г. вернулся в Привислинский край. В Галиции наведал Ностица, а когда он умер поместил о нем заметку в издание “Киевские отклики”. Поселился в уездном городе Грубешев Люблинской губернии, потом работал бухгалтером в имении Браницких в Кумейках. Был в почете в ветеранов восстания, которые не знали о его «правдивых показаниях» на следствии. /Kieniewicz S.  Rogiński Roman. // Polski słownik biograficzny. T. XXXI/3. Z. 130. Wrocław, Warszawa, Kraków, Gdańsk, Łódź. 1988. S. 430./

    По предложению Александра Краусгара (1842-1931) написал свои воспоминания про события 1861-1863 годов: Z pamiątnika Romana (1859-1863). Wydał. Ɑ. Kraków. 1898; Из воспоминаний повстанца. // Исторический вестник. Т. 105. 1906. С. 422-452; Dziennik Kijowski. Kijów. 1910. Rzeczpospolita. 1913; Kartki z pamiętnika. // Powstanie styczniowe na Lubelszczyźnie. Pamiętniki. Ogłosił T. Mencel. Lublin. 1966; Roman Rogiński powstaniec 1863 r. Zeznania i wspomnienia. Przygotował do druku S. Kieniewicz.  Warsawa. 1983. 149 s. Правда своих воспоминания Рогинский многое подзабыл, а так же как и все мемуаристы, сильно приукрасил собственную роль, а недружелюбных к нему людей показал с не очень хорошей стороны. /Kieniewicz S.  Rogiński Roman. // Polski słownik biograficzny. T. XXXI/3. Z. 130. Wrocław, Warszawa, Kraków, Gdańsk, Łódź. 1988. S. 430./
    После смерти жены в марте 1913 г. Рогинский поселился в местечке Сеняве у сына при внуках, где и умер 15 (20) февраля 1915 года.


    Литература:
    Колокол. № 163. 1863.
    Giller A.  Spis Polakóm będącym w Usolu w ciążkich robotach od 17. kwietnia 1866 do września 1868 roku. // Stuletniej niewoli rok pierszy. Dzielo zbiorowe. Poznań. 1872. S. 174.
    Маркевич А.  Из воспоминаний о польском мятеже 1863 года. // Киевская старина. Т. 26. № 7. Киев. 1889. С. 280-285.
    Zieliński S.  Bitwy i potyczki 1863-1864. Na podstawie materyałów drukowanych i rękopiśmiennych Muzeum Narodowego w Rapperswilu. Rapperswil. 1913. S. 314, 321.
    Pamętniki Jakóba Gieysztora z lat 1857-1865. T. II. Wilno. 1913. S. 16, 261-262, 303, 348
    Lasocki W.  Wspomnienia z mojego życia. T. 2. Na Syberji. Kraków. 1934. S. 191, 204.
    Виленский временник. Кн. VI Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 г.г. в пределах Северо-Западного края. Ч. І. Переписка по политеческим делам Граджданского управления с 1 января 1862 по май 1863 г. Составил А. И. Миловидов. Вильна. 1913. С. 295, 316-317, 334-335, 342, 364, 392, 451.
    Виленский временник. Кн. VI Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 г.г. в пределах Северо-Западного края. Ч. ІІ. Переписка о военных действиях с 10-го января 1863 года по 7-е января 1864 года. Вильна. 1915. С. XXXIX, XL, 12, 54-55, 73, 105-108, 396, 401, 403, 457.
    Za duszu Pomana Rogińskiego. // Dziennik Kijowski. Kijów. 4 marca 1915.
    Roman Rogiński. // Kraushar A.  Echa przeszłośći. Szkice, wizerunki i wspomnienia historyczne. Warszawa. 1917. S. 127-137.
    Płoski S.  Działania Rogińskiego w Powstaniu Styczniowym. // Przegląd historyczno-wojskowy. T. X. Z. 1. Warszawa. 1938. 1-49.
    Gieysztor J. Pamięniki. II Wil. 1913.
    Ilustrowana encyklopedja Trzaski, Everta i Michalskiego. T. 2. Warszawa. 1927.
    Maliszewski E.  Bibljografja pamiętników polskich i Polski dotyczących (druki i rękopisy). Warszawa. 1928.
    Миско М. В.  Польское восстание 1863 года. Москва. 1962. С. 189.
    Kozłowski E.  Bibliografia powstania styczniowego. Warszawa. 1964.
    Восстание в Литве и Белоруссии 1863-1864 гг. Москва. 1965.
    Góra S.  Poczatki powstania styczniowego na Litwe i Bialorusi oraz dzialania oddzialu Romana Roginskiego na tych terenach w okresie od 7 lutego do 3 marca 1863 r. // Studia i materially do Historii Wojskowosci. T. 28. 1985. S. 199-211.
    Góra S.  Partyzanka 1863-1864 na Podlasiu. Warszawa. 1976.
    Gajkowska C.  Rogińska Halina Joanna. // Polski słownik biograficzny. T. XXXI/3. Z. 130. Wrocław, Warszawa, Kraków, Gdańsk, Łódź. 1988. S. 427-428.
    Kieniewicz S.  Rogiński Roman. // Polski słownik biograficzny. T. XXXI/3. Z. 130. Wrocław, Warszawa, Kraków, Gdańsk, Łódź. 1988. S. 429-430.
    Кісялёў Г.  На пераломе дзвух эпох. Паўстаньне 1863 года на Міншчыне. Мінск. 1990. С. 10.
    Список политических ссыльнокаторжных, подлежащих водворению на рудники и заводы Нерчинского горного округа. // История Сибири. Первоисточники. Вып. II. Политическая ссылка в Сибири. Т. 1. Нерчинская каторга. Новосибирск. 1993. С. 162.
    Рагінскі (Rogiński) Раман. // Энцыклапедыя гісторыі Беларусі ў 6 тамах. Т. 6. Кн. І. Мінск. 2001. С. 43-44.
    Хурсік В.  Трагедыя белай гвардыі. Беларускія дваране ў паўстанні 1863-1864 г. г. Гістарычны нарыс і спісы. Мінск. 2001. С. 78.
     Хурсік В.  Трагедыя белай гвардыі. Беларускія дваране ў паўстанні 1863-1864 г. г. Гістарычны нарыс і спісы. Мінск. 2002. С. 78.
    Powstanie styczniowe i zesłańcy syberyjscy. Katalog fotografii ze sborów Muzeum Historycznego m. st. Warsszawy. Cz. I. Powstanie styczniowe. Oprac. Krystyna Lejko. Warszawa. 2004. S. 164.
    Карпович О. В.  Рейд отряда Романа Рогинского по Беларуси зимой. // Вестник Полоцкого государственного университета. Серия А. Гуманитарные науки. № 1. Полоцк. 2013. С. 37-41.
    Матвейчык Д. Ч. Паўстанне 1863-1864 гадоў у Беларусі: нарыс баявых дзеянняў. Мiнск. 2013.
    Акакия Рушайла,
    Койданава



                                                ИЗ  ВОСПОМИНАНИЙ  ПОВСТАНЦА
                                                                             * * *
    Человек, которому принадлежат настоящие воспоминания, не избежал общего патриотического увлечения, охватившего Польшу в 1863 г. Жестоко поплатившись за это увлечение и искупив рядом тяжелых испытаний свои политические «грехи», он, спустя слишком 30 лет после событий, в которых принимал участие, когда и пыл остыл и страсти поулеглись, мирно доживая свой век где-то в Украине, взялся за перо и записал свои «воспоминания» [Об авторе воспоминаний упоминает Ягмин («Воспоминания бывшего повстанца».), называя его то Кочинским («Исторический Вестн.» 1892 г. кн. Х, 75, 76, 77, 83), то Рочинским (ibid., XI, 427) или по забывчивости, или просто по ошибке типографии и корректора.].
    Из них читатель узнает немало любопытного и об организации восстания 1863 г. и о деятельности некоторых его вождей, в ряду которых автор мемуаров играл довольно значительную роль, и о действиях правительственных войск и в конце концов, разумеется, согласится со старым «довудцой», что «все это уже, слава Богу, миновало и повториться уже миновало и повторится не должно».
    Г. В.
                                                                              * * *
                                                                                  I.
    Получили с родины приказание вернуться: «время, — писали нам, — приближается»... И вот с Сигизмундом Падлевским мы выехали из Парижа через Берлин (где я в последний раз виделся с Иосифом Наржимским) в Варшаву. Падлевский направился через Познань и Краков, а я через Торунь (Торн). В Торуни я должен был вручить Гутри (Gutreini) письмо генерала Высоцкого и посоветоваться кое о чем с Саладицким, помещиком из-под Торуни, принимавшим тогда горячее участие в нашем деле.
    Снова съехались мы с Падлевским в Варшаве 15 октября 1862 г. Он остался тут, а я тогдашним центральным комитетом [Komitet centralny еще года за два до восстания принял на себя роль представительного правительства царства Польского, западной и южной России. Г. В.] был назначен комиссаром Подляскаго воеводства [«Царство Польское в это время, - пишет Ягмин, - было разделено на воеводства. Каждое воеводство (губерния) в свою очередь разделялось на уезды, округи и парафии (приходы). Воеводы и уездные начальники (powiatowe) избирались жондом народовым в Варшаве и от себя уже назначали окренговых и  парафиановых. Воеводы и уездные начальники наблюдали за порядком во вверенных им областях, творили суд и расправу. Позже были установлены комиссары от  жонда народового, власть которых в воеводстве была неограниченна». (Воспом. повстанца «Ист. Вестн.», т. L, 85, 86).]. В состав последнего входили уезды Бяльский, Седлецкий, Луковский и Радзинский. Пред тем временем агентом комитета тут был Эдвард Лисикевич, студент Киевского университета, товарищ Игнатия Хмелинского. Жил он с матерью в Збуржим под Седлецом, где у них была своя деревенька. Старший брат держал почту, а зять Лисикевича — Ян Матлинский, тоже проживавший при матери, принимал деятельное участие в общем деле.
    Прибыв на место, я нашел тайную организацию восстания еще только в зародыше. Задача заключалась в том, чтобы, пропагандируя в среде застянковой шляхты [Szlachta zaściankowa — один из видов мелкопоместной шляхты (дворянства), которая сама пашет землю. - Г. В.], которая так многочисленна в ІІодляском воеводстве, вовлечь в дело мещан, дворовых, особенно же деревенский люд. Для этого надо было из отдельных лиц, проживавших в разных пунктах, организовать небольшие кружки, ознакомить их с собою и указать им, что должны дальше делать. Первое такое собрание, в котором принимали участие агенты из четырех уездов, состоялось в Лосицах, у д-ра Чарковского. Это был чрезвычайно энергичный деятель. Впоследствии его расстреляли в Седлеце, вскоре после свадьбы с молодою интеллигентною женщиною. Она не перенесла смерти мужа помешалась.
    На этом собрании были произведены выборы на разные должности. Воеводою подляским избрали Бронислава Дескура, а уездными гражданскими начальниками выбрали: седлецким — Яна Матлинского, луковским — известного ксендза, викария Брзоску (впоследствии начальник отдела, схваченный в Ленде и расстрелянный), радзинским — помещика Зелинскаго и бяльским — тогдашнего помощника начальника уезда N.
    От них уже зависели дальнейшие назначения сотников и десятских. (Организационным комитетом была принята десятичная система). Для сбора денег избрали для каждого уезда отдельного сборщика.
    Центральный комитет установил всеобщее в крае обложение. В приеме денег выдавались квитанции, номера которых объявлялись в тогдашнем подпольном издании «Ruch» («Мятеж»), органе центрального комитета. Редакция этого издания помещалась в Варшаве, на улице Видок, под № 11, в квартире г-жи Гейнрих, тетки Бронислава Шварца.
    Шварц, интеллигентный юноша, инженер, был сыном эмигранта и служил на варшавско-петербургской железной дороге (французского общества). Его арестовали в декабре 1862 г., когда была обнаружена типография «Ruch»’а, при помощи французской полиции, состоявшей в то время на послугах у русского правительства, арестуя подозрительных личностей из поляков в Париже.
    Своею резиденцией я выбрал Бялу, откуда и разъезжал по подчиненным мне уездам. В то время в Бяле был настоятелем ксендз Млечко, у которого я квартировал. Время летело, события предвещали скорое наступление бури. Организация делала свое дело. Все были проникнуты рвением, и каждый искал для себя работы. Мещане в местечках, застянковая шляхта, дворовая челядь — все сплотились в одно целое. Один простой народ оставался упорным, не проявлял никакого рвения и спокойно выжидал грядущих событий.
                                                                                   II.
    В продолжение нескольких месяцев в Подляском воеводстве шла деятельная работа, требовалось подготовить умы к общему делу. Важное значение имел в этом случае съезд ксендзов в Мацеёвицах. Здесь так же, как и на съезде в Сандомире, духовенство единогласно признало власть центрального комитета, от имени которого присутствовал Ян Майковский. Другим таким съездом, имевшим еще более значения для Подляского воеводства, был устроенный мною съезд униатских священников. Он состоялся 22 декабря 1862 г. в 10 м. от Бялы в дер. Лешне, в монастыре паулинов (впоследствии упраздненном).
    Об этом съезде немногие знали в Варшаве, кроме Сигизмунда Падлевскаго, Оскара Авейды и Стефана Бобровскаго. Об нем нигде не упоминается, даже Гиллеру съезд этот не известен. А ведь на нем участвовало 150 униатских священников, людей бедных. Все они приняли присягу на верность народному правительству (rządowi narodowemu), общий труд и преданность делу, что и доказали впоследствии.
    Этот съезд вызвал довольно интересный розыск. О том, что съезд состоится, узнали русские власти в Люблине и сейчас же дали знать жандармам в Бялу с приказанием не допускать его. Не знали только, где он будет. Бяльский жандармский начальник получил уведомление 23 декабря, т.-е. на другой уже день после съезда. И вот, сообразив, что съезд может быть только у епископа в Янове Подляском, он собрал своих подчиненных и сотню казаков и 24 декабря поехал в Янов. По прибытии на место он окружил костел. Был уже вечер, а у епископа большое освещение. За столом сидит он сам, все ксендзы и целая семинария. Это была вилия [Общая братская трапеза накануне Р. Х., устраиваемая во всех мало-мальски набожных польских домах. - Г. В.]. Жандармский начальник готов был арестовать собравшихся, но ему вовремя объяснили, в чем дело.
                                                                            III.
    Между тем люди были навербованы. Оставалось позаботиться об их вооружении. Приказали вооружить косами на манер косиньеров Гловацкого [Косы превращали в оружие таким образом. Обыкновенную косу прикрепляли к древку так, чтобы лезвие косы находилось на одной прямой с древком, так что получалось нечто в роде большого, несколько своеобразного, копья. С другого конца такого копья приделывался еще железный крюк, предназначенный для стаскивания неприятельских кавалеристов с лошадей. - Г. В.]. Только... косам этим приходилось иметь дело со штуцерами, бьющими на две тысячи шагов!.. Огнестрельного оружия на Подлясье не было. Желая помочь беде, комиссар Плоцкого воеводства, Эдвард Руликовский, собрал немного денег, поехал в Льеж, в Бельгии, и там на одной фабрике заказал 15 тысяч ружей. Дав задаток, он обязался остальную сумму уплатить к 1 января 1863 г. в Париже. Фабрика, со своей стороны, обязалась доставить это оружие на границу царства Польского. Чтобы не потерять задатка и оружия, центральный комитет, хотя и с большим трудом, собрал остальную сумму и послал с Франц. Годлевским. Последний приехал в Париж и остановился в отеле Gorneille. Тут жило много поляков и в числе их Ал. Чверчакевич и Владимир Милович. Французская полиция следила за поляками и таким образом, как я уже сказал, помогала России. Отель окружили, арестовали поляков и забрали у них деньги и документы. Таким-то способом и узнали о варшавском адресе типографии «Ruch»’а.
    Этот арест и захват денег могли дурно отразиться на подготовительных к восстанию работах.
    Нас всех — воеводских комиссаров — вызвали в Варшаву. Из Киева приехал представитель молодежи, Юрьевич, тот самый, для освобождения которого впоследствии был сделан из киевской крепости известный подкоп в 27 саж. длины, при помощи которого Юрьевич получил свободу и, несколько лет спустя, умер в Швейцарии.
    На этом-то общем собрании комиссаров и членов центрального комитета, в состав которого входили: Сигизмунд Падлевский, — президент (naczelnik) Варшавы, Оскар Авейда, — министр внутренних дел, Стефан Бобровский (впоследствии убит на дуэли с Грабовским из Галиции), Агатон Гиллер и др., порешили приготовиться к восстанию, которое вспыхнет не раньше весны, в виду того, что Литва и Русь не будут готовы раньше. Решение это последовало 11 января 1863 г. В виду распространившихся слухов о рекрутском наборе нашли необходимым лиц, подлежавших воинской повинности, прятать путем переселения из одного уезда в другой. Для этой цели я, в качестве подляского комиссара, получил 3.000 паспортных бланков и с ними выехал из Варшавы. Тем временем начали удалять молодежь из Варшавы; то же самое делалось в Плоцке. Призывные собирались в Кампиновской Пуще... Но большинство их не успело выйти из города и попало в набор. Тогда-то Сигизмунд ІІадлевский, видя, что план организации восстания испорчен, и получив одновременно известие, что в крепости Модлине [Ныне Новогеоргиевск на Висле, между Варшавою и Плоцком. - Г. В.] заговорщики только дожидаются сигнала, чтобы пристать к мятежу, настоял в комитете, где, надо заметить, он пользовался огромным влиянием, начать восстание ночью 22 января [22 — по нов. ст., а по старому — 10 января. - Г. В.] 1863 г.
    О Сигизмунде Падлевском теперь не многие даже и знают, а между тем этот человек приказал Польше восстать 22 января, и одного его слова оказалось достаточно. Не входит в мою задачу вдаваться в критический разбор такого приказания и указывать несчастные последствия, какие оно вызвало. Я хочу лишь выразить здесь безграничное свое уважение к памяти патриота, который за свою любовь к родине и готовность на все для нее жертвы заплатил мученическою смертью [С. ІІадлевский расстрелян в Плоцке в 1863 г. - Г. В.]. Я желаю воздать почтение его благородной душе, его вере в будущее страны и в те идеалы, которым он служил въ течение своей, к сожалению, короткой жизни. Он жаждал освобождения своей отчизны от оков неволи. В других странах таким апостолам свободы и любви к родине, искупленной жизнью, воздвигают монументы, память об них, как священное предание, переходит из поколения в поколение, у нас же много уже значит, если на могилу их не бросают грязью.
    С. Падлевский происходил из Украины, из деревни Чернявки, Бердичевского уезда. Отец его, Владислав, шляхтич старого закала, когда вспыхнуло восстание, вскочил на коня, стал начальником своего собственного отряда, потом попался в плен и расстрелян вскоре после смерти сына. Он оставил жену, двух дочерей и младшего сына — Романа.
    Одна из дочерей вышла замуж за Михаила Подхорскаго. Когда император Александр II был в Киеве, она бросилась ему в ноги, умоляя принять ее сыновей в Пажеский корпус...
                                                                                   IV.
    Приказ взяться за оружие я получил в Бяле 17 января 1863 г.
    Читая бумагу, я не верил собственным своим глазам и немедленно поскакал в Варшаву, где застал еще Падлевского.
    — Что ты делаешь? — спросил я. — Ужели не понимаешь, что нас разобьют в пух и в прах, что у нас нет ни войска, ни оружия! Не ты ли сам внушал нам в Кунео, что побеждает только солдат с хорошим оружием [По мысли Мирославского и при поддержке Гарибальди, в конце сентября 1861 г., в Генуе открыта szkoła podchorązych polskich, с целью подготовки офицеров для предполагавшегося восстания в Польше. Школу эту потом перенесли в Кунео (в Пьемонте). Руководителем ее сначала был Мирославский, а когда, благодаря своим интригам, сделался невозможным, руководство над школою принял на себя генерал Иосиф Высоцкий. Учили военные-поляки. Некоторые из преподавателей школы впоследствии получили громкую известность, как, например диктатор Мариан Лангевич (ум. в 1887 г.). С. Падлевский также состоял преподавателем школы в Кунео. Число учащихся достигало 120 человек. Школа существовала только девять месяцев. 26 июня 1862 г. итальянское правительство, по настоянию России и Пруссии, ее закрыло. - Г. В.].
    — Совершилось! — ответил мне на это Падлевский. — Спеши назад! Если Бог поможет — победим. Ведь невозможно, чтобы Европа дала нам погибнуть [Вот новое доказательство, что попытка поляков отвоеваться от России в 1868 г. была вызвана не верою в собственную мощь, а успешным вмешательством Второй Французской империи в дело итальянского освобождения и уверенностью, что такая интервенция последует и в пользу поляков. - Г. В.]! Прощай! Может быть, в последний уже раз видимся. Помни только: раз мы дали клятву — не сдадимся.
    Мы обнялись. Сигизмунд сел в бричку вместе со своим адъютантом, офицером русской артиллерии. Сейфридом.
    Я еще забежал к Авейде.
    — Зачем ты согласился? — спросил я его.
    — Сигизмунд одержал над нами верх на баллотировке. Знаю, что рано, но жребий брошен. Если проиграем — встретимся на эшафоте, но идти надо, рассуждать некогда.
    Авейде удалось, впрочем, избегнуть виселицы. После он описал историю нашей организации. Сосланный в Вятку, он (кажется) жив еще и теперь (1896 г.) [Его дочь Мария Оскаровна Авейде, которая род. 14 февраля 1884 г. в Вятке, с 1908 г. вела большевитскую партийную работу в Самаре. В сентябре 1918 г. была арестована белогвардейцами и направлена на Дальний Восток, но под Иркутском бежала. Приехав в Екатеринбург, стала секретарём комитета РКП(б), вошла в состав подпольной группы. 31 марта 1919 была арестована белочехами и 8 апреля расстреляна вблизи Верх-Исетского завода. /Сергеев Н. Мария Оскаровна Авейде. // Вечная Слава. Москва. 1967. С. 9-24./ - А. Р.].
    Распрощавшись с Авейдой, побежал на почту заказать лошадей. Там встретил Леона Франковского, величайшего из всех нас энтузиаста. Он бросился мне на шею с криком:
    — Итак, едем биться за родину!
    — Биться не штука, — ответил я, — а только — чем?
    — Шапками их закидаем! Все Люблинское воеводство поднимется, как один человек, еду туда! Прощай!
    И мы расстались.
    Я отправился проститься с родителями и сестрою.
    Благословили они меня, я их обнял, сел в бричку и покатил на Подлясье.
    Остановился на ночлег в Седлеце. Встретил Левандовского, офицера времен венгерской кампании, эмигранта. Он был назначен, в чине подполковника, «начальником Подляского воеводства». Кроме него, встретился там же со своим товарищем по Кунео, Вл. Яблоновским, студентом Киевского университета. Отрядил его в Соколов — поставить молодежь на военную ногу. Времени оставалось так мало, что мы едва только в общих чертах могли посоветоваться касательно способа дальнейших наших действий. Порешили, что Левандовский ударит на Седлец. С ним будут некоторые местные жители, население Соколова и Венгрова, под начальством Вл. Яблоновского, а также окрестных деревень с Матлинским во главе, да сверх того часть застянковой шляхты из Лосицкаго округа, под начальством Чарковскаго. Всех повстанцев, если бы они собрались вовремя, набралось бы до двух тысяч. Вооружение их состояло из кос и отчасти охотничьего оружия.
    Покончив с Левандовским, я поспешил в Луков сообщить ксендзу Брзоске, что восстание начинается. Брзоска имел в своем распоряжении достаточно людей, но трудно ему было собрать их к назначенному часу. Между тем он должен был ночью напасть на город, при содействии нескольких десятков солдат-поляков, находившихся в рядах русского войска. Декуру я послал приказ ударить на Радзин, а сам поспешил воротиться в Бялу. На этот пункт я наиболее надеялся. В течение двух месяцев моего здесь пребывания мне удалось поднять всех мещан. В уезде, исключая чиновников да дворовых, вся застянковая шляхта была вовлечена в наше дело. Можно положительно сказать, что не было ни одного, который бы всей душой не отдался ему
    В Бяле я рассчитывал застать офицера-сапера Мрочека (Мroczka), назначенного начальником Бяльского уезда. Но расчет мой не оправдался. Вследствие переданного из Петербурга нашими желания центральный комитет внезапно командировал Мрочека в Казань. Тогда надеялись вызвать на Поволжье мятеж и таким путем произвести военную диверсию [Т.-е, отвлечь военные силы. - Г. В.]. Мрочек отправился. Но нашел Казани всего на все 18 революционеров. Через них были пущены в народ так так называемые «золотые грамоты». Скоро их всех перехватали, а Мрочека с тремя заговорщиками расстреляли в Казани.
                                                                                  V.
    Таким образом, приходилось действовать по своему усмотрению. Лишь только началось восстание, я стал набирать отряды, собирать их вместе и посылать туда, где нуждались в помощи. Паша цель заключалась в том, чтобы овладеть двумя линиями: варшавско-брест-литовской и варшавско-люблинской в направлении Устилуга, Волыни и Руси. Если же не удалось бы сразу удержаться на которой-нибудь из этих линий, то переправиться за Буг и там сколь можно шире распространить восстание, дабы тем самым раздробить силы неприятеля. В наших занятиях в Бяле принимали участие два офицера русской службы: командир артиллерийской батареи Суходольский и его адъютант Залевский. Кроме того, в этой же батарее находилось 16 канониров, поляков, да несколько пехотных солдат. Русские силы в Бяле состояли из артиллерии, роты пехоты (250 человек), роты инвалидов (200 человек), сотни казаков и жандармов, всего 800 человек. Командовал ими генерал Мамаев. В уезде же квартировали: в Ломазах — эскадрон улан, в Кодне на Буге батарея артиллерии да 400 человек, вооруженных винтовками, в Мендзырече — два эскадрона уланов; четвертый эскадрон стоял в Седлеце.
    Я — повторяю — очень надеялся на Бяльский уезд, как наиболее подготовленный, по крайней мере, в Подляском воеводстве. Не хватало ему огнестрельного оружия, но кос и амуниции было достаточно. То и другое достали через солдат из Бреста при помощи еврейчиков. По списку значилось три тысячи человек, которые должны были явиться по первому требованию.
    Распорядился я следующим образом. В Мендзырече начальником города (naczelnikiem miastu) состоял сын тамошнего чиновника, Крысинский, энергичный, дельный юноша. Под его-то начальством мещане должны были ударить на уланские казармы, сжечь их и забрать, что удастся. На помощь к нему должен был придти застянок Боярув в составе слишком ста человек. По взятии казарм Крысинскому надлежало спешить в главный лагерь, в Бялу. Этот Крысинский затем командовал отдельною частью и отличился во многих битвах.
    В Кодень я назначил Ненцкого, управляющего коденским имением Крысинских, бывшего солдата одного из оренбургских батальонов, дослужившегося до унтер-офицера. Для нападения отрядил коденских жителей и два застянка Тучна и Визки, в составе 250 человек.
    В Ломазы послал своего товарища Чапинского, уроженца Бялы, с шляхтою из застянка Хущи (250 человек) и с ломазскими мещанами на придачу. Во главе же отдела там встал ксендз-настоятель помянутых застянков — Навроцкий, бывший капелланом II уланского полка в 30-хъ годах, — прекрасный священник, солдат и гражданин. Сосланный в Сибирь он впоследствии умер в России.
    Первую ночь я провел в Бяле один. Кроме мещан, я поджидал еще застянок из-под Лосиц. Туда я командировал Бальтазара Волянина, учителя уездной бяльской школы. Из Янова-Подляского ожидалось до 400 повстанцев, под начальством ксендза Розвадовского, настоятеля из Немирова на Буге, да из Залесья около 100 человек с Казимиром Богуславским. Таким образом я мог рассчитывать на подкрепление в 800 человек, не считая тех, что находились в городе.

    Пока я делал свои распоряжения, наступил памятный день 22 января... Предстояло объявить горожанам, что сегодня ночью, в 12 часов, мы сделаем нападение на русские войска. Двадцать человек вместе со мною ворвутся в квартиру Мамаева, а остальные нападут на батарею, стоявшую на конце города, на сотню казаков, квартировавших в отдельных казармах, и на пехоту. Я не терял надежды на успех, во-первых, ожидал, что наше внезапное нападение вызовет переполох, и Суходольский и Залевский обязались, в случае тревоги не оставлять своих квартир, а а канониры — наши соумышленники, обещали выстрелами распугать артиллерийских лошадей. Но судьба судила иное.
                                                                                 VI.
    Когда я объявил жителям, что день восстания наступил, они бросились в костел получить благословение и разрешение от грехов. Не трусость ими руководила, а истинно-христианское чувство. Ксендзы-реформаты перепугались и не хотели на исповеди дать разрешения, отговаривали от гибельного шага и от убийства ближних. Мне дали знать об этом. Можно себе представить, как это меня взбесило! Бросился я в костел; за мною толпа народу. Вижу — ксендзы разговаривают... но остаются непреклонными... В запальчивости обещаюсь сжечь их живыми, если станут отказывать в разрешении. Ксендзы уступили и начали исповедь. Однако, мои настойчивые требования вызвали нежелательные последствия для дела: уже вечером из 200 настоятелей едва 80 оставалось на приходах.
    Суходольский и Залевский, когда я зашел к ним вечером для последних переговоров и объявил, что под утро начальство примет Суходольский — струсили оба и после моего ухода поспешили к Мамаеву предупредить, что через несколько часов вспыхнет мятеж, что нужно пушки вывезти на рынок и собрать войско...
    Десять часов утра... Тревога... Трубят. Войска стягиваются на рынок. Зажигают костры. Я с 80 человеками на том же рынке, около костела, жду подкрепления, которое должно подойти к 12 часам.
    Когда началась тревога, сбежались ко мне все канониры. Эти не изменили — пристали к нам... Тут только я заметил, что кос у нас достаточно, зато огнестрельного оружия всего одиннадцать штук: семь двуствольных ружей и четыре одноствольных, да у одного бельгийский револьвер и кинжал...
    Силы наши неравны, чтобы отважиться ударить на рынок. И я ждал подкрепления до 12 часов. Но вот пробило 12. Никто не показывался. Опоздали, думаю, что же удивительного? Каждый, ведь, хочет проститься с родными, проститься, может быть, навеки!.. Прошел и полдень, а подкрепления нет, как нет! Отправляю три экстра-почты с приказами. Войска на рынке их пропускают... Приказываю отрядам спешить в направлении Янов-Бяла. Я имел намерение их встретить, если бы, конечно, мне удалось выйти из города.
    Прождал еще около часу. Напрасно. Надо было на что-нибудь решиться. Предполагая, что в рядах русского войска, лишь только нас увидят, произойдет переполох, я вытянул в линию своих косиньеров и скомандовал: «марш вперед!» Пойдем — думал себе — через рынок, не затрагивая войска, а пока оно опомнится, пройдем через город в направлении Янова и там встретим своих. С ними, если будет возможно, вернемся сюда назад. Поднявши револьвер кверху, крикнул: «Без моего приказания ни одного выстрела... Братья, вперед! Во имя Божие!»...
    Вышли на рынок. Там стоял генерал Мамаев со своею в десять раз превосходящею нашу, силою: с 8 пушками, 400 винтовками и 100 пиками.
    Проходим в 30 шагах перед фронтом русских. Глухое молчание. Слышен только топот наших мерных шагов. Так мы прошли Яновской улицей до конца города.
    Тогда только Мамаев, когда мы уже скрылись из глаз, опомнился и выслал в погоню за нами казаков. Казаки с гиканьем налетели на нас. Но мы устояли. Одно: «Стой! Целься!» и казаки обратились врассыпную. Снова: «Ребята, вперед! не стрелять! пороху жалко!» И снова пошли дальше. Казаки провожали нас 5 верст по Яновской дороге до деревни Роскоши, не причинив выстрелами вреда. Тут я встретил оба отряда: Розвадовского из Янова и Волянина из-под Лосиц. Всего с ними было 300 человек. Разбиваем тут лагерь, разводим костры, расставляем часовых и ждем белого дня, чтобы силы свои привести в порядок. Русские нас не преследовали, так что мы могли остаться в Роскоши до утра. Отсюда я перешел на шоссе, идущее к Залесье, чтобы встретиться с Казимиром Богуславским и узнать о положении дел на других пунктах. Когда мы стали под Залесье, мне пришло в голову уничтожить мост через реку Крзну и болота, чтобы лишить русских сообщения между Брестом и Бялою. Только что мы тут остановились, прибыл из Бреста почтовый экипаж. Сидел в нем Черкасов, один из важных русских чиновников из Варшавы. Это был первый русский, который попал в наши руки... Я был раздражен, находился под впечатлением неудачного начала восстания. На вопрос: кто он? — вижу, лжет, прикрываясь именем Вишневского. Рука задрожала, инстинктивно схватил револьвер, спустил курок, и Черкасова не стало... Упрекали меня, зачем я это сделал сам, а не велел его расстрелять. Одно у меня на это оправдание: было мне тогда всего 24 года, и жаждал я крови неприятельской... Черкасов вез важные бумаги в Варшаву — приказы и распоряжения, касавшееся набора и дислокации рекрут, общая численность которых определялась в 25 тысяч человек. Труп Черкасова вместе с найденными при нем бумагами положили в тот же экипаж и отослали в Варшаву.
                                                                                VII.
    Расположившись лагерем под Залесьем, я оставил своих под командою Волянина, а сам отправился в застянки Тучну, Виски и Хущу узнать, что там делается, и забрать оттуда людей. В Тучне нашел Ненцкого. Он ночью сделал нападение на Кодень. Русские не были приготовлены. Выстрелом из револьвера Ненцкий положил на месте часового при гауптвахте и ударил в барабан тревогу. Шляхта бросилась с косами на караул и овладела гауптвахтой. Русские бежали со своим комендантом. Ненцкий, овладевши Коднем, захватил до 300 ружей, правду сказать, старых, переделанных из кремневых, но все же со штыками, и значительное количество готовых патронов и пистонов. Кроме того, он взял в плен 80 солдат. Их отправил в Тучну. Велика была моя радость. И это понятно. Подобная победа придавала мужества нашим!.. Собрав шляхту, приказал ей готовиться к выступлению. Сам тем временем поскакал в Хущу, главный застянок, которому дал приказ ударить на Ломазы. Хуща — длинное, растянувшееся на две версты селение. По одной стороне его стоят жилые дома, а по другой хозяйственные постройки.
    Когда я въехал в застянок, моим глазам представилась такая картина. У каждого дома, сообразно тому, сколько человек из него принимало участие в восстании, стояли косы, опертые на стены. Это была улица кос. Проехал Хущу во всю длину до костёла. За мною бежал народ с косами в руках. В костельном доме застал нескольких мещан из Ломаз, Чапинского и Шанявскаго, помещика из Красувки. Последний рассказал мне, что по сигналу к восстанию [Таким сигналом, по большей части, был удар в колокол. - Г. В.] он собрал дворовых людей и вместе с ними и шляхтою напал на Ломазы. Энергичный, храбрый и живой, он, несмотря на свои 60 лет, вместе с кс. Навроцким являлся душою нападения на Ломазы [После одномесячной деятельности его настигли правительственные войска близ почтовой станции Сощина по дороге в Варшаву, и он пал в стычке. Жена его, ревностная патриотка «курьерка» (почтальон rządа), в конце 1803 г была арестована и выслана на жительство в Сибирь. - Г. В]. Русских и тут захватили врасплох. Не успели они даже оседлать лошадей и бежали в Мендзыречь, оставив в наших руках вахмистра, трех солдат, седла на 70 лошадей, сабли и множество пик.
    Так отличилась наша шляхта в эту ночь! Если бы у нас было оружие и хотя бы один на сто человек, ознакомленный с тактикой, чтобы поставить нестройные толпы на военную ногу, то — говорю это по прошествии с лишком 30 лет, когда уже пыл остыл, и человек хладнокровно смотрит на прошлое — мы вышли бы победителями. Мы были проникнуты энтузиазмом, а русские, сверх ожидания, проявили непонятную, просто, вялость. При таких условиях перевес непременно склонился бы на нашу сторону. Недостаток оружия все испортил. Даже теперь, как вспомню эту толпу, которая пошла за мною из трех застянков, с одними косами в руках против пушек и штуцеров, оставив дома беззащитных жен, стариков и детей, — слезы невольно навертываются на глазах, как выражение почтения к людям, которые пылая любовью к родине, решились на величайшие для нее жертвы
                                                                             VIII.
    Собрав застянки, я повел их в отряд, оставленный у Залесья. Там нашел своего товарища по Кунео, Адама Радовицкого [А. Радовицкий, помещик Кобринского уезда Гродненской губ., отставной офицер русск. армии, назывался иногда Мирославчиком. Впоследствии расстрелян в Седлеце.], Валерия Голяна, эмигранта (брата покойного каноника Сигизм. Голяна), унтер-офицера алжирских легионов, и некоего Павловича, молодого офицера русской армии, только что выпущенного из артиллерийского училища. Оба ехали из Варшавы в Киев и оба пристали к отряду. Радовицкаго я назначил начальником кавалерии, Голяна — начальником штаба. Шанявскаго — всех стрелков, с титулом полковника, Волянина — капитаном стрелкового батальона, Ненцкаго — командиром косиньеров и Павловича — своим адъютантом. Другим при мне адъютантом состоял Стасякевич, ех-клирик из Янова. Кроме того, назначил несколько офицеров и унтер-офицеров, как, например Богуславского, Жуковского и др., фамилий которых теперь не могу припомнить.
    Тогда же я получил от народного правительства воззвание к мужикам, или манифест, объявлявший, что кто добровольно примкнет к восставшим, тот получит в вечное владение пять моргов земли. Воззвание написал Гиллер.
    Затем я двинулся к Янову-Подляскому запастись лошадьми из тамошней казенной конюшни, да кстати заняться обмундированием своих рот. В Янове я пробыл три дня. Отряд наш возрос до тысячи чел. Поэтому я решил напасть на Бялу и овладеть ею. Хотелось взять с собою из Янова епископа Вениамина, ех-капуцина, но он сказался больным... [Любопытные сведения о личности этого епископа сообщает в своих записках бывший повстанец Ягминъ («Ист. Вестн.», т. ХLI, X, 575; т. L, 84). - Г. В.]. Тащить его силою не хотел, хотя для меня было очень желательно иметь его при себе в виду его огромного влияния на народ. Дорогою узнал, что Мамаев в тот же день выступил в Седлец, и я занял, таким образом, Бялу без боя. Наступил уже вечер. В городе всюду огни. Все население — на улице. Гауптвахта занята евреями. Они держат караулы, прицепив к шапкам национальные значки. Повсюду ликование. Прошла ночь. На другой день утром, еврейские депутации пригласили меня в синагогу, там евреи приносили присягу народному правительству. Во время молитвы я держал руку на талмуде (?), а евреи, молясь, выкрикивали несколько раз мое имя. Потом отправили богослужение в костеле. Ксендз Млечко освятил наши знамена. Согласно данной мне инструкции, я вызвал помещиков на выборы местного народного правления. В состав уездного управления должны входить семь членов: один крестьянин, один еврей, один мещанин, один ксендз и трое помещиков-дворян. Съезд был большой. Приехал и Буховецкий, уездное светило. Но не явился Станислав Александрович. Вместо того, чтобы выбрать значительных помещиков, собравшиеся выбирали преимущественно своих служащих. Когда стала заметна такая трусость, желание заслониться другими, отозвался один из них, некто Лойко из-под Пищац.
    — Выбирайте сами из своей среды! — крикнул он. — Мы к партии мятежа не принадлежим, и до восстания нам нет никакого дела!
    Такая выходка могла иметь печальные последствия для Лойки. Я уже хотел отдать приказ Радовицкому арестовать Лойку, как вдруг получил известие, что русские, под начальством генерала Ностица, в составе 7 рот пехоты, 1 роты саперов, с двумя пушками и сотнею казаков, вышли из Бреста и к вечеру будут в Бяле. В ожидании битвы отложил распоряжение касательно Лойки до следующего дня и распустил собрание.
    Прошло несколько часов.
    К вечеру появились русские и расположились лагерем в 3 верстах от Бялы, на шоссе, у корчмы Бялки. Одну роту пехоты с ротой саперов Ностиц оставил у моста через Крзну, чтобы починить его. Видя, что неприятель имеет намерение заночевать и только на следующий день напасть на нас, я решился предупредить его, понимая, что выгоднее нападать, чем защищаться. Так я и сделал. Обоз оставил в городе, а сам с отрядом в 10 ч. вечера выступил против Ностица. Я мог идти или прямо по шоссе вплоть до корчмы, у которой стоял противник, или по дороге на Воскрсеницы. Выбрал последнюю дорогу. Неприятель расположился на поляне, против корчмы, окруженной небольшим лесом. Следуя параллельно, мы были отделены от него небольшими кустами. Когда же подошли и находились на одной с ним линии, увидели разложенные костры. Построив своих фронтом к неприятелю, я разделил их таким образом. Левое крыло — под начальством Шанявскаго. К нему же присоединил Чапинского с его людьми (230 чел.). Ему поручил занять шоссе между Бялкой и мостом и таким образом прервать сообщение между главным обозом противника и саперами и пехотой, занятыми наводкою моста. С правого крыла отделил 50 стрелков под командою Богуславского. Им приказал подойти к противнику лесом и открыть против него фальшивый огонь со стороны Бялы. Я полагал, что этим способом мне удастся обратить внимание неприятеля на Бялу и тогда-то с остатком отряда ударить на него с боку.
                                                                               IX.
    Стрелками командовал Волянин, косиньеров вел Ненцкий, кавалерию в 80 лошадей — Радовицкий, при мне находились Голян и Павлович. Подходим к неприятелю близко-близко. Уже ясно его различаем у разложенных костров. Богуславский, опередив нас на 300-400 шагов, открывает огонь. Неприятель, словно обваренный кипятком, гасит огни и стреляет в лес наобум. Спешим вперед. Волянин со своими стрелками занимает ров при шоссе против поляны и начинает атаку. Ненцкий с косиньерами овладевает корчмой, вытесняет оттуда врага, берет двоих офицеров в плен, убивает и ранит нескольких солдат. Неприятель отступает на поляну. Косиньерам следовало направиться туда же, выбить оттуда врага, и тогда сражение было бы выиграно. И действительно косиньеры идут вперед. Против них направлены два орудия. Противник открывает из них огонь картечью. Несколько человек падает. Шляхта с криком ура оставляет шоссе. Ненцкий собирает рассыпавшихся в разные стороны и снова двигается на шоссе. Снова залп картечью. Снова выбывает из строя несколько человек, а остальные отступают. Недоставало у нас унтер-офицеров, которые бы понимали, что орудия страшны только до выстрелов, после же выстрелов их легко можно брать... Видя, что косиньеры не справятся, обращаюсь к Радовицкому.
    — Адам, — кричу ему, — надо взять эти пушки, иначе проиграем сражение!
    Пройти бы могли только между корчмой и стоявшим с боку ее овином (stodoła). По сторонам заборы и изгороди, так что идти развернутой линией невозможно. А тут еще вдобавок наступили сумерки. Составляю шестерки (szóstki). В первой — я, Радовицкий, Павлович и трое солдат. Выскакиваем на шоссе. Тут нас встречает пушечный залп. Подо мною убита лошадь. Я падаю. Хотя не ранили, но лошадь придавила мне ногу. Высвободиться не могу. Раздается новый залп. Происходит замешательство. Радовицкий, будучи уверен, что я убит, отступает. Солдаты за ним. Один из солдат заметил меня и подал коня. Сажусь на него. Но уже момент потерян, тем более, что и по отряду разнеслась весть, будто я убит. Ненцкий отступает с косиньерами. С тех пор я его уже больше не видал. Знаю, что позднее он погиб в одном из сражений в Люблинском воеводстве. Волянин, хотя и не спеша, но тоже ретируется, отстреливаясь без перерыва. Собираю отряд тут же под Бялкой. Хотел еще раз повторить атаку, но должен был отказаться от этой мысли, так как отряд находился в самом беспорядочном состоянии. А тут еще подоспело известие, что к неприятелю подошли подкрепления со стороны моста. Их встретил Шанявский, но атаку вел чрезвычайно слабо и позволил им соединиться. Таким образом силы генерала Ностица значительно увеличились. Поэтому я решил вернуться в Бялу и там подготовиться снова. Ностиц за мною не пошел. Он ждал наступления дня. В Бяле мне пришлось и приводить в порядок свой отряд и наблюдать за Ностицем.

    Был уже полдень, а он не показывался. После оказалось, что генерал Ностиц сам поджидал подкреплений из Бреста. Не возвращался и Шанявский. Я видел, что трудно будет удержаться со своим отрядом в Бяле, забрал, что только было возможно: патронов, муки, овса, и выступил к Янову, предполагая там встретить Шанявского. Действительно, мы встретились на следующий день по занятии Янова. В качестве трофеев нам достались два офицера, захваченные в корчме косиньерами. Бялу занял Ностиц и там похоронил 140 убитых солдат и 2-х офицеров. Погребальный обряд исполнили ксендзы-базилиане, коих костел с мощами св. епископа Иосафата находился в Бяле.
    В Янове я пробыл снова несколько дней, обучая солдат и изготовляя мундиры для стрелков. Кавалерия моя здесь увеличилась на сто слишком лошадей. Было у меня 40 конюхов из яновской конюшни. Все оказались отличными наездниками. Из кучеров и молодежи я сформировал недурной отрядец. Радовицкий, человек вообще очень отважный и превосходный наездник, служил для других примером. В Янове я узнал о сражении под Венгровым, —сражении, хотя и не выигранном, но в котором наши дрались геройски. Предводительствовал нашими Влад. Яблоновский. Обыкновенно приписывают командование войсками в этой битве Янку Соколу (Матлинскому), но он только принимал в ней участие, войсками же не командовал. Узнал также, что после боя отряд переправился за Буг к Дрогичину, и что за Бугом собираются значительные силы.
    Я имел распоряжение центрального комитета: в случае невозможности удержаться на варшавско-брестской линіи — переправиться за Буг и там распространять восстание. Теперь я решил сделать это.
    Итак, собираю отряд, забираю серебра на несколько тысяч рублей. Лишь только наш обоз выступил из города к Немирову, узнаю от разъезда, высланного под Бялу, что Ностиц двигается к Янову. Отступая к Бугу, мы каждую минуту ожидали нападения. До Немирова оставалось 7 верст. Войска Ностица прошли через Янов и настигали нас. Казаки старались затруднять нам движение. Ностиц, по-видимому, хотел встретиться с нами в открытом поле и там дать битву. Я спешил к Бугу. Отстреливаясь от казаков, дошли мы до Немирова. Это — деревня, расположенная по обеим сторонам Буга, известная, как пограничный пункт трех государств, участвовавших в разделе Польши. Берега Буга — слишком покатые, поросли ветлами. Впереди деревни — несколько холмов. На берегу нашли паром. Обоз начал переправляться. А так как я имел при себе сто возов, ибо одних кос вез 2.000 штук, то переправа шла медленно. Отряд я выстроил напротив деревни фронтом к противнику. На левом фланге, на холме, стала кавалерия Радовицкого, середину заняли стрелки Волянина, на правом фланге часть стрелков Шанявского, за ними косиньеры Голяна.
    В таком порядке мы отступали к Бугу. Казаки назойливо атаковали стрелков, желая дать возможность ген. Ностицу настигнуть нас. Посылаю приказ Радовицкому рассеять казаков. Тот строит колонну шестерками и атакует казаков. Казаки не струсили. Есаул их развернул линию, по обычаю, татарским полумесяцем. По-видимому, он хотел наших окружить. Но тут случилось то, что может случаться разве только с отрядами повстанцев, а не с обученными солдатами. Встали они, как вкопанные, в облаках пыли, поднятой лошадиными копытами. Тогда Шанявский бросился вперед и выстрелил из пистолета. Это послужило сигналом. Наши ударили, и битва продолжалась не многим более двадцати минут. Перевес оказался на нашей стороне. Тридцать три лошади достались в наши руки, несколько раненых казаков осталось на поле. Есаула убил один из конюхов. Впрочем и сам был ранен: сперва есаулом — саблею, а потом одним из казаков — пикою. Кроме него, у нас было еще несколько раненых, но ни один из них не пропал. До боя на штыках не дошло. Неприятель только издали обдавал выстрелами.
    Переправив обоз за Буг, переправились и сами поочередно. Кавалерия перешла вплавь, осыпаемая гранатами. Когда последний взвод стрелков сел на паром, мы с Воляниным переехали на лодке. Мне дали лошадь. Приказал всем собраться на приходе (nа рrоbоstwіе), а Волянину наблюдать за берегом. Паром вытащил на берег, наделал в нем дыр и только что сел на коня, как какая-то шальная пуля ударила Волянина в лоб и уложила на месте...
    Это была немалая для нас потеря. Лишились мы энергичного и очень отважного товарища. В первой битве под Бялкой он все время находился на шоссе, у рва, из которого наши стреляли, стоя на коленях. Одежда его была прострелена, как решето, но сам он вышел невредимым. И вдруг теперь, после битвы, падает, сраженный шальною пулею! Если гибнет такой один, с ним гибнут тысячи. Вечная тебе память, брат, Бальтазар Волянин! Похоронили мы его на другой день, после богослужения, в Немирове.
    Выстрелы уже достигали до нас, лопались даже гранаты. Два русских офицера, взятые нами в плен под Бялкой, закрывали головы плащами, чтобы не видеть смерти от пуль собственных солдат. Это смешило наших, мы уже так к этому привыкли, что перестали обращать внимание. Так прошла ночь. Отдых — похороны Волянина. Двигаемся к Высоко-Литовску. Не доходя семи верст, делаем привал в деревне, принадлежавшей Земкевичам. На другой день с несколькими конными еду в Литовск к Сапеге. Застаю его дома и умоляю посвятить себя делу обороны, стать во главе тысячного отряда, который уже два раза был в огне, убеждаю, что достаточно ему отозваться, чтобы восстала вся Литва. Ничего не помогло. Увы! Это не был уже потомок тех Сапег, которые всегда имели сабли наготове для защиты родины. Дал он нам шесть коней, две двустволки да 250 р. денег. Вот жертва, которую он принес на алтарь отечества! С этим я воротился к своему обозу.
                                                                                   X.
    Узнав, что в Семятичах, в расстоянии 35 верст от Высоко-Литовска, стоит отряд повстанцев, неизвестно под чьим начальством и какой численности, я послал туда письмо такого содержания: «Начальник подляскаго отряда просит начальника отряда в Семятичах безотлагательно прибыть со своим отрядом для дальнейших совместных действий». Затем следовали подпись, печать и подпись начальника штаба Голяна.
    Если бы этот начальник послушался меня тогда, то, быть может, и последствия были бы более благоприятные для нас. Я имел тогда намерение идти к Беловежи, жилищу не одних только зубров, но и людей, которые помнили еще 1830 год.
    К несчастию, в Семятичах начальствовал человек надменный, случайно попавший в начальники, какой-то архитектор из Лап. Собралось там много варшавской молодежи и окрестной шляхты. Предводителя не находилось. Этот им подвернулся, понравился, и все бросились к нему. Высокомерие, с каким он трактовал восстание, достаточно выразилось в его письме ко мне, присланном с Юлианом Ходоровичем, моим школьным товарищем. Ответ гласил: «Главный вождь подляской армии начальника подляскаго отряда приглашает настоящим письмом безотлагательно явиться в Семятичи, в главную квартиру, для дальнейших совместных действий. Замечек vel Цихорский. Начальник штаба Сейфрид».
    Такой ответ чрезвычайно меня удивил. Спрашиваю Ходоровича:
    — Сколько там вас? Что делаете?
    Отвечает, что их, наверное, до трех тысяч человек, что они шьют мундиры и изготовляют панцири для уланов.
    — Наш генерал, — прибавил он, — имеет уже прекрасный мундир с огромной лентой на груди, поэтому примкни к нам, иначе будет плохо...
    Я колебался. Я мог воспользоваться своими правами правительственного комиссара и идти туда, где мне нравилось. Но, любя родину и дело, которому я отдался, я оставил личные соображения. В надежде, что мой отряд останется мне послушным, и я буду иметь перевес над семятичским сборищем, — пошел туда.
    Приходилось пройти 35 верст с отрядом в 950 человек и сотнею повозок. Переход нелегкий. Было уже темно, когда я остановился на ночлег в придорожной корчме, не доезжая верст 10 до Семятич.
    Едва мы начали размещаться, как услышали гул пушечного выстрела. Догадался, что это сигнал к бою в Семятичах. Перебежать 10 верст ночью с тысячей человек представлялось невозможным. Однако, нравственно связанный в своих действиях, я послал тех, которые могли поспеть вовремя: Радовицкого с кавалериею и Голяна. Те вбежали в город в ту минуту, в ту минуту, когда неприятель оттуда уже выступал.
    Прежде чем описать это ночное нападение, мне следует остановиться на топографии Семятич. Город расположен на дороге к Бугу, между Дрогичином, Белостоком, у широких болот. Следуя из Высоко-Литовска, Бельском надо перейти и болота и реку по мосту, переброшенному через них и ведущему прямо на рынок. Отсюда налево идет аллея к дворцу (рałacu) и суконным фабрикам, а дальше — дорога в Дрогичин. Направо два костёла, католический и униатский, а за ними два кладбища, опоясанные стеною. Уже на окраине города, за кладбищами, при дороге на Бельск и Белосток, начинаются и тянутся на большое пространство помянутые болота. На рынке тогда стояла большая каменная корчма, а со стороны Высоко-Литовска, впереди болот, большой деревянный госпиталь из нескольких павильонов, в то время пустой. Город был майоратом барона Фаусхаве (Faushawe). Начальник Замечек стоял уже в Семятичах десять дней, забавляясь шитьем мундиров и изготовлением панцирей из жести, обшитых клеенкой. Окружил он себя несколькими десятками молодых людей, назвав их своим штабом, назначал офицерами таких господ, которые не могли быть и рядовыми. О том, где — противник, что он делает, — не имел ни малейшего понятия. Никаких караулов! Никаких разъездов! Поэтому неудивительно, что, когда русские вошли со стороны Бельска в город и были уже на рынке, молодежь, расквартированная по домам, заметила их только тогда и начала стрелять из окон наобум. Темная ночь и рана, полученная полковником, предводительствовавшим неприятелем, заставили последнего отступить. Тогда молодежь, никем не руководимая, опьяненная успехом, пускается за отступающим противником в поле и наскакивает прямо на орудия. Следует выстрел. Несколько наших падают мертвыми, остальные бегут. Русские, со своей стороны, ошеломленные песнею: «еszczе Роlskа nіе zginęła!» тоже отступают.
    Утром Замечек решил оставить город. Он выслал обоз с кавалерией в Дрогичин, под начальством Плюцинскаго, начальника железнодорожной станции на Праге. И хотя он знал от Радовицкого, что я всего в 10 верстах от него, однако не воздержался от высылки кавалерии в 200 коней, чем немало ослабил отряд.
    Радовицкий возвращается с рапортом, что врага уже не застал. Является с ним и Сейфрид (начальник штаба Замечека). Смотрю: тот самый, что выехал с Сигизмундом Падлевским из Варшавы. После оказалось, что это был человек малой отваги, а большого самомнения.
    Повертевшись недолго, Сейфрид вернулся в Семятичи. Таким образом Замечек знал и от начальника своего штаба, с каким я иду отрядом и что к утру буду. Однако, это не удержало его от намерения оставить Семятичи.
                                                                                 XI.
    Восемь часов утра. Подхожу к городу и занимаю помянутые строения госпиталя. Привожу в порядок обоз и раздаю стрелкам все, какие имел, патроны... Является ко мне Ян Матлинский (Янек Сокол) с несколькими всадниками. Он приехал от Яблоновскаго, который стоял лагерем с 800 человек в 6 верстах от Семятич. После битвы под Венгровым он переправился за Буг. Посылаю приказ Яблоновскому прибыть немедленно, так как сражение ожидается с минуты на минуту. С этим приказом поехал Матлинский. Я был уверен, что ожидаемое подкрепление подойдет самое долгое через два часа. Расквартировав отряд, отправился в город. Въезжаю на рынок, а с другой стороны входит в город с 400 человек Левандовский. Он после недавнего дела под Седлецом также переправился за Буг. При нем находился доктор Чарковский из Лосиц, о котором я уже упоминал.
    Слезаю с коня и вхожу в корчму, где помещалась квартира главного вождя подляской армии, Замечека. В избе, переполненной табачным дымом, застаю до 50 молодцов в ярких одеждах и уланских мундирах. Среди них замечаю под окном человека с черною бородою, в белой шапке, в темно-зеленом мундире с красным воротником, с широкою голубою лентою через плечо. Это и был Замечек.
    На мой вопрос, что значит это собрание, — один из юношей ответил, что это — штаб генерала.
    Возмущенный виденным, оборачиваюсь к Радовицкому, с которым стояли также Голян, Шанявский и Левандовский, и говорю:
    — Сейчас же отправь их всех в строй. Нам нужны солдаты, а не штабные.
    Послышался ропот. Но когда Радовицкий скомандовал своим кавалеристам, стоявшим на улице: «долой с коней!» — все оставили корчму.
    Тогда произошел между мною и Замечеком горячий разговор. Я отрекомендовался правительственным комиссаром и представил Левандовского, как главного начальника, назначенного народным правительством для Подляского воеводства. Замечек уступил.
    Выехали мы с ним за город осмотреть позиции и посоветоваться насчет обороны. Время было дорого. В подзорную трубу мы различали направлявшиеся к нам  русские колонны.
    Порешили так: Замечек со своими силами займет часть города со стороны Бельска (откуда надвигался неприятель), заночевав на кладбищах. За последними встанут косиньеры. Середину города — рынок, займет Левандовский со своим отрядом, а я займу левый фланг — дворец.
    Спешу к обозу. Вручаю начальство над косиньерами Голяну, отдаю часть стрелков Шанявскому, над остальными принимаю команду сам, забираю их и веду через город и рынок аллеею к дворцу.
    Это была уже третья наша битва. Шли мы весело и в порядке. Когда вышли на рынок, отряд Левандовского приветствовал нас криками: «nіеch żуją!» [«Да здравствуют!» - Г. В.].
    Бежим к дворцу и занимаем его. Шанявский стоит на окраине города, между мною и Левандовскимъ, Радовицкий с кавалериею — в аллее, а Голян со своими косиньерами — снаружи дворца.
    План у нас был такой. Ежели нам удастся отбить атаку неприятеля, то мы со всеми косиньерами выйдем в поле и там с ним расправимся окончательно...
    Я рассчитывал на переполох противника, когда с тылу на него ударит Яблоновский, о котором неприятель ничего не знал. Таким образом, все сводилось к тому, чтобы храбро отбить атаку. Русские приблизились, окружили город и начали к нему подступать развернутою цепью.
    Тут я заметил, что силы их гораздо значительнее, нежели это казалось. К ним пришел на помощь генерал Манюкинъ [Дивизионный генерал, начальник Августовского военного отдела в 1863 г. - Г. В.] из Белостока с двумя эскадронами уланов, шестью орудиями, двумя батальонами пехоты и двумя сотнями казаков.
   Численностью мы их превосходили, но наше оружие было плохо, а солдаты не имели никакого понятия о военном деле. Кроме того, нашим воинам недоставало отваги.
    Пушечный выстрел. Граната ударила в дворцовую крышу. Мусор посыпался на наши головы. Началась битва.
    Русские бросились в атаку. Ружейные пули начали свистать, гранаты стали лопаться над головами. Мы же принуждены были ждать, пока неприятель не подойдет на расстояние наших двустволок. Иначе какая была бы польза отстреливаться?..
    Но вот на атакующих двинулись косиньеры... Надо признаться, ударили они ловко, ибо враг на минуту поколебался... Мне хотелось знать, так ли было на всей линии, но дым не позволял окинуть взглядом позиции. Посылаю к Шанявскому узнать, как идет оборона. Вдруг вбегает Радовицкий с запискою от Левандовского. Последний уведомляет, что наш правый фланг — Замечек, отступил, выбитый с кладбищ двумя ротами неприятельской пехоты, и что неприятель собирается атаковать рынок.
    Итак, Замечек отступил... Отступил, не уступив силе, а просто по трусости. Этим он погубил целый отряд и был причиною проигранной битвы под Семятичами. Отступая по болотам, он потратил понапрасну массу свинца.
    Тем временем Шанявский со своими отбивает русских стрелков. Они уже два раза отступали перед его выстрелами... Осыпали нас градом пушечных и ружейных выстрелов, однако по-прежнему не подходили под наши пули... Такой неравный бой длился целый час.
    Смотрим, неприятель снова собирается произвести атаку главным образом на наш правый фланг, и направляется прямо на рынок, где стоял Левандовский. Новый гонец от него: «Отступаю. Нас окружают. Атаки не выдержу!»... Перед нами все силы неприятеля. Наши стрелки, прикрываясь решеткою, окружающею дворец, метко посылают пули и, благодаря этому, несколько задерживают поступательное движение противника. Снова прибегает Радовицкий с известием, что враг уже на рынке, что Левандовский отступил и спрашивает, что делать. И что же, должны были, хотя это и было очень тяжело, отступать и спешить к обозу, которым могли овладеть казаки.


    Минута настала критическая. Радовицкий стремительно перебегает рынок, мост и достигает обоза в тот момент, когда казаки уже успели отрезать постромки у нескольких лошадей. Радовицкий отбивает обоз, забирает его и выводит на дорогу, по которой мы пришли, к той самой корчме, где ночевали. Я тем временем освобождаю Шанявского и собираю отряд.
    — Ребята! — обращаюсь к своим: — мы отступим, но нога за ногу, отстреливаясь.
    Этим способом мы заслоняем косиньеров, идущих впереди с Голяном. Выходим на рынок. По одной стороне — неприятель, по другой — мы... Идем на мост. Тут в нашей сомкнутой колонне падает от неприятельских выстрелов несколько человек. Спешим в беспорядке за город. Город, между тем, пылал. Загорелся от выстрелов. Пожарище освещало наш путь отступления. Скорбь и гнев овладевали нами... Приходилось отступать, когда еще так недавно мы были уверены в победе! Замечек позволил выбить себя из позиции, а Яблоновский не пришел, несмотря на приказание... Вот что нас погубило. Этот Яблоновский с тех пор совсем нас оставил. Ушел за границу, сделался агентом одной французской компании и, года два тому назад, умер в Турции.
                                                                             XII.
    Проигранное семятичское сражение дурно отразилось на развитии восстания в Гродненской губернии. Я остался без патронов. Стрелки имели их едва по нескольку штук. Порох мы еще имели, но не имели времени приготовить патроны. Между тем солдаты были измучены и настоятельно нуждались в отдохновении. Останавливаюсь на ночлег в корчме на дороге к Высоко-Литовску. Там застаю Левандовского с частью остатков отряда Замечека, его самого и Сейфрида, приготовившихся бежать. Как только нас заметили, бегом пустились к Бугу. И с этих пор их след простыл.
    Жалею, не велел их тогда расстрелять!
    После я узнал, что они добежали до Дрогичина и, соединившись там с обозом, отправленным вперед, пошли дальше, что Замечек, пристав к отряду Падлевского, снова струсил и был причиною нового проигранного сражения... Что стало с Замечеком, — не знаю. Вероятно перестал называться этим именем. Сейфрид добился команды в Мазовецком воеводстве, но кто дал ему такое назначение, — также не знаю. Знаю только, что в памятной битве, в которой погиб Юнг де-Бланкенхейм, а Влодек едва спас часть отряда (в мае 1863 г.), Сейфрид плохо отличился, покинул центр и дозволил неприятелю окружить того и другого. За это был приговорен народным правительством к расстрелянию, но вследствие бессилия комиссара, которому надлежало привести этот приговор в исполнение, был только разжалован, лишен команды и из-за позора ушел за границу.
    Переночевав в корчме, собрал свой отряд и остатки других и двинулся назад к Высоко-Литовску. Мне хотелось или переправиться назад в Подляское воеводство, или идти в Беловежу, куда меня словно что-то тянуло... Меня особенно занимала мысль: распространить возможно шире восстание на Литве, сделать район его больше... Под вечер, не доезжая нескольких верст до Зенкевичей, узнаю, что русские, под начальством генерала Ностица, расположились там бивуаком. Не в завидном я очутился положении: нечем было атаковать и нечем было обороняться. Решил уже направиться на Беловежу. Схожу с дороги и останавливаюсь в деревеньке, в 3 верстах от Ностица, так что только небольшие болота да березняк нас разделяли, пикеты же могли между собою разговаривать. Разбили обоз и прежде всего занялись приготовлением патронов, ожидая каждую минуту Ностица. Но он уже два раза с нами встречался и думал, что мы снова на него ударим. Притом, как оказалось после, он не знал о нашем поражении, был уверен, что я, собрав семятичские силы, вернулся его атаковать... Так мы стояли недалеко друг против друга почти сутки.
    Тутъ-то собственно и завязалось между нами что-то в роде знакомства.
    Получаю от пани Зенкевич записку, что бывший офицер русской армии, какой-то Янишевскій, татарин, родом из-под Бялы, бывший у меня в отряде и раненный под Немировым, когда возвращался домой, был взят в плен генералом Ностицем, находится у него и, как офицер, вероятно, будет расстрелян.
    У меня было двое русских офицеров, взятых в плен под Бялкой.
    Мне пришло в голову предложить Ностицу размен пленных.
    Сажу на бричку одного из этих офицеров, а на козлы косиньера с письмом к генералу:
    «Генерал! Предлагаю размен. Отпустите Янишевского, а я отошлю к вам второго офицера. Если же нет, то расстреляю».
    В течение двух часов офицер возвращается, привозит письмо от Янишевскаго, что он свободен, едет домой, и записку от Ностица следующего содержания: «Прошу сдержать слово».
    Разумеется, я сдержал. Сажу другого офицера в бричку и отсылаю обоих. Косиньер с бричкой, отвезя пленников в лагерь, воротился обратно.
    Это было, как я сказал, мое первое знакомство с Ностицем, — знакомство, которое имело для меня после важные последствия.
    Прошли целые сутки. Надежды выиграть сражение я не имел и решил идти в Беловежу. Там я рассчитывал на позицию в лесах, на местное население и на поголовное восстание.
    Приказал сняться и двинулся к пуще. К ночи достигли села помещика Снежка. Самого его я не застал дома. Приехал он только ночью с каким-то чиновником. Снежка был вдов и имел сына, хорошенького мальчика 12-14 лет.
    Здесь, у Снежка, я хотел передать главное начальство Ле-вандовскому, как избранному народным правительством, желая этим показать пример послушания. Но все, которые были со мною с самого начала, единогласно восстали против этого, прося меня остаться. Под утро направились в сторону пущи. Ностиц, узнав, что мы вышли, не атаковав его, двинулся следом за нами и к вечеру был уже у Снежка. Казаки его первыми ворвались во двор. Перед домом встретили помещичьего повара. Он будто бы в них выстрелил. Снежко выскочил на дверь, чтобы предупредить бурю. Один из казаков ударил его саблею и положил на месте. Началась тревога. Подошло войско. Стали стрелять наобум из пушек, зажгли село и расхитили имущество. В одну минуту молодой Снежко потерял и отца и состояние. Это — тот самый Снежко, который еще не так давно привлекался к ответственности за диффамацию против земского кредитного общества и был оправдан судом. В настоящее время он состоит на службе где-то в России.
    Только что мы вошли в пущу, как Левандовский вдруг заявил, что дальше не пойдет, что он должен вернуться за Буг, в царство Польское, так как назначен там командиром. Не желая делать раздвоения, я объявил отряду, что освобождаю его от дальнейшего похода, но, имея въ виду, что нужна диверсия, я вызвал охотников, которые пожелали бы идти со мною. Тогда ко мне пристало 160 молодых людей, часть литвинов из-под Семятич, с Брониславом Рыльским и Легиным (Leginem), управляющим имением из-под Семятич. Остальные были те, что находились при мне с первой ночи восстания. Я знал, что генерал следует за нами по пятам, поэтому немедленно выдвинулся, взяв с собою две повозки — одну с амунициею, а другую с серебром, захваченным в Янове. Это были великолепные сосуды, стоимостью в несколько тысяч рублей. Выступил немедленно, желая обмануть Ностица. Но вот что случилось. Войдя в пущу, я взял одного из пограничных стражников в проводники. Проводник видел, что мы разделились, и бежал к Левандовскому. Попал на Ностица и рассказал ему, что я (т.-е. тот, что был в красной гарибальдійской рубашке) пошел к сторожевому посту, называемому Крулевым мостом, а остальные повернули в царство. По-видимому, Ностиц считалъ меня важной особою, когда пропустил подле себя Левандовского, так что тот беспрепятственно переправился за Буг, и пошел за мною с 2 батальонами пехоты, 2 орудиями и казаками.
    Ночуем на сторожевом посту при начале пущи. Отделяют нас от нее болота и канал, через который переброшен помянутый выше мост. Привожу в порядок отряд, назначаю офицеров и унтер-офицеров. Все это была отважная молодежь, готовая на что угодно, немножко уже даже обстрелянная, так что полезно было помещать в ее среду новых солдат. Перед утром приезжает некто Толачко, проживавший тут вблизи, и заявляет, что оставил русских в 10 верстах отсюда. Действительно, не прошло и часа, как выстрел с пикета дал знать, что неприятель подходит. Хватаемся за оружие. Вижу — неприятель хочет нас окружить и развертывается цепью, чтобы отрезать нам дорогу к лесу. Между тем нам надо перейти плотину и мост. Выходим цепью. Начинается канонада. Два батальона открыли против нас огонь. Нас значительно менее, и поэтому отступаем, отстреливаясь. Теряем несколько человек на плотине, входим в лес и сейчас же останавливаемся.
    Проходит несколько часов.
                                                                             XIII.
    Казаки и солдаты бросились за нами в дом, где мы ночевали. На дворе увидели повозки с сундуками. Разбили один, увидели серебро и начали грабить. От выстрелов загорелась солома. Вспыхнул пожар. Разбивают другой сундук, а там порох. Последовал взрыв. В результате несколько десятков раненых и убитых. По крайней мере, даром не забрали порох!
    Вижу, Ностиц отправляет отряд по дороге к Беловеже. Чтобы избежать нападения и выиграть время, не иду вглубь пущи, а двигаюсь по ее краю. Уже поздно вечером добираюсь Шерешева (Szсzerzewа). Это — уже Пружанский уезд, и гор. Пружаны — отсюда всего в 10 верстах.
    Мы голодны, оборваны и снова без патронов и пороху. Шерешев совершенно неожиданно дал нам всего в изобилии: и обуви, и белья, и провианту. Все местечко сбежалось нас накормить, а евреи доставили остальное. Когда же я заявил, что плачу за все, дали нам то, в чем больше всего ощущалась надобность: пороху, патронов и множество пистонов для ружей. И вот снова было чем стрелять. Прошло несколько часов в приготовлении патронов.
    Нечаянно узнаю, что в Пружинах, в казармах посереди города, стоит гарнизон в 250 ч. Следовало показать, что мы живы и отомстим за «Крулевин мост». Пригласил мещан приготовит для нас, как можно скорее, повозки. Через час мы уже были на пути в Пружаны. Рассветало. Входим в спящее еще местечко и прямо к казармам. Я — на первой повозке. На карауле — солдат. Надо, чтобы он не поднял тревоги. Соскочил я с повозки, и через минуту солдата как не бывало. Мой кинжал его успокоил. Врываемся в коридор казарм. Там лежат полусонные солдаты. Выстрелы. Все сдаются. Нам, выносят на возы все оружие и амуницию... их было вдвое более нас, а стоят, как бараны...
    Идем в казначейство. Забираем всю наличность — 12 рублей, и с полною аккуратностью расписываемся у кассира, не трогая там же хранившихся денег вдов и сирот. Обезоруживаем тюремный караул и отпускаем всех на волю. Я положительно не знал, что делать с заключенными...
    В полдень выступаю из Пружан, где к нам примкнуло только двое охотников, и направляюсь к Кобрину. Хотел пойти на Волынь, чтобы замести след за собою. По дороге заходил в имение Шемиота, майора 30-хъ годов, старого вояки, человека еще крепкого. У него ночуем. Тут я узнаю, что Ностиц следует за мною, был уже в Пружанах, и что из Кобрина вышло войско с другой стороны, чтобы заступить мне дорогу.
    Приходит Гофмайстер из-под Пружан. Когда-то он был послан в оренбургские батальоны, человек в высшей степени благородный и справедливый, гражданин, искренно любящий свою родину. Привозит ящик сигар. Я никогда не был страстным курильщиком, и вот мне пришла в голову оригинальная мысль написать Ностицу письмо:
    «Генерал! Так как вы, не застав меня, вероятно, будете скучать, то оставляю вам сигары, чтобы вам было веселее скоротать время».
    И в самом деле, когда Ностиц пришел, Шемиот вручил ему письмо и сигары. Таким образом мои отношения к Ностицу стали еще теснее.
    Избегая встречи с неравными силами, я шел все вперед и вперед. Хотел во что бы то ни стало пробраться на Волынь. В это время Сангин, коего родственники оставались под Семятичами, заявил, что хочет вернуться к своим. Все мои убеждения оказались напрасными. За ним последовал и Бр. Рыльский с 50 молодыми людьми из-под Семятич. С грустью отдал им часть оружия, забранного в Пружанах, половину амуниции и денег.
    — Возвращайтесь! — говорю. — Помоги вам Бог! Я иду вперед.
    Они пошли назад. Их постигла печальная участь. На другой же день встретились с русским отрядом, шедшим из Кобрина, и все погибли.
                                                                                 XIV.
    Тем временем я дошел до Любешева. Тут представились две дороги: идти на Волынь или к Пинску. Известия, полученные мною (после они оказались ложными), побудили меня идти к Пинску. Гарнизон в Пинске был невелик: рота инвалидов, рота пехоты и сотня казаков. Городское население, по-видимому, хорошо подготовлено к восстанию. Но доходя верст 10 до Пинска, посылаю туда Воловича, который хорошо знал положение дел в городе. Сам же пишу письмо к предводителю дворянства Любомирскому. Прошу помочь мне, когда я сделаю нападение на город наступающею ночью. Нас было 130 человек. Городской гарнизон собрали под стенами православного собора. Любомрский в содействии отказал, а город, как оказалось, не имел никакой организации. Ко мне примкнули двое: учитель гимназии Остроменцкий и гимназист 7-го класса Круликовский. Трудно было и рассчитывать на победоносную атаку!.. Простояв под Пинском два дня, перехожу на другой конец города, на дорогу, ведущую к Слуцку и Минску. Тут перехватываю эстафету от городничего к губернатору. Из нее узнаю, что через час высылают 36 тысяч рублей, опасаясь моего нападения. Жду. Снова эстафета с деньгами. Забираю деньги и иду к Слуцку. Ночую в имении Любомирского. На рассвете приказываю готовиться в путь и снять караулы. Обозным при мне находился некто Закржевский. При нем состоял бывший клирик из Янова, Жуковский, дельный молодой человек. Начали снимать караулы. Один из них занимал Остроменцкий. Раздался выстрел. Выстрелил Остроменцкий и ранил крупною дробью из двустволки Жуковского и Закржевского, а сам бросился бежать. Потом я узнал, что после двухдневного скитания он, помешанный, попал в руки русских и умер в тюрьме. Раненые, пока их смотрели, отняли у меня несколько часов времени. Взяли их с собою, но дорогою принуждены были оставить у одного шляхтича, так как у них появился сильный жар. Двигаемся безостановочно.
    Наконецъ, как-то раз ночью останавливаемся в Борках, хуторе из нескольких курных изб.
    Ночь лунная, звездная. Видно все равно, как днем. У нас много повозок и бричек. Одного оружия 18 возов. Расставляем пикеты. Все полусонные спешат отдохнуть. Не тут-то было! Неприятель идет на нас. Будет битва. Вскакиваем в ту же минуту. Устанавливаем повозки. Из-за них и из-за углов хат, с ружьями в руках, поджидаем врага. Из лесу показываются русские ужом, подвое. Это были три роты Ревельского полка и сотня казаков. Казаки загораживают нам тыл, а пехота двигается на нас. Нас в семь раз менее неприятеля. Тут уже не было речи о победе, каждый думал только о том, чтобы продать свою жизнь, как можно дороже. Начинают стрелять.
    — Ребята! — кричу своим. — Стрелять не спеша! Метить прямо в грудь!
    Выстрелы, надо правду сказать, были метки. Редели наши ряды. Не проходило минуты, чтобы кто-нибудь из нас не падал мертвым, нс успев даже крикнуть. Остаток наших строится клином и начинает отступать. Казаки хотят нас окружить, но мы их выбиваем выстрелами из седел и, в конце концов, достигаем леса. Тем временем неприятельская пехота расхищает на хуторе обоз.
    Это была последняя битва.
    Честь вам, отважные товарищи из-под Борок! Вы все легли по-рыцарски, с кликом: «Jeszcze Polska nie zginęła

    Окрестности Пинска на всем пространстве, какое я прошел, покоились сном. Организации там еще не было. Вильно и литовские комитеты только что принимались за дело. Русь едва просыпалась. Одни лишь коронные земли были подготовлены, но там были люди, а не было оружия; здесь же было оружие, а не было людей, приготовленных к бою.
    Я со своим отрядом прошел такое расстояние, какого не проходил еще ни один из отрядов повстанцев. Вертелись они, обыкновенно, на небольшом пространстве, пока их не разбивали, не понимая задачи, какую преследовало наше восстание... Все это уже, слава Богу, миновало и повториться не должно. Наш край иным путем должен достичь независимости.
    Избежав погони, попадаем в лес, в имение Обуховича, потом, через пинские болота добираемся до берегов Присти имения Антона Еленского. Тут окружает нас толпа враждебно настроенных против нас мужиков, так что пришлось оружием прокладывать себе дорогу. Узнав, что в Турове, у Млынскаго, завтра состоится съезд шляхты, я с одним из товарищей отправился в Туров, а своих людей оставил ночевать у управляющего.
    Млынского, бывшего уланского офицера, застал дома. У него был какой-то спор с мещанами. Последние все — православные. Вижу, Млынский трусит. Сажусь на коня и назад. Впоследствии, как я узнал, он примкнул к отряду ксендза Мацкевича [Ксендз Владислав Мацкевич — один из самых выдающихся польских партизанов на Литве в 1803 г. Сам Муравьев («Записки», гл. I, вступл.) о нем говорит: «Человек необыкновенно ловкий, деятельный, умный... он пользовался большим влиянием в народе, беспрестанно формировал шайки и появлялся в разных местах»... А князь Имеретинский (Воспоминания о графе М. Н. Муравьеве, «Исторический Вестник», т. L, 615) прибавляет, что Мацкевич был «человек недюжинного ума, одаренный непреклонною волею и  несокрушимою энергиею, в стычках с нашими войсками он часто высказывал несомненный военный талант». Пойманный в конце 1803 г., он был повешен. - Г. В.], и, взятый в плен, был расстрелян.
    Наконец пробил и мой роковой час. Мужики с попом во главе окружили меня и держали целый час до самого приезда командира Альбертова, сына полоцкого губернатора. Не будучи в силах защищаться, я сдался.
    Должен признаться, что Альбертов обошелся со мною по-рыцарски. Приехал и адъютант Ностица. Последний после сражения при Борках воротился в Пинск. Сейчас же снарядили поезд из восьми повозок. На одну из них посадили меня и под конвоем солдат и казаков отвезли в Пинск.
    Здесь в первый раз я встретился лично с генералом Ностицем.
    Он вошел в комнату, где собралось много офицеров, с любопытством рассматривавших меня, и, обращаясь ко мне, сказал по-русски:
    — Г-н Р., я вашу храбрость уважаю. Подал бы вам руку, но руки ваши обагрены кровью моих соотечественников. Вы подняли мятеж против нашего государя и народа. Если вам это будет прощено, останемся друзьями...
    Спросив, не устал ли я и не голоден ли (36 часов я был в походе), вызвал меня в другую комнату, позволил мне умыться и начал разговор о судьбе нашего отряда. Окружили нас офицеры, и стали мы толковать о стратегии, о подробностях нашей кампании и т. д.
    В Пинске пробыл я несколько дней. Отсюда генерал Ностиц лично отвез меня в Брест и, сняв с меня фотографию, приказал меня отправить в Варшаву.

    Там со станции железной дороги под конвоем кавалерии и пехоты меня, как одного из первых предводителей восстания, взятых с оружием в руках, доставили в цитадель.
    Открылась следственная комиссия под председательством Витковского. Объявленный мне смертный приговор был заменен, благодаря заступничеству Ностица, пожизненною ссылкою в Сибирь. 14 августа 1863 г. вывезли меня из цитадели. О военной комиссии, о Сибири и некоторых эпизодах из времени восстания расскажу после, когда-нибудь, ежели силы позволят.
    Через тридцать слишком лет, разрешенный от грехов молодости, я получил свободу и известил генерала Ностица, ныне (1896) уже старичка, доживающего век в своем поместье в Украине. Встретил он меня с непритворною радостью и радушием...
     /Исторический вестник. Т. 105. 1906. С. 422-452./
                                                                       Рогинский

                                                                          Ностиц


    Иван Григорьевич Граф Ностиц - род. 3 января 1824 г. в Екатеринославской губернии Российской империи. Учился в Пажеском корпусе, из которого был выпущен 5 августа 1841 г. корнетом в лейб-гвардии Конный полк. В 1846 г. произведён в штабс-ротмистры, 11 апреля 1848 года в ротмистры. 19 августа 1852 года уволен в бессрочный отпуск. С началом Крымская войны 1853-1856 гг. явился в строй и находился в составе войск, назначенных для обороны побережья Финского залива от возможной высадки англо-французских войск. В 1855 году за отличие получил чин полковника. 9 октября 1857 г. был назначен на Кавказ, где командуя Нижегородским драгунским полком, который стоял в Чир-Юрте, неоднократно принимал участие в походах против горцев. В 1859 г. награждён орденом св. Анны 2-й степени с мечами и 20 сентября того же года орденом св. Георгия 4-й степени, 17 апреля 1860 года пожалован званием флигель-адъютанта. Принимал участие в подавлении восстания 1863 г. в Северо-Западном крае. 20 января 1863 года был произведён в генерал-майоры и через шесть дней зачислен в Свиту Его Величества, также назначен состоять при Кавказской армии, в том же году был награждён орденом св. Владимира 3-й степени с мечами. За свою службу на Кавказе и за «боевые отличия» против горцев, был удостоен орденов св. Станислава 1-й степени (в 1865 году) и св. Анны 1-й степени с мечами (в 1867 году, императорская корона к этому ордену пожалована в 1870 году). 30 августа 1873 г. произведен в генерал-лейтенанты. С 1 сентября 1882 г. зачислен по армейской кавалерии и 4 февраля 1883 года в запасные войска. В январе 1889 г. окончательно вышел в отставку. 4 марта 1905 г. умер



                                   ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГРАФА И. Г. НОСТИЦА
                                         О ПОЛЬСКОМ ВОССТАНИИ 1863 ГОДА.
    В начале Польского мятежа император Александр Николаевич послал в распоряжение Виленского генерал-губернатора, генерал-адъютанта Назимова (свиты генералов Волкова, графа Толя) и меня, бывшего тогда флигель-адъютантом в чине полковника.
    Вскоре по приезде моем в Вилну, начальник края присслал ко мне жандарма, с приказом немедля явится к нему. Было за полноч, моросил дождь, и ходить по улицам в эту глухую ночь было не безопасно; а посему жандарм был не лишним.
    Я застал генерала Назимова в самом тревожном состоянии духа: он ходил скорыми шагами по кабинету и начал давать мне сбивчивые приказания.
    «Вы знаете — сказал он — что фельдмаршал, князь Барятинский, по случаю сильного приступа подагры, лежит здесь, у меня во дворце. Я его спрашивал, кому из троих, присланных в мое распоряжение лиц, поручить исполнение весьма трудной задачи — пробраться в Брест-Литовск, где дела идут неладно: в местечке Кодны, близ крепости, предательски вырезана часть артиллерийского парка. Князь Барятинский указал мне на вас, и вам нужно ехать туда немедля». — «Имеется ли сообщение с Брестом?» спросил я. — «Никакого, отвечал он; но вам необходимо туда пробраться. Фельдмаршал хвалит мне вашу находчивость, известную ему по Кавказу; он выразил мне уверенность что вы исполните это нелегкое поручение». Назимов опять начал маршировать по кабинету. Желая удержать поток его слов, я сказал ему: «Вы меня знаете не со вчерашнего дня; часто встречал я вас у вашего родственника, Павла Николаевича Игнатьева, когда он был начальником Пажеского корпуса; князь Барятинский (спасибо ему) рекомендует меня, и все это я вам докладываю, чтобы убедить вас, что все возможное будет мною сделано. Но для этого мне нужно иметь полномочие, в виде трех бланковых подписей, которыми я воспользуюсь только в экстренных случаях, действуя вашим именем.» [Этими бланками я не воспользовался, действуя везде самолично; возвратившись в Вильну, я возвратил их начальнику края.].
    Мое предложение понравилось доброму Владимиру Ивановичу; он снабдил меня бланками, обнял и благословил в путь-дорогу.
    Опять очутился я на пустынной улице города. Снег заменился дождем, о извозчиках и речи не было, и я, захватив свой чемодан и человека в гостинице, направился на железную дорогу. Ни городовых, а еще менее прохожих, я не встретил на пути, и только проходя под воротами Острой Брамы, увидел ксендза на коленях пред чудотворною иконою Божией Матери, освещенной тусклым светом лампады. Я остановился, тоже стал на колени и начал молиться, прося Господа послать здоровья моей больной, в Петербурге оставленной, жене с полуторагодовым сыном. Мертвая тишина царила на вокзале, сонные сторожа таинственно перешептывались, поддерживая огни в мерцавших фонарях.
    «Можно ли доехать до Белостока?» спросил я у начальника станции. Тот удивленно посмотрел на меня и отвечал, что уже более суток ни один поезд не приходит из Польши и что на станции Лапы, близ Белостока, было жаркое дело генерала Маныкина с бандами. К тому же половина дорожных сторожей разбежалась, и он не знает, в безопасности ли путь. Я недоумевал, что мне делать. Торопиться следовало, и я провел час в томительном ожидании приготовления дрезины, на которой я решился добраться до Белостока.
    Было уже около 4-х часов утра, когда, к великой радости моей, я услышал треск электрического звонка в телеграфной комнате. Длинная лента аппарата Морза сообщила нам, что с соседней станции вышел экстренный поезд, прибывший туда из Петербурга, чтобы восстановить сообщение с Царством Польским.
    Чрез час подошли к станции вагоны, где находились рота солдат, полусотня казаков, с свитским генерал-майором Стюрлером, который вез наместнику, Великому Князю Константину Николаевичу, письмо от Государя, и с войсками генерала Маныкина, находившегося в Белостоке, чтобы восстановить прерванное рельсовое сообщение у станции Лап.
    Друг мой, Александр Николаевич Стюрлер, охотно согласился взять меня с собой до Белостока. Там, у товарища моего по Кавказу, генерал-лейтенанта Маныкина, я надеялся получить хотя взвод казаков, чтобы мимо Беловежской Пущи (где бродили шайки повстанцев) добраться до Бреста.
    Долго длилось наше путешествие до Белостока, и это пространство, которое пробегает даже обыкновенный поезд в несколько часов, проехали мы целый день. Большая часть дорожных сторожей отсутствовала, что вынуждало поезд подвигаться как бы ощупью; были частые остановки, а к мостам посылали паровоз, чтобы убедиться, в порядке ли они. В сумерки мы дотащились до Белостока, но грустно было мне узнать от генерала Маныкина, что он не может мне отрядить даже одного казака: все они на рассвете, с имеющимися у него под рукой войсками, должны были идти с генералом Стюрлером к станции Лапы (там хозяйничали повстанцы), а оттуда спешить в имение господ Феншау, Семятичи, где собирались подле замка другие сборища [Маныкин под Семятичами действовал по-кавказски, обстрелял замок Феншау, взял его приступом и положил предел домогательствам «довудцев» взволновать эту часть края. Я тоже, где нужно было, не забывал наших Кавказских приемов и «перчаток не надевал», а посему имел кое-какие успехи (о них лестно отнесся генерал-адъютант Назимов в приказе по войскам, который я помещаю ниже). Удивится читатель, когда я сообщу ему, что генерала Маныкина и меня за наши военные действия хотели предать военному суду. Это узнал я несколько лет спустя от графа Владимира Алексеевича Бобринскаго, соседа моего по Киевской губернии. Вотъ его слова. «Я долженъ тебе рассказать то, о чем приказано мне было молчать. Но император Александр II и бывший военный министр Сухозанет уже не от мира сего, и сообщаю тебе следующее. Я был послан сим последним в Гродненскую губернию (где потом я был губернатором), чтобы отдать под военный суд Маныкина и тебя. Зная ваши лихие действия, я был поражен этим поручением и, приехав в Белосток, откровенно сообщил Маныкину цель моего приезда. В то время в Петербурге еще «полакировали», и во главе этой когорты находился С.-Петербургский генерал-губернатор, князь Суворов, который, в погоне за популярностью, часто мешался в дела, до него не касавшиеся. Маныкин отвечал мне: я моим Семятичским делом доволен, иначе поступить было невозможно, хотя и сожалею, что вынужден был обстреливать орудийно замок Феншау и попортить его; а что касается до графа Ностица, то я желал бы, чтобы у Царя было поболее таких генералов. Отдавайте меня под суд, я потом выйду в отставку и буду грызть ломоть черного хлеба, потому что состояния не имею; граф же Ностиц богат и, оставив службу, он в этой крайности не будет. Я поехал тогда, — продолжал граф Бобринский, — в Петербург и лично донес этот ответ Царю, который немедля приказал генерал-адъютанту Сухозанету прекратить все это дело и предать его забвению». И так, вот положение, в котором мы, деятели, тогда находились, и часто не знали, как говорят французы, sur quel pied danser; а не всегда встречается честный и благородный человек, как покойный граф Бобринский, который взял бы на себя смелость донести Царю всю несообразность министерского приказания.].
    Не раз случалось мне на Кавказе разъезжать без конвоя по Чечне, где в то время бродили Абреки, и, вспомнив старину, я сел на перекладную и пустился в путь.
    Ночь была ненастная, дорога адская, и путь мой, хотя недалекий, около полутораста верст, представлял опасность наткнуться в лесах на засаду головорезов.
    К утру я приехал в город Бельск, где нашел трупы предательски зарезанных казаков, с их сотенным командиром, который долго отбивался от повстанцев в бане, куда их заманили. Днем я приехал в Брест-Литовск и изумился, видя, что все там было на мирном положении, а крепость не была вооружена, не смотря на то, что в 24-х верстах за Бугом, в местечке Кодне, была вырезана часть летучего артиллерийского парка, а близ Бреста в «штанкенерке» (дилижансе) убит ехавший в Варшаву статский советник Черкасов. Не обратили тоже внимания, что довудцы (начальники банд) формировали в местечке Бяле (в 40 верстах от Бреста) банды косионеров, что вынудило полковника Мамаева отступить оттуда со своей батареей к Люблину.
    В течении двух с половиной месяцев моего командования войсками в этой части Гродненской губернии я имел немало стычек с бандами, из коих некоторые были очень серьезные, как-то: ночной бой под Бялой, где до 3,1/2, тысяч косионеров атаковали мой отряд в 400 человек и у Королевского Моста, Беловежской Пущи, где я преградил путь бандам в дебри этого леса. Радуюсь, что мне удалось оградить Брест-Литовск от посягательства мятежников и, быть может, взятия. Как-то странно звучат слова: «посягательства», а еще страннее «возможность взятия Бреста шайками инсургентов», но увы! это могло случиться, как известно, с содействием лиц, в крепости находившихся и делу Польской справы сочувствовавших, а в то время общего умопомрачения, выразившегося глубоким растлением духа и отсутствием сознания долга, возможно было всего ожидать, тем более, что никаких противодействующих мер для прекращения этого политического развращения не предпринималось.
    Во время моих странствований по Седлецкой и Гродненской губерниям я выбился из сил и кроме того, тяжкая болезнь жены заставила меня сдать командование генералу Эггеру и уехать в Петербург, куда я прибыл в конце марта 1863 года и где имел счастье быть принят Императором в его кабинете.
    Его Величество, видя изнеможение мое, милостиво указал мне стул, близ своего письменного стола, и сказав: «Сядь и все рассказывай».
    Аудиенция эта длилась около получаса, и я подробно доложил о всем, чему я был свидетелем, начав с того, что за Западный край и ту часть Царства Польского, которую довелось мне видеть, опасаться не следует. «Народ предан вам, ваше Величество», добавил я, «но ожесточение и ненависть крестьян к их панам не имеет предела, и я боялся, как бы не повторились страшные Австрийские Галициады 1846 года. Я успокаивал народ, говоря им, при всех их сборищах, что Вы, Ваше Величество, положили грань своеволию панов, а эта грань «уставная грамота», которая отделяет теперь крестьян от их бывших владельцев. Но если они не будут исполнять всех статей этой грамоты, ими добровольно подписанной, то я примерно накажу ослушников, и они долгое время просидят за решеткой острогов».
    «Я имел сведения», сказал Государь, «что мятежники что-то недоброе затеивали против Брест-Литовска. Что ты об этом знаешь, говори».
    Тогда я донес Его Величеству показания главного предводителя этих банд Романа Рогинского, который на вопрос мой, от чего он так настойчиво домогался в ночном побоище, близ местечка Бялы, отбить мои два орудия (которые бы затрудняли его движение, и я не на пятисотой, а на пятидесятой версте поймал бы его), к немалому моему изумлению, отвечал, что нужны были ему эти ветхие и негодные пушки, чтобы взять Брест-Литовск. Я был ошеломлен этим признанием и собирался дать приказ вывести Рогинского, как неуместного хвастуна; но он сказал мне: «Выслушайте меня, и вы увидите, что все шансы были на моей стороне. У меня было под Бялой до двух с половиной тысяч косионеров и около пятисот наших патриотов с ружьями, т. е. более, нежели в ваших шести неполных ротах, взятых вами из Бреста. Я должен был вас смять, и тогда с захваченными орудиями я показался бы на другой день к вечеру у Тираспольской заставы, близ Бреста, но уже не с трех тысячным войском, но вероятно с пятью или шестью тысячами. Воодушевленные успехом дела под Бялой, явились бы сотнями ко мне. С караулом Тираспольской заставы мы бы скоро справились, и тогда пришлось бы нам пробежать дорогу, проложенную по гласису, и добраться до подъемного моста цитадели, ворота которой замыкались только при наступлении сумерек, и то, вероятно, только по вашему приказу. Мы ворвались бы в нее, и тут-то понадобились бы мне ваши орудия. Я начал бы стрельбу во все стороны, произошла бы неминуемая суматоха, отвечать орудийно мне не могли бы, потому что полевой артиллерии там не было, крепость не была вооружена, а два батальона, там оставленные комендантом, не могли оградить крепость от нечаянного ночного нападения. Тогда, продолжал Рогинский, все наше дело приняло бы другой, для нас благоприятный оборот: в два дня я вооружил бы крепость; все наше войско, теперь по лесам скитающееся, и те многочисленные патриоты, которых мы поджидаем из Галиции и Познани, имели бы в крепости надежный опорный пункт, и со всех сторон они стекались бы в Брест-Литовск. Громадные запасы крепости дали бы мне возможность обмундировать и вооружить косионеров, и тогда, или я поджидал бы Русское войско с осадной артиллерией из Бобруйска, что, при всегдашней вашей медленности, долго бы длилось, или выступил бы с сформированной Польской армией к Варшаве и подал бы руку французам, а как вам известно, Наполеон дал слово князю Чарторижскому заступиться за нас».
    Много было бредни в этих фантастических предположениях, с первого взгляда не выдерживающих критики; но после ухода Рогинского, я посмотрел па дело иначе и сказал себе, что отвага, энергия и предприимчивость всегда творили чудеса на войне, а этими качествами вполне обладал Рогинский.
    Все, что я теперь пишу, кажется даже мне неправдоподобным и какой-то басней; но увы, это была горькая истина, а мы во многом в этом виновны, избаловав поляков нашим долготерпением. Правительство, вместо того, чтобы предпринять решительные меры для подавления в начале революционного пожара, бездействовало, полагая, что гуманными мерами и увещаниями можно было успокоить край. Но эту гуманность истолковали поляки как нашу боязнь того, «что скажет о нас Европа», перед которой мы тогда раболепствовали; а посему эта доброта послужила только предлогом оскорбительного глумления, и многим полякам казалось тогда все возможным. А посему не было удивительно, что предположения «Ржонда Народовего» захватить первоклассную нашу крепость, по мнению поляков, должно было осуществиться.
    «Были ли у вас сообщники в крепости?» спросил я Рогинского»; вероятно, они были, иначе вы не могли бы решиться на такое рискованное предприятие». Рогинский замолчал; но я потом узнал, что почва Брест-Литовска была весьма ненадежная: это был своего рода вулкан, состоявший из лиц нашего же военного ведомства, но по преимуществу членов Ржонда, который в то время широко раскинул свои сети, и в туманной будущности представлялась ему возможность одолеть Русского колосса.
    Женщины, и в особенности духовенство, подогревали это революционное настроение отуманенной молодежи, а храмы молитвы и покаяния превратились в революционные очаги, где нагло распевались гимны далеко не смиренные, и в особенности часто слышался напев на слова «С дымом пожаров».
    Государь, ласково выслушав меня, одобрил мою распорядительность, и я, глубоко тронутый вниманием Его Величества, благодарил Царя за милости, которые тогда посыпались на меня [Я был произведен в генералы, взят в свиту и получил Владимира 3-й степени с мечами.].
    Возвратившись домой, я упрекал себя, что донес Царю о Брестском эпизоде: быть может, Государь мог подумать, что я моим рассказом хотел выставить себя, как спасителя крепости, так как повествование мое могло иметь вид самовосхваления, что очень печалило меня. Это томление рассеялось, когда я приехал в начале апреля в Царское Село, откланиваться Царю [Я имел трехмесячный отпуск, чтобы сопровождать в чужие края умиравшую жену мою.].
    Не найдя в дежурной комнате флигель-адъютанта, я отворил дверь в приемную, где обыкновенно Его Величество принимал представляющихся; но видя, что Государь был там и с кем-то разговаривал, я притворил ее. «Взойди», послышался голос Государя. Я исполнил приказание, и Его Величество, указывая на хорунгевки (знамена) и знаки, которые представлял Царю приехавший из Царства Польского свиты генерал-майор Костанда [Впоследствии начальник Московского военного округа.], сказал мне: «Ты тоже немало привез мне этих знамен, доказывающих бредни поляков», и, взяв меня за плечо, добавил: «Иди за мной; я хочу сообщить тебе кое-что, относящееся до твоих действий близ Бреста». Я пошел за Государем в следующую комнату (так называемую Турецкую) где он остановился и сказал:
    «Я вчера получил донесение от брата Константина из Варшавы, в котором он сообщает мне признание Рогинского, относительно замыслов мятежников на Брест. Все, что ты мне говорил, могло бы к стыду нашему случиться, и тогда эта рухавка крамольников могла бы принять другой, весьма нежелательный для нас, оборот. Я очень доволен, что тебе удалось разрушить эти наглые замыслы и схватить неутомимым твоим преследованием такого сорвиголову, как Рогинский, который немало вреда мог нам причинить».
    Отлегло, как говорится, у меня от души, в особенности, когда Царь обнял меня и милостиво спросил о здоровье моей жены [Скончавшейся три месяца спустя в Баден-Бадене.]
    Оканчивая это описание, считаю нелишним сказать несколько слов о приезде моем в Брест-Литовск и выходе из крепости на другой день с набранными там ротами что бы наказать собравшиеся в Бяле банды, которые там ликовали после резни в Кодне. Банды Рыльского, Ландваровского, Шанявского и Сонгина находились там под общим начальством энергичного Романа Рогинского.
    Приехав в Брест, я нашел, как выше упомянуто, к удивлению моему, крепость не вооруженною; почтовая дорога, пролегавшая через нее, не была отведена за крепость, и ворота запирались только после вечерней зари. Удивила меня масса служащих поляков, в многочисленном штате Комиссариатской Комиссии. Госпитальный персонал тоже был переполнен поляками, и большая часть из них, как потом выяснилось, явно высказывала свои симпатии к «Польской справе», и с этим горячим материалом не в силах был сладить добрый, престарелый комендант, генерал от артиллерии Штаден.
    Тотчас по приезде я строго приказал начальникам артиллерийского и инженерного ведомств, начать немедля, вооружение крепости, запирать ворота с наступлением сумерек и уничтожать все лазейки чрез бруствер у ворот, куда живущие в крепости для сообщения с форштатом беспрепятственно ходили всю ночь.

    Хотя мне не было предписано действовать в Царстве Польском; но казалось мне, что бывший командир славных Нижегородцев не должен был этим стесняться. На Кавказе мы били врага, где его настигали; теперь враг этот находился в сорока верстах от Бреста, в Бяле, куда стягивали разные «довудцы» своих косионеров, а посему следовало им не дать опомниться, разметать их. Не откладывая задуманного дела, я решил идти туда на другой день. «Можете ли вы дать мне несколько батальонов?» спросил я у коменданта. «Я могу вам отделить только 6 рот», отвечал Штаден, оставляя себе, для обороны крепости, только два батальона». «Есть у вас артиллерия?» спросил я. — «Она придет через неделю из стоянки ее, Картузы-Березы», добавил комендант. — «Имеете ли вы казаков?» — «Ни единого на коне, но в госпитале находится до 25 человек больных донцов».
    Ожидать неделю эту батарею, а еще более 5-й Донской полк Кирпичева, который форсированным маршем направлен был в Брест из Минска, я не мог, а посему откладывать мой набег на Бялу в долгий ящик счел невозможным.
    Я пошел в арсенал, где приказал выкатить два единорога давно забракованных и впрячь в дребезжащие лафеты фурштатских лошадей. Зарядных ящиков я не взял, но довольствовался только передковыми с полным комплектом зарядов, а в прислугу к этим орудиям назначил юношей фейерверкской Брест-Литовской школы. Потом я отправился в ту палату лазарета, где лежали донцы. «Кто из вас молодцов желает идти завтра в Польшу бить мятежников?» спросил я. Все до единого вскочили с кроватей и умоляли меня взять их.
    «Выберите из числа этих лихих сынов Дона человек 15, сказал я доктору, а генералу Штадену поручил дать им пики из арсенала и посадить на жандармских лошадей. Батальонному командиру Смоленского полка полковнику Винбергу я приказал касок солдатам не брать, а быть в фуражках или в кепи, которые тогда только что были утверждены, но еще не розданы. Чтобы не снимать фуражек пред начальством, большая часть солдат, на собственные деньги, заказали по рисункам эти уродливые головные уборы; некрасивые сами по себе, они превратились в руках евреев-шляпочников в какие-то карикатурные шапки.
    «На форму смотреть я не буду», добавил я полковнику, «но чтобы было у каждого солдата оружие в порядке с отточенным штыком, комплект патронов, сухарей на 5 дней, надежная обувь, и чтобы они были тепло одеты».
    В 11 часов ночи все эти распоряжения были окончены, и я дал приказ, чтобы с рассветом импровизированный мой отряд был выстроен на плацу у комендантского дома.
    На другой день с рассветом я сел на подведенного мне жандармского коня и направился к собранным солдатам; но велико было мое удивление, когда я увидал вместо тысячи человек, на которых я рассчитывал, полагая, что в Бресте комплектовали по усиленному мирному составу, едва половину этого числа. Оказалось, что крепость Брест-Литовск подчинялась Виленскому военному округу и имела роты по мирному составу [То есть в 90 человек, а за убылью и больными едва рота имела в строю 65 человек.].
    Войско мое было одето до крайности разнообразно, вследствие моего приказа, данного полковнику Винбергу, одеться потеплее, а посему некоторые были в шинелях, другие в полушубках. Шинели отличались ветхостью, а многие полушубки были изодраны. В особенности был уродлив головной убор: у большей части моего войска были кепи, но самой игривой формы. Евреи, фабриковавшие их по рисункам, дали полный простор своей фантазии, и некрасивые и непрактичные кепи, которые мы так долго носили, приняли какую-то карикатурную фигуру. Многие солдаты из бережливости надели на них клеенчатые чехлы, которые их еще более изуродовали.
    На левом фланге этого войска, которое можно было принять за повстанцев, идущих на рухавку, красовалось пятнадцать казаков, взятых из лазарета и сидевших гордо на старых разбитых жандармских лошадях; в руках они держали какие-то допотопные пики, найденные в арсенале. К удивлению моему, три казака, за отсутствием затерявшихся шинелей, захватили лазаретные халаты и напялили их на истасканные свои чекмени. Артиллерия моя в это время кружилась на плацу, и фурлейты, сидя, на передковом ящике, едва могли сдержать тучных лошадей, которые, ошеломленные необычным стуком от бренчавших всеми суставами забракованных деревянных лафетов, фыркали и метались на все стороны. Прапорщик Крутиков, командир моей грозной батареи, и юноши фейерверской школы суетились, чтобы усмирить пыл откормленных фурштатных лошадей.
    Видел я на Кавказе много фантастических форм и немало шероховатостей разного рода; но мы там на оболочку мало обращали внимания и поддерживали в войсках, нам вверенных, тот дух геройства, пред которым не было препятствий. Быть может, и моя команда в колпаках, с кавалерией в лазаретных халатах и на разбитых лошадях, с артиллерией, состоявшей из двух растреленных пушек, имеет, думал я, воинственный дух; но велико было мое изумление, когда на мой привет солдаты едва отвечали. Все стояли, потупив глаза, и на всех лицах было изображено какое-то уныние.
    «Государь Император шлет вам свой милостивый привет», громко крикнул я. «Рады стараться», отвечали солдаты, но при этом звучала та же грустная нота.
    Я недоумевал, не зная, что мне делать; неужели могу я с этим деморализованным войском идти в Польшу и иметь (что действительно случилось в эту же ночь) дело с бандами, упоенными успехом?
    «Братцы, без строя подойдите ко мне», скомандовал я. Меня окружили смоленцы и ревельцы, и я громко сказал: «Прошли времена гладить поляков по головке; братьев наших режут, везде измена, и я разрешаю и приказываю вам действовать оружием, Царем вам данным, чтобы отомстить за пролитую кровь в Кодне и других местах, где так много пало наших от их предательства. Понимаете ли вы, что я вам говорю?» Солдаты устремили на меня удивленные взоры, так что сказанное мною пришлось им повторить, и в это время я увидел бравого солдата Смоленского полка, который проталкивался, чтобы стать ближе ко мне. Он, обратившись к своим товарищам, гаркнул:
    «Братцы, явился, наконец, начальник, который разрешает нам действовать оружием нашим; а мы полагали, что навсегда суждено нам подставлять рожи под плевок польский. Ей, братцы, крикнем мы ура великому Царю нашему, приславшему нам своего Георгиевского кавалера».
    Эта нехитрая речь имела отголосок в сердцах солдат, бывших так часто свидетелями дерзких демонстраций поляков, даже в виду властей, получавших приказы из Варшавы пассивно относиться к этим безобразиям и не принимавших надлежащих строгих мер для их прекращения, а посему нередко случалось, что на солдат плевали, бросали камни и грязь, из окон обливали помоями (дерзость доходила даже до того, что были случаи, когда паненки били часовых по лицу зонтиками!).
    Все это теперь представляется каким-то бредом или баснею, а не действительностью; но кто пережил те тяжелые времена, тот не забудет их, спрашивая себя: как могли издаваться, под влиянием разных польских патриотов, приказания, клонящиеся не к умиротворению края, а к враждебному настроению населения и, наконец, к открытому мятежу. Войско наше было сбито с толку, проявление этого неопределенного положения высказалось в ответе мне солдат на плацу Брест-Литовской крепости.
    После речи солдаты, смоленцы, ревельцы и казаки, подхватили громкое ура; кепи и фуражки полетели вверх, и многие солдаты обнимались с радости. — «Ведите, ведите нас, ваше сиятельство, в Польшу! Умрем, но отплатим за Коден», говорили бравые солдаты.
    Эта перемена декорации порадовала меня и подтвердила мое убеждение, что солдат русский везде тот же беззаветный удалец, на горах ли он Кавказа, в песках ли азиатских, или в болотах февральской распутицы близ Бреста; везде он тот же, храбрый и терпеливый труженик. Но чтобы побудить его исполнить подвиг, иногда превышающий даже его силы, нужно его расшевелить, нужно сказать ему слово, которое заставило бы биться его доброе сердце, и это слово было сказано солдатом, который понял, что щемило ретивое у его товарищей.
    Роты построились. Принесли аналой и, после напутственного молебна, я вызвал песенников, и мы перешли подъемный мост крепости. Солдаты шли молодцами, и когда на половине пути один из мостов оказался разрушенным, то они смело, не смотря на холод, прошли речку в брод и к вечеру, пройдя за 40 верст, подошли к местечку Бяле.
    Около полуночи, при лунном свете, начались назойливые атаки банд, коих численность превышала в пять раз мой отряд. Всю ночь отбивались мы, и расстроенные орудия, коими очень умело управлял прапорщик Крутиков, оказали нам немалую услугу удачно выпущенными картечными выстрелами.
    Не буду я отмечать всех моих последующих военных действий во время пребывания моего начальником войск в Бресте и окружностях; не буду также говорить о жаркой схватке моего отряда близ Королевского Моста у Беловежской Пущи, где инсургенты желали засесть, как это было в 1831 году, и откуда едва дивизия могла их вытеснить. Целью Рогинского были обмундирование косионеров и отбитые у Королевского Моста фуры, в которых, кроме найденных 11 ценных призовых ваз Яновского конного завода (которые представлены мной Государю) мы нашли до полуторы тысячи одноформенных блуз и столько же конфедераток. Скажу только, что в течение 2,1/2 месяцев я очистил от мятежников всю южную часть Гродненской губернии, причем большая часть довудцев была перебита, шайки разметаны или взяты в плен, а главный начальник их Рогинский захвачен в Пинских болотах.
    Все это время я преследовал банды, как говорится, по пятам и брал войска, где находил их, оставляя те, которые выбивались из сил.
    Это преследование, начавшееся в Седлецкой губернии, в местечке Бяле, окончилось близ Мозыря, т.-е. я прошел с разными отрядами более 550 верст как значится в следующем приказе по войскам Виленского округа от 27-го Февраля 1863 года, за № 71:
    «Свиты Его Величества генерал-майор граф Ностиц, по расстроенному здоровью, согласно его просьбе, увольняется от командования отрядом. Пользуюсь сим случаем, чтобы выразить мою полную и глубочайшую благодарность генералу графу Ностицу за все действия его и распоряжения во время командования отрядом. Поражение мятежников отрядом графа Ностица при г. Бяле, м. Янове, Немирове, у Королева-Моста, у мызы Речицы и у с. Борок, настойчивое и неутомимое преследование партий мятежников до совершенного истребления их и рассеяния, энергические меры, принятые для водворения спокойствия в крае, свидетельствуют об отличных военных способностях генерала графа Ностица». Подписал: генерал-адъютант Назимов.
    Истощение людей в пехоте и лошадей в 5-м Донском полку Кирпичева было чрезмерное; но солдаты рвались вперед, хотя многие из них едва на ногах держались, и тут опять высказалась доблесть Русских солдат, коих мужество, стойкость, выносливость заслуживают полную похвалу, и начальнику остается только гордиться, что имеет под своей командой таких молодцов. Для примера этой беззаветной выносливости, упомяну на выдержку об одном форсированном марше от Кобрина до Пинска. Нужно было торопиться, чтобы оградить город от грабежа банд, которых вел туда разбитый у Беловежской Пущи Рогинский; не прошло и десяти дней, он опять сформировал банду, вооружив ее частью ружьями Пружанской инвалидной роты, которую он захватил врасплох и ограбил тамошнее казначейство.
    По невылазной грязи на гатях (а их оказалось немало по пути) солдаты, имея ранцы сложенные на обывательских подводах, молодцами шли вперед, не обращая внимания ни па эти препятствия, ни на дождь, который не переставал лить, и бравые молодцы двух моих батальонов, Смоленского графа Кутузова полка и Ревельского, шли всю ночь припеваючи, и в 18 часов, с короткими привалами, прошли около 90 верст. Пинск был спасен от грабежа, и банды, желая спастись, бросились на Волынь, пробираясь туда Пинскими болотами, по это им не удалось; остатки разбитых банд, с их довудцами и Рогинским, были схвачены. Сей последний был мне представлен поручиком Генерального Штаба Шлейснером (ныне генерал в отставке, занимающий должность библиотекаря в Военной Академии).
    Во внимание чистосердечного раскаяния Рогинского и сделанных им показаний, желая спасти жизнь этого двадцатилетнего энергичного юноши, я препроводил его в Варшаву и ходатайствовал у Великого Князя наместника о даровании ему жизни. Его высочество уважил мою просьбу, и Рогинский был сослан на вечную каторгу в Сибирь. Хорошее поведение ссыльного и не нахождение его в «рухавке», учиненной ссыльными поляками у Байкальского озера, обратили на него внимание начальства; участь его была смягчена, а милостивые высочайшие манифесты, сократившие срок его заточения, дали ему возможность, после 33-летняго пребывания в Сибири, получить разрешение возвратиться на родину.
    Граф И. Ностиц.
    Село Паньковка, Екатеринославской губернии.
    /Ностиц И.  Из воспоминаний о польском восстании 1863 года. // Русский архив. Кн. II. № 8. Москва. 1900. С. 559-571./

                                                                               № 31.
                              Рапорт Свиты Его Величества генерал-майора графа Ностица
                       Командующему войсками о поражении мятежников у Королева-Моста.
                                                      31 января 1863 года за № 17.
                                                  (Ар. М. М. № 87/15 отд. I, л. 81-84.)
    В дополнение рапорта моего от 25 января за № 8, честь имею донести Вашему Высокопревосходительству о действиях отряда, над которым принял я начальство, состоящего из 5 рот Псковского пехотного полка, 3 рот Ревельского пех. полка, 4-х орудий нарезной № 5 батареи 3 артиллерийской бриг. и 85 казаков 5-ой сотни № 24 Донского казачьего полка.
    Шайка Рогинского, перешедшая Буг после нанесенного ей поражения войсками вверенного мне отряда 23 числа при переправе в Немирове, была 24 в Высоколитовске и намеревалась обратиться к Каменцу, но узнав, что я выслал из Брест-Литовска батальон при 2-х орудиях 25-го числа, поспешила отступить.
    К тому же известие, полученное ими, что в Семятичах шайки Рыльскаго, Замечка и Левандовского атакованы нашими войсками, вынудило их скорее идти на помощь. 26 я выступил с другим батальоном из Бреста и был вечером того же дня в Высоколитовске, где провел ночь. Первый батальон находился в 12 верстах впереди в Клюковичах.
    27 числа двинулся я из Высокого к деревне Клюковичи, где соединился с передовыми войсками. Шайка Рогинского опоздала в Семятичи и не принесла никакой пользы разбитым мятежникам, поспешно отступила оттуда и хотела опять направиться на Высокое, но, видя прямой путь прегражденным, быстро поворотила в сторону, близ деревни Верполе. Несмотря на утомление войск, я тотчас отрядил подполковника Янишевского с 3 ротами, одним орудием и всеми казаками в погоню за мятежниками. Шайки гнал он до Зубачей, взяв несколько пленных и повозку со съестными припасами и водкою. В Зубачах имели ночлег отряженные роты, а остальные войска — со мною в Верполе.
    28 числа выступил я из Верполя, дав приказание подполковнику Янишевскому энергически преследовать неприятеля, но во время ночи, пользуясь подводами и многочисленными лошадьми, мятежники значительно ушли вперед по направлению к Долбизне. Подполковник Янишевский, с которым я соединился только вечером того дня в Бушмицах, потому что с остальными войсками направился я на Лунны и Волковичи с целью не допустить мятежников к Каменцу, буде они туда пойдут, донес мне, как значится в рапорте его, копию которого при сем представляю, что, когда он теснил неприятеля и дошел до деревни Долбизны, имения помещика Викентия Снежко, выстрелы из винокуренного завода убили и ранили одного рядового. Две роты Ревельского полка с ожесточением бросились на строения, и в числе убитых 5 человек оказался помещик. От гранаты, пущенной в стодолы, они загорелись, а равно часть винокуренного завода. За то, что подполковник Янишевский не остановил грабежа, я отнял у него командование батальоном, который вверил возвратившемуся из плена Низовского пехотного полка майору Тарасову. Все взятые вещи, по приезде моем, приказал немедленно представить и передал, для возвращения их, приставу 5 стана Брестского уезда капитану Белозерскому, а всех виновных строжайше наказал.
    29 числа я выступил со всем отрядом из Бушмиц и прибыл в Бобинки, где ночевал, разослав по разным направлениям казаков, а равно часть пехоты.
    Тут узнал я, что мятежники вошли в Пущу чрез Бобинку и Старину, где взяли проводника, но изнуренные безостановочным преследованием отошли недалеко, сделали привал в урочище Передел, что по дороге из Столповиска в Гайновку. Там, вследствие ссоры, происшедшей между Рогинским и Шенявским (помещиком Бельского уезда), разделились на две партии, — одна малочисленная пошла в Орешково и вышла из Пущи по направлению к местечку Орля, другая, самая значительная и имевшая более стрелков, под предводительством Рогинского, пошла на юг, к урочищу Белое, и расположилась там на ночлег.
    Я распорядился на другой день (т. е. 30-го), чтобы двумя колоннами схватить их в Белой, но при выступлении моем, в 5 час. утра, из Бобинки я узнал от стрелков, что бивуак мятежников снят и они отправились к Королеву-Мосту, где должны были сделать привал, и, как потом узнал от пленных, они хотели взять у Королево-Мостовской лесной стражи все ружья и в тот же день дойти до Беловежа и во всем действовать в этой местности по примеру 1831 года, т. е. укрепиться и сформироваться там окончательно. Мост через реку Лесну после перехода их на большую дорогу, идущую в Беловеж, намеревались разрушить, чтобы тем, на несколько дней, остановить мое упорное преследование.
    Дойдя до Столповиска со всем отрядом, я изменил первоначальный свой план действий и решился действовать со всею возможною быстротою на Королев-Мост, для чего отделил три роты, под командою подполковника Вимберга, в обход на Бялу, сам же пошел на Осинники, Рожковку и Плесище к мосту, т. е. по дороге, которая огибает болота и топи речек Лесны и Бялы и где движение артиллерии и тяжестям отряда было возможно. За версту впереди моего отряда послал я ускоренным шагом роту и всех казаков. Снег и вьюга очень способствовали скрытному движению, и мятежники были застигнуты врасплох и разбиты на голову. Более 3 верст войска, утомленные уже переходами, бежали, чтобы поспеть во время.
    Как имел честь донести Вашему Высокопревосходительству, телеграммою от 30 числа, — знамя, весь обоз, лошади, оружие, переписка достались нам, и урон мятежников значителен. Во время суматохи и бегства мятежников огонь, находившийся под котлом, где они варили себе обед, охватил стодолу, в которой находилось до 30 лошадей, в том числе пять жеребцов, взятых в Янове, и 3 фурманки с мундирами, шитыми в Бялой и Янове, и которые они не успели еще раздать (на одной повозке был большой бочонок с порохом). До 15 уланов отдыхали тоже в стодоле, и во время атаки до 12 человек бросились туда с целью взять лошадей. Подступившие войска кричали им сдаться, но в ответ получали выстрелы.
    Подполковник Вимберг отвел войска, ожидая, что двери, ими запертые, отворятся, и они сдадутся, потому что огонь начал распространяться все более и более. В это время послышался сильный взрыв бочонка с порохом, и мятежники погибли. Четырех человек успели спасти наши солдаты из пламени. Преследование мятежников началось деятельно, и схвачено еще 4 чел., но пресеченная местность и речка Лесна, в которую они бросились, стараясь пробраться в чащу, где 5 чел. утонуло, не дозволила поймать более. С нашей стороны ранен один рядовой, контужено и с ушибами 12, в том числе подполковник Вимберг.
    Я остановил преследование, имея целью, не взирая на сделанный уже переход в 30 верст по грязи и болоту, пройти еще 16 верст до Беловежа, где могла прибыть партия, отделившаяся от Рогинского и направившаяся под командою Шенявского в Орлю.
    Оставив роту и казаков в Королевом-Мосту, я приказал им ночевать в Ямне и охранять переправу, а со всем отрядом двинулся к Беловежу, куда прибыл в 7 час. вечера.
    Кроме доставшихся нам 12 ценных призовых ваз и 3 ящиков с инструментами, захваченных мятежниками в Янове, находятся между лошадьми, отбитыми у них, 4 кровных жеребца Яновского завода.
    Крестьянами и лесною стражею Беловежской пущи я очень доволен, — они ловят беглецов и раненых.
    Долгом считаю упомянуть о подполковнике Вимберге (Псковского полка), который быстрым движением обходной колонны содействовал успеху вчерашнего поражения шайки. Кроме того буду иметь честь обратить милостивое внимание Вашего Высокопревосходительства на тех ротных командиров и офицеров, кои отличились при Бяле, — 19 числа при Янове и при Немировской переправе 23 числа и вчера у Королева-Моста.
    Исключая 4 и 11 рот Ревельского полка и некоторых казаков, участвовавших в грабеже мызы Долбизны, я не знаю, как нахвалиться войсками, кои в течение 5 дней сделали до 200 верст. Ночи проводили на бивуаках и часто, кроме сухарей, не имели другой пищи. Преданностью своею Царю и всегдашнею готовностью идти вперед, не отдыхая даже по ночам, доказывают, что они истинные солдаты храброй русской армии.
    Свиты Его Величества
    Генерал-Майор граф Ностиц.
    [С. 54-57.]
                                                                             № 40
                          Копия с представления Минского гражданского губернатора
                                        г. Виленскому военному губернатору
                    и генерал-губернатору Гродненскому, Ковенскому и Минскому
                                                от 13 февраля 1863 г. за № 277
                            со сведеніями о мятежниках, ограбивших почту.
                                                           (Ар. М. М. № 21/19, л. 1.)
    В дополнение к телеграфическим депешам от 10 и 12 февраля, имею честь донести Вашему Высокопревосходительству, основываясь на полученных мною ныне подробнейших сведениях, что шайка мятежников, разграбившая 9-го февраля следовавшие из Пинска пароконную эстафету и почту, накануне того дня в числе около 50-ти человек, вооруженных одноствольными ружьями, револьверами, ножами и саблями, повстречали в имении Невеле пятисотского Бересневича, повесили его на дереве, потом, сняв и посадив на льду полумертвым, дали в него четыре выстрела; по отбытии оттуда нагнали их еще несколько человек инсургентов вооруженных и, соединясь, отправились вместе, а 9-го февраля, зайдя в имение Стаховичи к помещику Рачинскому и потребовав продовольствия, взяли с собою насильно сына его Рачинскаго Эдуарда и двух служителей, а потом, остановив пароконную эстафету, убив при этом случае, ранив в шею, смотрителя Кельберга, сопровождавшего эстафету, скрылись в корчму, где по прочтении все пакеты сожгли; после того, дождавшись почты, разграбили таковую, ранив ямщика в руку; при чем забраны высланные из Пинского уездного казначейства 41 т. руб. и пять штук серий, всего же на сумму 55460 руб. 58 коп. Состоящий на почтовой дороге подъемный мост сожгли. Отпустив затем взятых ими людей, отправились в местечко Погост-Загородский, где забрав пару лошадей и узнав о преследовании их, направились поспешно в Мозырский уезд.
    По распоряжению отрядного начальника графа Ностица, инсургентов преследует отправленная из Кобрина на подводах команда, состоящая из 3-хъ рот Ревельского пехотного полка и одной сотни казаков. Но, независимо, сего я, по эстафете, сообщил командиру 4-го резервного батальона Витебского пехотного полка, прибывшего на днях в г. Мозырь, немедленно, по соглашению с земским исправником, принять распорядительные меры к пресечению дальнейшего следования злоумышленников, а на место разграбления около Пинска эстафеты и почты командирован мною адъютант губернского жандармского штаб-офицера, капитан Погенполь с 50 казаками, расположенной в г. Слуцке, сотне Донского № 33 полка для принятия мер к свободному и благополучному следованию почт, эстафет и проезжающих.
    Подписал Полковник Павлов.
    [С. 66-67.]
                                                                            № 41.
                               Рапорт генерал-майора графа Ностица командующему войсками
                       о поражении мятежников при селении Борки.
                                                      17 февраля 1863 года № 62.
                                                 (Ар. М. М. № 87/15 отд. I, л. 109-112)
    После отправленного мною рапорта от 10 февраля за № 49, я двинулся из Кобрина к Пинску форсированным маршем. На другой день (11) войска [2 роты Псковского полка, 2 сотни каз. № 5 полка и одно орудие № 4 легк. кон. батареи под командою командира каз. № 5 полка полковника Кирпичева.], сделав в 30 часов более 110 верст, были в одном переходе от Пинска в м. Дубой, откуда я имел честь телеграфировать Вашему Высокопревосходительству, что быстрое движение Рогинского от Одрыжина на Морочну, Нобель и Хойну с целью броситься на Пинск, где намеревался он повторить Пружанский грабеж, не имело успеха. Посланные из Кобрина на 7 и 8 число 3 роты под командою майора Гриневецкого и сотня были уже в Янове, а Рогинский с бандою, которая здесь увеличилась до 160 чел., поспешно перешел м. Дубой, где взял лошадей на станции и у помещика Кержнизкого, и, лесом, двинулся на Логишек, предав пламени мост, что на Огинском канале, причем ограбил денежную почту, захватив до 5 тыс. руб. сер.
    Майор Гриневецкий, по приходе в Дубой, отрядил одну роту по пути в Логишен, но, опасаясь, чтобы шайка не пробралась в Пинск, вскоре остановил ее и прибыл в город (10 числа), откуда отрядил роту в Стахов.
    По прибытии сюда 11-го я, немедленно, выслал одну колонну (штабс-капитана Евдокимова — рота Ревельского полка и 70 казаков) в Погост и Лунин с приказом гнать мятежников по пятам; вторую колонну (есаула Евстратова — рота Рев. полка и сотня каз.) на Логишен и далее по почтовой дороге, ведущей в Минск; третью колонну (подполковник Вимбер — 100 менее утомленных людей 2-х рот Псковского полка и 50 выбранных доброконных казаков 5 полка) вдоль Огинского канала на Телеханы и далее вдоль р. Шары к Кривошину; четвертую колонну (капитан Нефедов — рота Рев. полка и 25 казаков), послал накануне в Стахов, послан был приказ не допустить шайке переправиться через Припять в окрестностях Кожан—Городка; роте, посланной в Нобель, предписал немедленно возвратиться.
    9 февраля следы шайки были потеряны, но 11 донесено мне, что накануне она показалась в Лунной, в им. кн. Друцкого-Любецкаго, куда прибыла через Доброславку и Погост. Взяв лошадей князя, мятежники сперва бросились к Кожан-Городку, но скоро воротились, сожгли мост и ускоренно двинулись на Бостынь.
    Колонна Евдокимова была тогда в расстоянии 10 верст, но приказ Рогинского крестьянам Лунной не давать нам подвод под опасением смерти задержал на некоторое время движение роты. Нужно было наказаниями и угрозами заставить мужиков исполнить приказание. Это был первый случай неповиновения крестьян, коими я везде был доволен. Мятежники из Бостыня двинулись на Велюши и Новоселку, откуда поворотили на Малковичи и, пробираясь поспешно лесами и болотами чрез, Зарубье и Радзаловичи, прибыли в Борки, где колонна штабс-капитана Евдокимова настигла их ночью 14 числа. Инсургенты баррикадировались и начали отстреливаться, но дружное «ура» и штыки заставили их бежать, оставив раненых убитых, весь обоз и лошадей, о чем имел честь докладывать депешею за № 62.
    Взято в плен 24 чел., в том числе артиллерийский офицер Павлович и учитель здешней гимназии Остромецкий, остальные люди частью из Польши частью здесь приставшие к банде. Взяты бумаги и переписка в том числе поименный список лиц, набранных здесь, который при сем представляю. Крестьяне, ободрившись, ловят бегущих; доставлено 7, известно уже, что ведут 9 или 12.
    На рассвете разбитые мятежники понесли поражение от обходных колонн подполковника Вимберга и есаула Евстратова; брали в плен и кололи несдающихся. Точных сведений еще не имею. Колонну Евстратова немедленно направил я чрез Малковичи на Кривоволю и отсюда двинул всех остающихся казаков (до 40 чел.) чрез Кожан-Городок на Давыд-Городок гнать и брать убегающих, коих надеюсь всех переловить. Рогинский действовал везде удалым партизаном, и его быстрые и неожиданные появления в местностях, отдаленных одна от другой, немало давали мне хлопот. Во всех проходимых им деревнях он собирал крестьян, уговаривая их поступить в ряды защитников «ойчизны», и приказывал им не отбывать более барщины и не платить оброка, говоря, что вся земля неотъемлемая, собственность. Крестьяне выслушивали эти речи, но ни один, исключая некоторых дворовых, не пристал к шайке.
    Сколько до сих пор известно, присоединились к Рогинскому: сын помещика Рогинскаго, бывший письмоводитель исправника Юрашевич, учитель гимназии Остромецкий с учеником Круменовским, экономы: Богурский, Волович и некоторые другие (можно считать от 35 до 45).
    Тревожное настроение умов города и уезда, не предвещавшее ничего доброго, умиротворилось сделанными арестами личностей, имевших тайное и неблагомыслящее влияние на молодежь. Видя, что с ними не шутят и что старые грешки ставятся в строчку, они все успокоились. Арестованы: секретарь предводителя дворянства Третяк, чиновник земского суда Щепило, член уездного суда Мороз с братом и Гиневич, — под строгим присмотром находятся: Деренговский — отставной офицер, Кульфан — сын аптекаря, студент Калаур.
    Исправнику Флигелю, чересчур вяло исполняющему свои обязанности и заболевшему, кажется, от страха, я приказал подать в отставку.
    Личность очень подозрительная — здешний почтмейстер, пославший 9-го числа в Минск денежную почту, зная, что шайка у города. У него найден портрет Мирославского. Когда прибудет из Минска новый почтмейстер, о чем уже писал Его Превосходительству г. гражданскому Губернатору, я удалю этого.
    Городничего пор. Волчанинова, хотя в сообщничестве с пылкими головами города подозревать не могу, но, сколько я мог заметить, его всегдашний ответ «не могу знать» убеждает меня, что он не полицейский чиновник.
    Из числа земской полиции были мне полезны: старший земский заседатель Пренцов, исправляющий теперь должность исправника пристав 3 стана Сободовский и 1-го Воробьев, и заседатель Ярошевич, из полиции: пристава — Рольцевич и Вередкович.
    В особенности содействовал мне протоиерей Благовещенского собора Василий Грудницкий.
    Предписание г. начальника штаба, от 13 числа за № 367 (по телеграфу), о высылке к генерал-лейтенанту Манюкину сотни казаков было (хоть с трудом) немедленно исполнено. Как доносил, депешею за № 62, казаки были в Бельске 19 сего месяца.
    Получено также уведомление от Его Превосходительства генерал-майора Цемермана за № 761 о Высочайшем соизволении представить к награде отличившихся. Вскоре исполню сей священный для меня долг по доставлении списков; осмеливаюсь просить Ваше Высокопревосходительство исходатайствовать теперь повышение в чинах, как батальонным командирам, так и ротным и некоторым артиллеристам, наиболее отличившимся, равно заслужили молодцы-солдаты по 3 или 5 крестов на роту (из всех рот более отличились 12, сотня и прислуга 2-х сформированных орудий из дивизионной артиллерийской школы).
    Испрашиваю слѣдующіе чины:
    Псковского полка, достойному подполковнику Вимбергу.
    Низовского полка майору Тарасову (был в плену, я ему вверил батальон).
    Псковскаго полка старшему капитану дивизии Трубникову.
    Штабс-капитану Харламову
    Штабс-капитану Квятковскому
         «            »         Рутковскому.
         «            »         Каратаеву.
    Поручику Панкееву.
    Поручику Болотову.
    Ревельского полка шт.-капит. Евдокимову.
          «                »       шт.-капит. фонъ-Витте.
          «                »       шт.-капит. Любимову.
          «                »       подпоручику Длотовскому.
          «                »      подпоручику Носенко.
          «                »      прапорщику Длотовскому.
    Брест-Литовск. креп. арт. капитану Енакиеву (исполнял должность адъютанта).
    Находящимся в дивизионной артиллерийской школе в Брест-Литовске прапорщикам Крутикову и Звягину.
    Нарезн. № 3 легк. бат. прапорщику Иванову — орден Станислава.
    Казачьего № 24 пол. есаулу Калинину (ранен).
    Находившемуся в Бяле и участвовавшему в деле Немирова Костромского полка поручику Гринцевичу.
    Ревельского пех. пол. бывшему за отрядного адъютанта прапорщику Сосскому.
    Псковского пол. шт.-капит. Исаеву орд. Станислава.
    Ревельскаго пол. шт.-капит. Григорьеву орд. Станислава.
    О чем Вашему Высокопревосходительству донести честь имею.
    Свиты Его Величества
    Генерал-Майор граф Ностиц.
    [С. 67-70.]
                                                                            № 44.
                              Рапорт командующему войсками Виленского Военного Округа
                                генерал-майора графа Ностица от 25 февраля 1863 г. за № 75
                              о перестрелке у Радостоского леса и забрании в плен Рогинского.
                                                              (А. М. М. 91/19, л. 3 об,).
    В дополнение рапорта моего, от 17 февраля за № 62, имею честь донести Вашему Высокопревосходительству, что 19-го числа возвратились в Пинск колонны подполковника Вимберга и есаула Евстратова (капитан Албуннов, находящийся в колонне Евстратова, получил от меня другое направление) с пленными и добычею, в том числе ружья (Пружанских до 30), до 90 пудов пороха, бумаги и карты Рогинского. Посланные два отряда казаков под начальством подпоручика Шлейзнера и сотника Антонова, а другой с сотенным командиром Бабкиным, разыскивали следы бегущих мятежников, разбитых в Борках — в окрестностях Давыд-Городка; а капитан Альбертов, с ротою и двадцатью казаками, двинулся из Круговицы на Чучевицы, Кривоволь и Ляхов, где по соединении с казаками, перешедшими Припять по едва державшему льду у Стахова, должен был вступить в Мозырский уезд на Ленино и Жидковичи, куда скрылись мятежники. Захваченны колоннами 5 повозок, 18 лошадей, 32 ружья, сабли и прочие военных припасы и, кроме того 10 человек банды Рогинского с оружием в руках но сам начальник скрылся.
    19-го числа крестьяне села Турова задержали двух лиц, возбудивших их подозрение щедрою платою фурманщикам. Это был Рогинский с секретарем Юрашкевичем. Начальник банды предлагал мужикам все деньги, находящиеся у него до 5000, рублей серебром, но они отвергли это, говоря, «мы одному Царю служим, Царю нашему Освободителю и присяги не изменим», — этот ответ был дан 19-го февраля в день столь достопамятный для всех русских. Рогинскому связали руки, а через несколько часов прибыли солдаты, коим были переданы мятежники и 4542 рубля, которые имел Рогинский при себе. При допросе он показал, что остальные деньги до 9000 рублей частью розданы банде, подводчикам, истрачены на покупку пороха, а остальная часть находится у кассира его Воловича, который еще не пойман.
    Рогинский доставлен был ко мне 22-го числа, и все показания его весьма интересны, о чем буду иметь честь донести Вашему Высокопревосходительству.
    Поимка этого отчаянного партизана-мятежника важна, потому что он один поддерживал бодрость в шайке. Несколько раз разбитый, он, в скором времени, опять формировал остатки скопища и с новою энергиею начинал свои возмутительные странствования и разбои.
    Сегодня прибыли ко мне посланные казаки и рота капитана Альбертова, завтра ожидаю старшину и сотского из Турова, коим дам денежное награждение из числа отбитого. Покорнейше прошу Ваше Высокопревосходительство обратить Ваше внимание на крестьян села Турова и деревни Ленно, кои на призыв капитана Альбертовна, тотчас, вышли поголовно для содействия солдатам в поисках по лесам и болотам. Равно отличились своею распорядительностью некоторые лица земской полиции Мозырского уезда, о которых буду иметь честь донести Вашему Высокопревосходительству. Всепокорнейше прошу представить капитана Альбертова (Ревельского пехотного полка) к ордену св. Владимира 4-й степени без мечей. Точное исполнение моих предписаний и энергия, с которой он преследовал бегущих, стоят поощрения. Равно ходатайствую для его роты 6 или 7 медалей за усердие, сожалею, что к кресту их представить не могу; раненых и убитых не было. Прикомандированному ко мне, окончившему курс в Николаевской Академии Генерального Штаба, подпоручику Псковского пехотного полка Шлейзнеру ходатайствую следующий чин, равно сотнику № 5 казачьего полка Антонову.
    У меня теперь пленных, кроме чиновников и здешних жителей, о чем уже имел честь докладывать Вашему Высокопревосходительству, и двух задержанных в Жидковицах студентов Киевского университета, лиц весьма подозрительных, — находятся 56 человек, кои уже частью отправлены в Брест, а других скоро пошлю туда же.
    Из прибывшего в город Кобрин 3-го стрелкового батальона я направил, 18-го числа, одну роту в местечко Селец, другую — в местечко Дывин, для обеспечения южной части Кобринского уезда. В ночь с 19-го на 20-е февраля помещик Ковельского уезда Ковалевский, лично, сообщил командиру Ревельского полка, что незначительная партия (вероятно из числа разбитых 14-го в Борках) была у него на Мызе-Занивье и пошла на Антополь. Полковник барон фон-Бринкен немедленно направил туда роту капитана фон-Витте из Илоска, а сам с ротою и 1/2 сотнею пошел на Городец, чтобы перерезать им путь. Отправленным мною двум ротам Псковского полка в город Кобрин, под командою подполковника Вимберга, приказано было поддержать это движение. По приказанию командира Ревельского полка капитан 3-ей роты 3-го стрелкового батальона Пищелуков двинулся из местечка Дывин в село Повитье. Мятежники бросили 3 подводы с 8 лошадьми и 3-мя кучерами и ушли в Повитские леса. Полковник барон фон-Бринкен преследовал их по пятам к лесу Радостовскому, (оттуда начали инсургенты отстреливаться, причем ранен казак и рядовой стрелкового батальона. У мятежников убито два, несколько ранено как видно было по следам), из коих один взят в плен, при чем отбиты обоз с лошадьми, бочонок пороху, ружье и съестные припасы. Густота леса не дозволяло дальнейшее преследование, но я предписал гнать их, для чего тотчас полковником Бароном фон-Бринкеном назначена была рота Стрелкового батальона с 20-ю казаками под командою поручика Гротенфельда и послана в погоню. Дальнейших сведений еще не имею.
    Свиты Его Величества,
    Генерал-Майор граф Ностиц.
            № 75.
    25 февраля 1863 года
           г. Пинск.
    Сегодня прибыл сюда резервный батальон. При отъезде моем вверяю полковнику Назимову наблюдать за уездом, оставив ему (кроме его батальона) 2 роты Ревельского полка, 2 сотни и орудия.
    Я упустил сообщить Вашему Высокопревосходительству (впрочем не знал, что это была за личность) о смерти мучительной (вследствие раны полученной в бедро и 2-х дней проведенных в Беловежских болотах) главнаго виновника Каденской резни 11-го января, Грубецкаго.
    Брат его теперь схвачен с сыном помещика здешнего уезда Рогинским.
    [С. 73-75.]
                                                                         № 70.
                                            Записка генерал-майора графа Ностица
                                                 на имя командующего войсками
                                       о действиях вверенных ему частей войск
                                            при преследовании шайки Рогинского.
                                                 (без числа) марта 1863 г. (без №).
                                                      (А. М. М. отд. I. № 93/85. л. 31).
    Из числа 18 рот Ревельского и Псковского полков, бывших под моим начальством от 19 февраля по 1 марта, некоторые роты, а именно: 2 стрелк. и 7 и 3-линейн., частью б линейн. Псковского пех. пол. и 1 стрелк. Ревельского пех. пол. находились постоянно в составе моего отряда. Приблизительно могу считать, что для преследования партии и для окончательного истребления их пройдено в течении этого времени до 950 верст — по дорогам, большею частью проселочным, а в Пинском и Мозырском уездах по тропинкам, пролегающим чрез леса и болотистые местности.
    Форсированные марши по дорогам почтовым или шоссейным в 40 и более верст (как напр. из Бреста в Бялу — 2 раза и из Бреста до Высоколитовска и движении от Беловежа до Кобрина в 2 дня) не считались никакими войсками, коими я имел счастье командовать, за трудности, но не могу не упомянуть о двух переходах, во время которых войско превзошло мои ожидания.
    Из Бобинок, и Беловежской пущи, преследуя скопища Рогинского, Рыльского и Сонгина, для избегания болотистой местности около р. Лесной, где движение артиллерии было бы невозможно, я, по указанию лесной стражи пущи, бывшей мне весьма полезной отличным знанием местности, сделал значительный обход (до 35 верст) и поспешил усиленным маршем, двумя колоннами, к Королеву-Мосту. Полковник Винберг направлен был налегке с 3 ротами и 25 казаками прямым путем на переправу р. Белой, где мятежники испортили мост, а я сам с остальными войсками, для избегания болотистой местности у реки Лесной, где движение с артиллериею и тяжестями было невозможно, — должен был сделать обход на Осинки, Рожновку и Плещице, т. е. пройти безостановочно по худой и грязной дороге до 35 верст. Метель и вьюга, способствовавшие этому скрытному движению, дали мне возможность настичь шайку врасплох, но очень затрудняли движение. Несмотря на то, в час пополудни, мы были у Королева-Моста, пройдя последние 4 версты беглым шагом. После поражения скопища, не смотря на утомление войск, я считал нужным занять в тот же день Беловеж, куда могла пробраться значительная партия Шинявского, отделившаяся накануне от Рогинского, в Беловежской пуще. На вопрос мой: братцы! Я думаю измучились вы, не имея отдыха от Бреста и делая ежедневно переходы до 45 верст? Есть ли еще у вас силы дойти до Беловежа? Громкое «ура» было ответом. «Пойдем» куда прикажете. Не жалели мы себя для службы Царской и не время думать теперь об изодранных сапогах и опухших ногах». Оставив 2 роты и казаков у Королева-Моста, мы двинулись вглубь леса; прошли еще 17 верст и еще до сумерек были в Беловеже. Во время этого движения снег, шедший весь день, перешел в проливной дождь. Не пришлось нам отдыхать и в Беловеже! Узнав о быстром движении Рогинского на Шерешев и Пружаны, я отправил туда часть отряда, который после трехдневного преследования партии Рыльского и Сонгина, пробиравшейся из Пружан в Высоко-Литовск с целью перейти Буг и вступить в пределы Царства Польского, настигнул ее у Речицы и окончательно уничтожил, при чем начальники партий были убиты. Рогинский из Пружан с бандою до 80 человек пошел на Пинск, куда немедленно двинулся и я вследствие полученного предписания от командующего войсками Виленского Военного Округа, назначившего меня начальником войск, расположенных в Пинском, Кобринском и Пружанском уездах. Из Кобрина с двумя ротами Псковского полка, двумя сотнями 5 полка и одним конным орудием № 4 батареи, под командою полковника Кирпичева, направился я к Пинску, чтобы не дозволить скопищу Рогинского, значительно увеличившемуся в Кобринском и Пинском уездах, ограбить Пинск. Безостановочно двигалась эта колонна, пришедшая накануне из Бреста, и в 30 часов сделали мы 110 верст. Чтобы ускорить движение, я брал подводы, на которые сложены были ранцы и посажены самые утомленные солдаты, но в Антополе и Дрогичине не нашли мы нужного числа подвод, потому что по скорости движения земская полиция не могла заготовить их. В особенности орудие встречало большие трудности при переходе чрез многочисленные гати и плотины, а в иных местах движение затруднялось сыпучими песками. Не имея достоверных сведений о том, где именно находились шайки, — я должен был двигаться со всеми предосторожностями и казаки часто были посылаемы в соседние деревни для разведок. Ни один казак лихого № 5 Донского полка, не смотря на усталость и изученность коней при усиленных разъездах в сторону от пути следования отряда, не остался позади и не потерял отряда из виду. В Пинском уезде 2 раза войска переходили р. Припять по едва держащемуся льду и пробирались по лесным тропинкам, известным только местным жителям, случалось переходить болота, по которым солдаты брели в воде по колена, на протяжении нескольких верст. Не смотря на все перенесенные трудности, больных почти не было и войска доказали еще раз, что для русского солдата нет ничего невозможного. Желание заслужить Царское «спасибо» и исполнить свой долг истреблением мятежников поддерживали их бодрость.
    Не могу не упомянуть о находчивости и распорядительности штабс-капитана Евдокимова и капитана Альбертова (Ревельского полка). Эти важные в военных людях качества, я, к искреннему моему удовольствию, нашел в большей части офицеров вверенного мне отряда. Первый из этих офицеров, разбив скопище в Борках, после пятидневного безостановочного преследования, в течение которого он сделал до 250 верст, не имея возможности, по случаю темной ночи и густоты леса, захватить все скопище, начавшее отстреливаться, — выстроил свою роту в одну шеренгу на интервалы 25 шагов и, заняв, таким образом, большое пространство, дал приказание солдатам идти в чащу леса (и до сигнала), который он подал чрез 2 часа, стрелять без умолка. Услышав эту пальбу, барабанный бой и звуки горнов, мятежники, начинавшие собираться по свистку Рогинского, оробели и, вообразив, что весь мой отряд напал на них, развеялись во все стороны и к рассвету большая часть их была схвачена обходными колоннами полковника Винберга и есаула Евстратова.
    Рогинский с остатками своих приверженцев бросился к границе Мозырского уезда, забирал везде лучших лошадей и делал огромные переходы. Это однако не остановило безустанного преследования лихих наших солдат и капитан Албертов с вверенною ему ротою, получив от меня приказание гнать мятежников по пятам, в то время, как два летучие отряда были посланы форсированным маршем для воспрепятствования Рогинскому перейти р. Припять и броситься в пределы Волынской губернии, сделал не останавливаясь до 100 верст, причем захватил 15 мятежников, но убедясь в том, что дальнейшее преследование Рогинского будет безуспешно, если рота будет гнаться за ним по одной дороге, ибо Рогинский всевозможными хитростями старался скрыть свои следы, — разделил свою роту на части и, присоединив к ней вышедших к нему поголовно на помощь крестьян деревень Лепно и Жидковичей, направил эти отделы разными путями в погоню за Рогинским. Один из этих отделов пришел как раз во время на помощь крестьянам с. Турова (Мозырского уезда), задержавшим, по подозрению, Рогинского и находившегося при нем отставного чиновника Юрашкевича. Таким, принятым им на свою ответственность смелым распоряжением, капитан Альбертов достиг главной цели, которая была ему мною указана.
    Во все время командования моего отрядом, я находил в сельском населении полную готовность всеми силами содействовать войскам к потушению мятежа. Везде, где я являлся с отрядом, — местные сельские обыватели, ободренные присутствием войск, смело останавливали мятежников и доставляли их ко мне; везде скоро и охотно заготовляли подводы и в некоторых местностях отказывались от следовавшей им поверстной платы, выражая при всяком случае свои верноподданнические чувства и полную готовность действовать против мятежников, — но, откровенно сознавая свое бессилие без руководителей, просили оставлять им хотя по несколько солдат, чего, к моему искреннему прискорбию, при малочисленности моего отряда, я не мог исполнить.
    Не могу при этом не высказать моего убеждения, что для скорейшего прекращения волнений в этом крае я, со своей стороны, признавал бы весьма полезною мерою образование в важнейших пунктах незанятых нашими войсками небольших команд, которые своим присутствием на местах, ободряя крестьян, могли бы с тем вместе служить ядром при сборе местною властью окрестных поселян для осмотра лесов и уничтожения в них мятежнических запасов, будь таковые где-нибудь оказались, и для преследования и уничтожения малочисленных шаек.
    Присутствие военной силы, даже в незначительном числе, при общем благоприятном настроении умов, даст возможность преданному правительству крестьянскому сословию не поддаваться угрозам волнующей партии, вольет в них бодрость и одушевит их единодушием и решимостью давать отпор мятежникам, которые теперь могут злоупотреблять своею силою, не встречая в крестьянах сопротивления.
    Оканчивая краткое изложение действий вверенного мне отряда, я не могу не выразить моего глубокого уважения к местному православному духовенству. Это одно только из образованных сословий края, которое поддерживает и укрепляет словом и примером, не смотря на явную для себя опасность, — верноподданнические чувства в сельском населении и охраняет, на сколько это ему возможно, русскую народность от полонизации. Материальное положение этого почтенного сословия таково, что не может не вызвать слова горячего участия и искреннего желания, дабы правительство пришло на помощь этим, честно исполняющим долг свой борцам за веру православную и русскую народность в этом крае.
    Граф Ностиц.
    [С. 105-109.]
    /Виленский временник. Кн. VI Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 г.г. в пределах Северо-Западного края. Ч. ІІ. Переписка о военных действиях с 10-го января 1863 года по 7-е января 1864 года. Вильна. 1915. С. 54-57, 66-70, 73-75, 105-109./

                                                                         № 264.
                         Отзыв генерал-губернатора начальнику Гродненской губернии
                           об укрывательстве помещиком Шемиотом шайки мятежников.
                                                      21 февраля 1863 г. № 308
                                                 (П. А. 1861 г., № 80, ч. II, л. 53.)
    Свиты Его Величества генерал-майор граф Ностиц, между прочим, уведомил меня, что Кобринского уезда, деревни Клок, помещик Шемиот, при проезде чрез означенное имение шайки мятежников, под командою Рогинского, не только не принял никаких мер к своевременному извещению местной полиции о появлении этой шайки, но, для ограждения ее от преследования воинской командой, отправленной графом Ностицем для их истребления, поручил родственнику своему Кернижицкому провести ее проселочным путем на большую дорогу ведущую из Минска на Волынь, и что становой пристав в м. Шаришове, где та же самая шайка имела свой привал, направляясь к гор. Пружанам, не принял никаких мер к предупреждению городских властей о приближении мятежников, вследствие чего со стороны тамошней инвалидной команды не было принято никаких мер к отражению злоумышленников.
    Доводя об этом до сведения вашего превосходительства, я покорнейше прошу вас, милостивый государь, если по ближайшему вашему удостоверению окажется, что таковая нераспорядительность станового пристава в м. Шаришове произошла вследствие сочувствия его к стремлениям злоумышленников, то немедленно, по отрешении его от занимаемой должности, предать военному суду, в случае же если бы обстоятельства эти не подтвердились, то ограничиться отрешением его от занимаемого места, как чиновника неспособного и главнаго виновника происшествия, совершившегося в г. Пружанах, а о поступке помещика Шемиота произвести следствие.
    Генерал-адъютант Назимов.
    [295-296]
                                                                           № 289.
                                       Донесение Минского губернатора генерал-губернатору
                                          о задержанном инсургенте Иосифе Понятовском.
                                                                8 Марта 1863 г., № 530.
                                                               (П. А. 1863 г., № 41, л. 1.)
    Мещанином местечка Петрикова, Мозырского уезда, Матвеем Туровцем и крестьянами того же уезда, имения Скрыгалова, Сотником Зайцевым доставлен пойманный инсургент, из шайки Рогинского, Иосиф Понятовский, который и содержится ныне в Мозырском городовом остроге.
    Сообщив вместе с сим депешею свиты его величества генерал-майору графу Ностицу об уведомлении, куда подлежит к высылке Понятовский, имею честь довести о том до сведения вашего высокопревосходительства.
    Исправляющий должность гражданского губернатора Кожевников.
    [316]
                                                                            № 290.
                        Сообщение главноначальствующего над почтовым департаментом
                                                Виленскому генерал-губернатору
                                    о разграблении мятежниками близь Пинска почты.
                                                              9 марта 1863 г. № 360.
                                                              (П. А. 1863 г., № 71, л.
    В минувшем феврале отправлена была из Пинска в Минск почта, с коею пересылалось, в числе прочей корреспонденции, депешных писем на 5546 руб. 58,3/4 к. Почта сия 8 числа того месяца разграблена мятежниками на дороге близь Пинска. Усматривая из № 40 «Сѣверной Почты» и №№ 54 и 60 «Сѣверной Пчелы», что близь Пинска производились грабежи шайкою Рогинского (он же и Рачинский), который 19-го февраля пойман и при нем найдено 5592 р, я обращаюсь к вашему высокопревосходительству с покорнейшею просьбою приказать сделать разыскание, не принадлежат ли сие деньги к вышеупомянутой похищенной корреспонденции и, если это подтвердится дознанием, то отослать их в ближайшее уездное казначейство в счет почтовых сборов и о последующем не оставить меня вашим уведомлением.
    Главноначальствующий над почтовым департаментом И. Толстой.
    [316-317]
                                                                             № 308.
      Сообщение генерал-губернатора главноначальствующему почтовым департаментом
                                        о результатах произведенного дознания
                                         по разграблению мятежником Рогинским почты.
                                                                21 марта 1863 г., № 528.
                                                                 (П. А. 1863 г., X» 71, л. 4.)
    На отзыв вашего высокопревосходительства, от 9 марта за № 360, считаю долгом вас, милостивый государь, уведомить, согласно с показанием самого Рогинского, с которого допрос был снят графом Ностицем, что, ограбивши почту, следовавшую из Пинска в Минск в дер. Иванишках, Рогинский, из числа 4.800 руб. с небольшим наличных денег, третью часть этой суммы роздал своим сотоварищам, два векселя, на каковую именно сумму того не значится, возвратил по принадлежности помещику Скирмунту (какому неизвестно) и сверх того один вексель из Парижа на сумму свыше 1.900 франков, принадлежащий родственнику Скирмунта и взятый Рогинским при ограблении им почты в Царстве Польском, тоже возвращен им по принадлежности, остальные же затем деньги, за исключением израсходованных на покупку одежды, съестных припасов и другие надобности, находились на сохранении у казначея Рогинского — Волловича, который неизвестно куда скрылся, что же касается тех денег, которые найдены были при Рогинском то таковые отчасти израсходованы на покрытие разных путевых издержек и розданы крестьянам, поймавшим Рогинского.
    Генерал-адъютант Назимов.
    [334-335]
                                                                             № 315.
                         Предложение генерал-губернатора начальнику Минской губернии
                            об отправлении Понятовского, Оржеховского и Шпигановича
                                        в Бобруйскую крепость и преданию военному суду.
                                                            28 марта 1863 г., № 589.
                                                           (П. А. 1863 г., № 41, л. 4.)
    Покорнейше прошу ваше превосходительство поименованного в отзыве вашем, от 8 марта за № 930, инсургента из шайки Рогинскаго - Иосифа Понятовского, а также доставленных крестьянами местечка Юрьевич к военно-уѣздному начальнику г. Мозыря с уездом студента Киевского университета Фаддея Оржеховского и исключенного из Мозырской гимназии Антона Шпигановича, содержащихся в Мозырской городской тюрьме, приказать препроводить в крепость Бобруйск и передать их в ведение Бобруйского коменданта для предания их военному суду вместе с прочими мятежниками, захваченными в плен с оружием в руках.
    При сем считаю нужным присовокупить, что к устранению затруднений, возникающих при пересылке арестантов, для конвоирования которых необходимо всякий раз снаряжать особые военные команды, следует принять за правило, чтобы пересылка арестантов из одной местности в другую производилась не иначе, как одновременно с передвижением войск, под охранением которых они могли бы следовать до места назначения, и порядок этот соблюдать впредь до совершенного восстановления спокойствия в крае и уничтожения шаек мятежников.
    О принятии таковых мер предосторожности к руководству, покорнейше прошу ваше превосходительство сделать от себя надлежащие распоряжения по ввереной управлению вашему губернии.
    Генерал-адъютант Назимов.
    [342-343]
                                                                         № 335.
                                                       Краткая записка комиссии,
                           Высочайше утвержденной в г. Минске по политическим делам.
                                          Из дела о неизвестном молодом человеке,
                                                     пойманном в Игуменском уезде.
                                                                10 апреля 1863 г., № 842.
                                                                (П. А. 1863 г., № 58, л. 3.)
    Г. начальник губернии, препровождая в комиссию неизвестного молодого человека, пойманного в Игуменском уезде и назвавшего себя сначала Пржиялковским, потом поручиком гвардии Журавским и, наконец, сыном генерала польских войск Вацлавом Сераковским, и найденные у него двуствольный карманный пистолет и часы, предложил подвергнуть его допросам и, за сим, произведенное расследование немедленно представить к его превосходительству с краткою запискою.
    Спрошенный 5 апреля 1863 года в присутствии комиссии, неизвестный молодой человек дал следующее показание: «зовут его Вацлавом Осиповым Сераковским, имеет 28 лет, вероисповедания римско-католического, проживает в собственном своем имении, Плоцкой губернии, Липковского уезда. Отец его был генералом польских войск. Января 12 сего 1863 года отправился он из своего имения Венславиц в имение матери своей Хелмицу, куда 26 числа того же месяца прибыли к нему двое его соседей, один из них Иван Кардовский из деревни Маково, а другого не знает, и приказали ему идти за собою и собраться в поход, взять лошадь и деньги, что он и сеѣлал, будучи угрожаем за ослушание смертью. По выходе из дому он был веден по левому берегу реки Вислы, потом пришли в Люблинскую губернию и потом представлены были полковнику Высоцкому, который разделял их на партии и он назначен был в партию Рогинского, а оттуда тронулись они в Гродненскую губернию, пройдя которую вступили в Пинский уезд где случилась стычка с войском, во время которой он заболел и принужден был бросить оружие и удалится искать себе какого-нибудь спокойного места, что сделало еще несколько его товарищей и они разошлись в разные стороны по одиночке, он избрал себе дорогу на север, но усиление болезни и голод не дозволили ему продолжать дороги. Придя в Слуцкий уезд, он зашел в какую то деревню, где и нанял лошадь и, узнав что въ 4-х милях от оной лежит селение Сутин, намеревался ехать туда в надежде, что найдет там приют; по нанятии лошади встретился он с каким-то человеком, с которым и приехал в Сутин, где на квартире бывшего аптекаря Данилевского был арестован и доставлен в Игумен, а потом в Минск. Найденные у него двуствольный пистолетъ и карманные часы принадлежат ему.
    Полковник Рейтхарт.
    [364-365]
                                                                              № 358.
                   Предложение генерал-губернатора начальнику Гродненской губернии
          о высылке на жительство в Пензенскую губернию графа Ожаровского с женою.
                                                           21 апреля 1863 г., № 766.
                                                          (П. А. 1863 г., № 61, л. 2 и 3.)
    Из сведений, доставленных графом Ностицем, который с вверенным ему отрядом преследовал шайку мятежников Рогинского, вторгнувшуюся в пределы Гродненской губернии из Царства Польского, оказывается, между прочим, что Рогинский, с находящимися при нем злоумышленниками, был весьма радушно угощаем владельцем имения Антоколь, отставным артиллерии штабс-капитаном и бывшим мировым посредником в Кобринском уезде, графом Казиміром Ожаровским (женатым на княжне Гагариной) и получил от него необходимые съестные припасы на дорогу, впрочем, таковой прием мятежников, хотя и мог последовать без всякого злого умысла, единственно от опасения вредных последствий и не возможности оказать в этом случае сопротивление, но как граф Ожаровский, по уходе из имения его Рогинского, не довел до сведения полиции об этом происшествии, чтобы навести местные власти и войска на след мятежников, поэтому он не мог быть освобожден от подозрения в сильном сочувствии настоящему польскому революционному движению.
    Между тем, ныне получены мною достоверные сведения что граф Казимир Ожаровский действует к распространению в крае беспорядков политического свойства, как тайный и ревностный агент Варшавского центрального революционного комитета и что жена его, находясь под влиянием враждебной правительству и русскому государству партии польских революционеров, не смотря на свое происхождение и православную веру, к стыду русского дворянства и своего семейства, подстрекательствами и разного рода другими средствами, превзошла своим ожесточением в деле возбуждения политических беспорядков и мятежа местных природных польских женщин, подчиняющихся иступленному фанатизму католических ксендзов.
    Признавая, по вышеизложенным обстоятельствам, дальнейшее пребывание в крае графа Ожаровского и его жены крайне вредным и опасаясь, чтобы они своим влиянием не вовлекли и других жителей в преступные замыслы против правительства, я покорнейше прошу ваше превосходительство немедленно командировать в имение Антоколь жандармского офицера с одним рядовым и, по предварительном учинении в доме Ожаровского строгого обыска, выслать их тотчас же на почтовых в сопровождении означенных лиц на жительство в Пензенскую губернию, уведомив прямо от себя начальника Пензенской губернии о причинах высылки их из края для учреждения за их действиями секретного полицейского наблюдения.
    О приведении сего распоряжения в исполнение я покорнейше прошу меня уведомить.
    Генерал-адъютант Назимов.
    [392-393]
    /Виленский временник. Кн. VI Архивные материалы Муравьевского музея, относящиеся к польскому восстанию 1863-1864 г.г. в пределах Северо-Западного края. Ч. І. Переписка по политеческим делам Граджданского управления с 1 января 1862 по май 1863 г. Составил А. И. Миловидов. Вильна. 1913. С. 295-296, 316-317, 334-335, 342-343, 364-365, 392-393./


     Николай Петрович Синельников - род. 25 сентября (7 октября) 1805 г. Окончил курс во Втором кадетском корпусе (1817—1823). Служил в военных новгородских поселениях. Отличился во время Польской кампании (задушения восстания 1830-1831 гг.) и при взятии Варшавы. В 1841 году был произведён в полковники; в 1851 году произведён в генерал-майоры и, оставив военную службу, был причислен к Министерству внутренних дел. С 1852 года по 1859 год он последовательно был губернатором Владимирской, Волынской, Московской и Воронежской губерний.  В 1860—1863 годы он состоял генерал-интендантом Первой армии, расположенной в Царстве Польском, затем устраивал окружные интендантства в Варшавском, Виленском и Киевском военных округах. В 1860 году он был произведён в генерал-лейтенанты, а в 1863 году назначен главноуправляющим всеми тюрьмами Российской империи. С 1867 года сенатор. «21 января 1871 г назначен генерал-губернатором Восточной Сибири. 14 декабря 1973 г. отставлен от должности согласно его прошению в звании сенатора. В память Н. П. Синельникова были названы два парохода – один на Байкале, другой - на Лене». /Якутия. Хроника. Факты. События. 1632-1917 гг. Сост. А. А. Калашников. Якутск. 2000. С. 199-200./ В январе 1874 года отбыл в Петербург. В 1875 г. ему было присвоено звание «Почётный гражданин города Иркутска». Скончался в Харькове 4 (16) октября 1892 г. и похоронен в С.-Петербурге.


                                            ЗАПИСКИ  СЕНАТОРА  СИНЕЛЬНИКОВА
    1-го января 1863 года интендантство 1-й армии разделилось на три окружные интендантства: варшавское, киевское и виленское. Чиновники для них были отправлены заблаговременно. Военный министр, еще 9-го ноября 1862 года, сообщил мне, что ходатайство мое о награждении чиновников интендантства удостоено самого благосклонного внимания его императорского величества. Министр поручил мне лично наблюсти за открытием новых интендантств и направлением дел. 1-го января я отправился в Вильно и, проследив там производство дел уже в местном интендантстве, возвратился в Варшаву, чтобы окончательно проверить и здесь направление дел. Потом чрез Киев я хотел проехать в Петербург.
    10-го января 1863 года, в день начала кровавого восстания, я представился, по случаю отъезда, великому князю. В приказе по войскам его высочество выразил мне свою полную и совершенную признательность за особенно усердную и полезную мою службу в звании генерал-интенданта 1-й армии.
    Я отправился в Киев, взяв с собою следуемые брестскому обер-провиантмейстеру около 30 тысяч рублей. При мне находились чиновник и два жандарма. Они помещались в особой повозке, сзади дормеза. Кредитные билеты лежали у меня в сидении, а серебро, около тысячи рублей, в кожаных мешках в повозке. Но рассказу о том, что случилось со мною в дороге, я предпошлю маленькое объяснение.
    Служебное положение мое отстраняло меня от обязанности прекращать уличные беспорядки мятежников. Впрочем, я не пропускал ни одного удобного случая, чтобы не напоминать полякам, что они своими поступками губят себя и свою отчизну. С видом полного участия собиравшиеся около меня кучки слушателей в Красинском саду выслушивали мои речи и расходились спокойно. Кроме того, поляки знали меня по управлению Волынскою губерниею, помещики которой приезжали часто в Варшаву и рассказывали о моих в ней действиях. Наконец, мои отношения к служившим в интендантстве полякам никогда не носили на себе характера неприязни, но были в высшей степени справедливы. Все приведенное несомненно имело влияние на то, что мною сейчас будет передаваться.
    Простившись на второй станции с провожавшими меня сослуживцами и переменив лошадей в городе Бяле, я крепко заснул. Был я разбужен каким-то странным шумом около часу ночи в глухом лесу, не доехав четырех верст до станции Залесье. Я еще не успел оправиться от сна, как чиновник и человек мой, открыв дверцы дормеза, объявили, что на нас напали разбойники. С чиновником от страха сделалось дурно, и он упал [Подробности эти, кажущиеся излишними, вношу потому, что впоследствии получил сведения, будто бы чиновник рассказывал, что его речи к повстанцам способствовали к охранению меня и казенных денег.].
    Шум снаружи продолжался от того, что повстанцы отнимали у жандармов оружие. Я вышел из дормеза, чтобы узнать, в чем дело. Раздался крик: «к каретке!». Ко мне подошел молодой человек с револьвером в руке и спросил:
    — Яка годность пана? Кто вы?
    Я назвал свою бывшую должность и свою фамилию. Повстанец отошел от меня на несколько шагов и закричал толпе: «Прошу панове до мня!». Несколько минут между мятежниками продолжалось совещание. Затем, ко мне подошел старик в польском костюме, обвешанный оружием, и вежливо предложил мне сесть в экипаж. Он объявил, что банда никакой неприятности (шкоды) мне не сделает. Пожелав счастливой дороги и всякого добра, он велел назначить верховых для охранения меня от покушений остальных людей шайки.
    Не буду объяснять подробно, что было говорено в банде пред отъездом моим. Замечу только одно выражение, более других повторявшееся. Вот оно:
    — Нам от пана генерала ничего не нужно; пусть государь знает, что мы честных русских людей уважать умеем.
    Так, по милости Божией, я избежал опасности и при этом сохранил казенные деньги. Они были сданы мною в целости обер-провиантмейстеру, в присутствии брестского коменданта генерала Штадена.
    В Бресте я узнал, что остановившая меня банда в предыдущую ночь напала на артиллерийский парк в м. Конде, истязала барабанщика, бившего тревогу, переранила несколько нижних чинов, разбила казенный ящик и ограбила деньги. Позже она отправилась чрез станцию Залесье к городу Бяле, где и встретила случайно меня.
    В иностранных газетах было напечатано, что остановившая меня шайка повстанцев благополучно меня пропустила, но отобрала находившиеся при мне казенные деньги. Мои варшавские благоприятели сочиняли тоже разные сплетни, одна другой нелепее, что видно и из письма ко мне архиепископа Иоанникия. Он, между прочим, сообщал, «что в Варшаве ходили неприятные слухи об этой встрече; все знающие и почитающие меня были весьма встревожены; что в случившемся со мною событии нельзя не видеть знамения особенной милости Божией».
    Из Бреста я отправился чрез Бобруйск в Киев и, кончив там служебные дела, прибыл чрез Москву в Петербург.
    Государь император изволил принять меня вместе с прочими представляющимися весьма милостиво. Обратившись ко мне, он сказал:
    — А ты попался шайке? Очень рад, что счастливо отделался. Тебя и враги уважают.
    Кончив общий прием, монарх приказал мне идти за ним в кабинет и рассказать, как и что было во время возмущения в Варшаве. Я объяснил его величеству только то, чему был свидетель, или что знал фактически. От себя я не дозволил никаких комментариев. По окончаний моих объяснений, государь благодарил меня за службу и присовокупил:
    — Относительно устройства твоих дел ты можешь узнать от военного министра.
    Я осмелился просить о назначении меня сенатором; Государь с улыбкою произнес:
    — Посмотри на себя; ты кажешься еще молодым человеком. С твоею энергиею и опытностью ты можешь принести пользу по административным должностям.
    Я доложил, что физически я здоров, но от вынесенных колебаний по службе утратил энергию, почему и опасаюсь должностей постоянных. Государь благосклонно промолвил:
    — Сенатором ты будешь, а там посмотрим.
    Я просил военного министра, генерал-адъютанта Милютина, об увольнении меня на некоторое время для поправления здоровья в Одессу, где тогда жила, по возвращении из-за границы, у дочери Лариссы, покойная жена моя. Я получил разрешение на временный отдых.
    Н. П. Синельников.
    /Исторический вестник. Т. LX. № 4. СПб. 1895. С. С. 55-57./



     Арсений Иванович Маркевич - род. 30 марта 1855 г. в г. Брест-Литовск Гродненской губернии Российской империи, в семье священника.
    Учился в гимназиях Бреста и Бялы, в 1872 году в Варшавский университет на историко-филологический факультет. По окончании университета был назначен в 1876 г. на службу штатным учителем русского и церковно-славянского языков и словесности в Холмское Мариинское женское училище, оттуда в 1879 г. был переведён в Виленский Учебный округ, в Шавельскую гимназию, затем был приглашен попечителем Одесского учебного округа П. А. Лавровским в его округ и с 1883 г. был назначен на должность учителя русской словесности в Симферопольскую гимназию, в которой оставался до конца службы в 1907 г. Со времени учреждения Таврической ученой архивной комиссии (1887), был в ней сотрудником, правителем дел, с 1899 года — председателем. Состоял редактором «Известий» Комиссии. В своих трудах отображал православную политику Российского самодержавия. В 1927 г. был избран членом-корреспондентом АН СССР, не имел ученой степени. До 1930 г. читал здесь курсы по истории, археологии, этнографии и экономике Крыма. В 1930-1931 годы обвинялся в «реабилитации колониальной политики русского правительства в Крыму». Последние годы проживал в Ленинграде, у дочери, где в блокадном Ленинграде, 17 января 1942 г., и закончилась его жизнь.


                   ИЗ  ВОСПОМИНАНИЙ  О  ПОЛЬСКОМ  МЯТЯЖЕ  1863  ГОДА
    Исполнившееся двадцатипятилетние со времени польского восстания 1863 года напомнило мне несколько мелких фактов, свидетелем которых я сам был тогда, в дни своей юности, или о которых знаю из достоверных источников. Думаю, что они могут иметь и общий интерес.
    Место действий, о которых буду говорить, город и крепость Брест-Литовск. Как известно, этот город, древнее Берестье, упоминается в летописях еще в XII веке, как небольшой удел Волынской земли; в 1596 году в нем состоялся собор, решивший введение церковной унии в западнорусских областях. В 1832 г., по усмирении польского мятежа, император Николай Павлович решил основать крепость на р. Буге (западном), при впадении в него р. Мухавца, как раз на месте г. Бреста, против местечка Тересполя на стороне Царства Польского, где в случае удачи восстания поляки имели в виду построить крепость против русских. Для города приобретено было ближайшее (в 2-3-х верстах) имение помещицы Мержеевской, там распланирован город и туда присылались жители, дома которых были скуплены казною, а на месте старого Бреста стали воздвигать грозные бастионы, валы, верки, казармы... Уцелели только громадные монастырские здания разных католических орденов — бернардинов, бернардинок, иезуитов, августинов, тринитаров, бригиток, из которых некоторые существуют до сих пор, а некоторые были снесены в шестидесятых годах.
    Население Бреста состояло главным образом из евреев, а затем мещан — в небольшом числе католического вероисповедания, а преимущественно православных, при чем семейств до двадцати было таких, которые устояли в православии во все время господства унии, а остальные, вместе с окрестным сельским людом, оставили унию и возвратились в православие в 1839 году. И мещане, и крестьяне Брестского и соседних уездов Гродненской губернии чисто русского происхождения, малороссы, и говорят по-малорусски с небольшим местным оттенком. Помещики же и чиновники были в то время почти исключительно поляки-католики. Когда в 1854 г. мой отец был назначен приходским священником в Брест, там было всего 3-4 чиновника русского происхождения: смотритель уездного дворянского училища Быстров, смененный, впрочем, потом поляком, да два чиновника магистрата, братья А. и Н. Богатыревы. В городе не было еще даже православной церкви; приходская церковь находилась в крепости, в здании упраздненного бернардинского монастыря, где теперь крепостной клуб. Причт (два священника, диакон и два псаломщика) жил в городе, а для совершения богослужения и разных треб отправлялись в крепость, священники на своих лошадях, а остальные — по образу пешего хождения, во всякую погоду, и летом, и зимой. Прихожане тоже по большей части ходили пешком в церковь, и из города, и из деревень, принадлежащих к брестскому приходу. По праздничным дням отец уезжал, бывало, в крепость часов в 6-7 утра. После обедни бывало много треб, так как весь крепостной гарнизон принадлежал к тому же приходу, а военной церкви не было. Не раз случалось ездить в крепость по два раза в день.
    Когда начался польский мятеж 1863 г., я уже учился в брестском дворянском уездном училище, где отец мой был законоучителем, и я ясно помню то время. Помню живо, какую панику произвело в нем известие о яновской резне и начале мятежа. В городе не было никаких войск, русских людей было мало, все боялись нападения поляков на город, причем, прежде всего, разумеется, досталось бы православному священнику. Идя по городу, отцу не раз приходилось получать такие приветствия: рор, moskal, kарusnіаk, произносимые то громко, то вполголоса. Сельские батюшки, приезжая в город, часто рассказывали, что должны были по целым суткам скрываться где-нибудь во ржи или в болотах, чтобы не быть убитыми, повешенными... Не раз заходили к нам во двор какие-то темные личности, называвшиеся путешественниками, и просили чего-нибудь поесть, или сколько-нибудь денег, старого платья. Заметивши, что попали к русским, да еще к православному священнику, они смущались и спешили уйти. Мать и мы, дети, очень боялись их прихода, особенно когда отца не было дома; нам казалось, что они сейчас же нас всех перережут.
    Каждый день приносил новые слухи — о новых шайках, хотя под Брестом больших не было, о стычках наших отрядов с мятежниками, то об арестах, о побегах «до лясу», то о действиях разных шаек, о подвигах т. наз. «жандармов-вешателей». Некоторые русские семейства жили в городе, как в лагере: перевезли в крепость к знакомым лучшие свои вещи, даже белье и платье, чтобы спасти хоть что-нибудь из движимости в случае нападения на город поляков, во время которого думали спасаться бегством туда же. Следственная комиссия была завалена работою; арестантские казематы в крепости («Бригитки») переполнены были пленными повстанцами. Из предводителей шаек больше всего говорили о Рогинском, молодом человеке, отличавшемся красотою и энергией. Поляки рисовали его каким-то героем. Можно представить себе, какой переполох произвел в Бресте слух о том, что этот Рогинский пытался даже ни более, ни менее, как взять Брестскую крепость. Прежде чем рассказать о факте, вызвавшем этот переполох, я должен заметить, что Брестская крепость представлялась в то время далеко не такой грозной, как теперь, не потому, чтоб была плохо вооружена, укреплена, а потому, что носила уж очень мирный, гражданский характер. Вход в крепость и выход из нее, проезд через нее за Буг, в царство польское, и обратно был дозволен всегда и всякому, и только после вечерней зари, во время восстания, крепостные ворота запирались. Гарнизон крепостной был очень невелик, а в городе и окрестностях в первое время восстания войск вовсе не было... Однажды, в самом начале 1863 года, поздно вечером, раздался вдруг в крепости барабанный бой. По справкам оказалось, что бьют тревогу, так как поляки хотят брать крепость. Действительно, шайка Рогинского в 3,000 человек пришла вечером в имение Пелчицы, на правом берегу Буга, на стороне крепости, отсюда перешла в брод на левый берег Буга и вошла в длинную тенистую аллею, тянувшуюся вдоль берега Буга против места впадения в него Мухавца, предполагая по этой аллее пройти на цепной Николаевский мост и отсюда ворваться в крепость. Между тем движение шайки было замечено, но не в крепости, как можно было бы предполагать, а казаками, квартировавшими в Тересполе и находившимися в то время в разъездах. Один из них и дал знать в крепость на главную гауптвахту о приближении поляков, и дежурный офицер велел бить тревогу. Солдат, как говорили, было очень мало, не все даже были в сборе, многие были в городе. На руках оказалось только 30 ружей у солдат инвалидной команды, да и то без патронов. Начальства не было, все почти офицеры, начиная с коменданта крепости, были на балу в городском клубе. Взять крепость, хотя бы на самое короткое время, поляки могли вполне, но пока в крепости происходила тревога, Рогинский отступил. О причинах этого отступления рассказывали потом, яко бы со слов Рогинского, следующее. На правом берегу Мухавца в крепости стояли тогда казенные дрова; караульщики развели огонь, который еле теплился, а вокруг царствовала полная тьма: ночь была темная, луны не было, небо покрыто было тучами. Пробираясь в крепость по берегу Буга, Рогинский принял еле заметные вдали черные массы дров за колонны солдат и предположил, что в крепости только и ждут, когда он войдет на мост или перейдет через него, чтобы или перебить всех поляков на самом мосту, или ударить на него со всех сторон уже в крепостной цитадели и захватить целиком всю его банду, или уничтожить ее. Когда же из крепости взвились три сигнальные ракеты, Рогинский уже не колебался и быстро отступил.
    Между тем крепостное начальство узнало о тревоге, бросив кто карты, кто танцы, смущенное, возвратилось из города в крепость. Не подлежит сомнению, что Рогинский не мог бы долго удержаться в крепости, но ворвавшись в нее, успел бы забрать оружие из арсенала, выпустить арестантов, заклепать пушки, взорвать пороховые погреба... С этого времени в крепости начались более строгие порядки, она стала вполне на военное положение. А. Рогинский был разбит вскоре и, спасаясь от русских, был схвачен крестьянами в Пружанском уезде Гродненской губернии и доставлен в Брест. Как говорили, во время следствия он обращал на себя внимание своею светскостью, был приглашаем обедать к коменданту; говорили также, что осужденный к ссылке в Сибирь на каторгу он бежал с дороги или умер на пути. Не знаю, правда ли это.
    Наступил великий пост. Отец приезжал домой из крепости поздно вечером и на самое короткое время днем. Приход был страшно велик, нужно было ежедневно исповедовать массу народа. Дни проходили еще кое как, но по вечерам, до возвращения отца, бывало страшно, томительно. Вдруг разнеслась по городу весть, что в ночь под Светлое Христово Воскресенье, когда все православные русские будут в крепости, поляки нападут на город, а потом перебьют всех «схизматиков», «москалей», когда они будут возвращаться из крепости после заутрени в город. Надо сказать, что между городом Брестом и крепостью лежит широкая равнина, версты в две длиною, ничем незастроенная и представлявшая действительно удобство для исполнения подобного замысла. Можно себе представить, что почувствовали при этом известии мы все, зная, что отцу нельзя будет остаться с нами, и что мы не можем даже погибнуть вместе. Жили мы тогда на самой окраине города, в доме инвалидного капитана Афанасьева, который сам жил в крепости, а в городе имел три дома. Когда слух о предполагаемом нападении поляков на город разнесся по городу и в крепости, к нам приехал недели за 3-4 до Пасхи хозяин и сказал матери, чтоб виду разных слухов он для нашей безопасности и охраны домов пришлет в великую субботу из своей команды десяток человек солдат. Отец и мать от души благодарили за обещание, но, как часто бывает, в решительную минуту забыли о нем. Настал, наконец, канун Пасхи. Горячо простившись с нами, отец вечером уехал в крепость, а мать с тремя детьми осталась дома. Кучер уехал с отцом, горничная полька ушла в костел, осталась дома из прислуги одна старуха кухарка. Младшие братья мои легли спать; мать и я, разумеется, и не думали о сне; как могли, разгоняли страшные мысли, невольно приходившие в голову, как могли, успокаивали друг друга. Настала полночь. Мать начала молиться. Вдруг раздался сильный стук в ворота. Первая мысль, охватившая нас обоих, была та, что это пришли поляки. Мать судорожно схватила меня и только сказала: «пусть убьют нас вместе». Между тем, стук продолжался, и все с большей силой. Мать стала звать кухарку и велела ей выйти на крыльцо и спросить, кто и зачем стучит. Но кухарка, слыша стук и голоса у ворот, стала плакать и кричать, что ее и всех нас сейчас убьют поляки. Наконец, мать решилась выйти сама. Выйдя на крыльцо во дворе, она окликнула стучавших. «Это мы, матушка! присланы к вам капитаном Афанасьевым»! отвечали за воротами. Боже мой, какая была радость! Сколько мы потом смеялись, что раньше никто из нас не догадался, не вспомнил обещания хозяина. Солдатиков мы угостили, согрели, и они пошли сторожить дом, а мы благополучно дождались отца и благополучно провели праздники. Никакого нападения на город не было.
    Затем в Брест стали прибывать войска. Появилась артиллерия, казаки; пришли в город полк, сначала Алексопольский, а потом Псковской (Кутузовский), а в крепость Брестский, переведенный с Кавказа. Мы вздохнули свободнее. Мятеж стал утихать и, наконец, совсем прекратился.
    Маркъ — евичъ.
    /Киевская старина. Т. 26. № 7. Киев. 1889. С. 280-285./




Отправить комментарий