Google+ Followers

суббота, 7 мая 2016 г.

Марфа Черская. Воспоминания о Колымской экспедиции 1892 года. Койданава. "Кальвіна". 2016.




    М. П. ЧЕРСКАЯ
                              ВОСПОМИНАНИЯ О КОЛЫМСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ 1892 г.
                                               (Публикация и введение С. В. Обручева)
    Воспоминания эти написаны в 1925 г. по просьбе Якутской комиссии Академии наук СССР и частично опубликованы в книге Зариных (Зарины В. и Е. Путешествие М. П. Черской. М., 64 стр.). М. П. Черская просто и бесхитростно рассказывает о своем великом подвиге — о том, как она после смерти мужа, оставшись одна с двенадцатилетним сыном, довела до конца научные исследования и проделала затем тяжелый зимний путь от Средне-Колымска до Якутска.
    Отметим некоторые немногочисленные ошибки в воспоминаниях Черской, обусловленные большим сроком (35 лет), который отделяет описываемые события от времени составления воспоминаний.
    Из дневника, который вела во время экспедиции М. Черская, видно, что Черский скончался в 10 ч. 10 м. вечера 25 июня. В «Воспоминаниях» это событие отнесено к утру 25-го. Точно так же неверно сообщение, что «24 июня муж мой слег» — Черский уже с 20 июня был настолько слаб, что не мог сам писать дневник.
    Не вполне правильно передает события также и сообщение М. П. Черской о том, что Колымский исправник Карзин был вызван на место смерти Черского для приема имущества экспедиции. В архиве Академии наук хранится «Краткий отчет о делах экспедиции после смерти Черского», посланный М. П. Черской в апреле 1893 г. из Иркутска (ф. 4, оп. 2, (1890), № 78). В этом отчете сообщается, что исправник В. Г. Карзин не застал уже М. П. Черской в з. Колымской и догнал ее в Нижне-Колымске. Имущество экспедиции было передано ему только в Средне-Колымске, по окончании работ, было сдано 25 ящиков коллекций, 3 ящика с книгами (академическими и собственными) и все снаряжение. Одежда, посуда и 2 испорченные двустволки были проданы в Средне-Колымске.
    К реке Прорве пристали не после смерти Черского, как это написано в воспоминаниях, а на семь часов раньше; простояли здесь не четверо суток, а двое с половиной.
    Название «урочище Омолонье» появляется лишь в воспоминаниях и, по-видимому, навеяно названием впадающей в Колыму несколько выше рекой Омолон. В дневнике этот поселок назван «Кулымский»; в 1929 г., когда я посетил это место, селение называлось «заимка Колымская». Заимка Колымская расположена не в безлесной местности, как сообщает Черская — граница леса проходит севернее Нижне-Колымска. Но так как кругом лес вырублен, то действительно жители для заготовки дров вылавливают плывущие по реке деревья.
    Сообщение М. П. Черской о безлесной местности от з. Колымской до Ннжне-Колымска «с жалкой тощей травой и кое-где низкорослыми ползучими березами» — также неверно. Берега Колымы здесь поросли густыми и высокими кустами ивы, а выше на склонах долины растут леса. М. П. Черская забыла, что в дневнике 2 и 4 июля она отмечала тальник по берегам и лиственничный лес вдали.
    Сообщение о национальном составе населения Нижне-Колымска в воспоминаниях противоречит дневнику: в последнем указаны русские, якуты и несколько ссыльных, а в воспоминаниях — юкагиры и преобладающие ссыльные.
    В Средне-Колымск М. П. Черская вернулась не 20 августа, а, судя по дневнику, 16.
    Из Средне-Колымска М. П. Черская выехала не через месяц после приезда туда, а, как видно из ее отчета за 1893 г., 27 ноября. В отчете 1893 г. содержатся еще некоторые интересные подробности об окончании экспедиции. В Нижне-Колымске М. П. Черская старалась пополнить коллекции и послала казака С. Расторгуева за 70 верст вниз по Колыме; он привез из этой поездки 7-8 штук птиц; были собраны в Нижне-Колымске и рыбы, но из-за плохого качества спирта, имевшегося там, и недостаточного количества спирта в запасах экспедиции не удалось законсервировать много рыб. На обратном пути вверх по Колыме высокая вода мешала осматривать яры, у подножия которых река вымывает кости четвертичных млекопитающих.
    Дальнейший текст воспоминаний не может быть проверен вполне точно так как дневник кончается с приездом в Средне-Колымск. Но некоторые неточности можно обнаружить и в этой части воспоминаний. Собака — вожак потяга запрягается на Колыме обычно «не впереди впряженных попарно собак», а в передней паре. Вожак вряд ли может обманывать своим лаем других собак потяга, чтобы отвлечь их от преследования дичи. Точно так же несколько фантастично сообщение о замерзшем якуте, которого положили внутрь убитой лошади — это, очевидно, полусказочные рассказы проводников, доверчиво воспринятые М. П. Черской.
    Перевал через Верхоянский хребет по старому тракту очень крутой, но там, конечно, нет почти отвесных стен, о которых сообщает М. П. Черская.
    Что касается средств экспедиции, то М. П. Черская сдала в Средне-Колымске исправнику Карзину 2500 р., затем получила от него обратно 300 р на проезд в Иркутск, а остальные деньги были отосланы в Якутск губернатору. Якутский губернатор выдал М. П. Черской прогоны до Иркутска из расчета на 3 лошади — 459 р. 87 к. Э. Толль выдал М. П. Черской 500 руб. из тех же денег, т. к. он получил остатки ассигнований экспедиции Черского для продолжения исследований на Яне (см. в Архиве Академии наук дело ф. 4 оп. 2, (1890), № 78; ф. 4, оп. 2, (1892), № 103; ф. 2, оп. 1, (1892), № 7).
    М. П. Черская в отчете 1893 г. просила Академию наук ходатайствовать о награждении казака Степана Расторгуева, сопровождавшего экспедицию от Якутска и до самого конца — до обратного возвращения в Якутск, — и колымчан, которые участвовали в плавании по Колыме, якута Анисима Слепцова (лоцмана?), рабочих Филиппа Прокопьева, Шахмета Еникеева и Михаила (фамилию которого М. П. Черская забыла), а также исправника В. Г. Карзина и жителя Оймекона Н. Кривошапкина (о котором писал Черский — см письма № 43 и 44).
    М. П. Черская родилась 1 мая 1857 г. в с. Александровском Иркутской губ.; родители ее — крестьяне Павел Васильевич Иванов и жена его Евфимия Елисеевна. Как сообщала М. П. Черская в 1893 г. в просьбе о пенсии: «Покойный Иван Дементьевич познакомился со мною еще в 1878 году и до свадьбы родился у нас 5 июля 1879 года сын Александр», но если верить копии свидетельства о рождении Александра, он родился 7 июля 1879 года (Ф. 4, оп. 2, (1890), № 78). Церковное венчание Черских состоялось в том же с. Александровском, где родился их сын, 30 января 1881 г. (все числа по старому стилю). В 1893 г., согласно новым законам, М. П. Черской удалось усыновить своего сына (ф. 4, оп. 2, (1890), № 78). Судя по этим документам, неверна дата рождения М. П. Черской — 3 мая 1857 г., которую указывают Зарины (239). Неверно также сообщение Б. Дыбовского о том, что «Черский женился на девице польского происхождения (см. в настоящем сборнике воспоминания Б. Дыбовского): как можно заключить из имен родителей М. П. Черской, иркутских крестьян, они несомненно русские.
    О сыне Черских Александре — см. специальные статьи в настоящем сборнике.
    М. П. Черская получала пенсию с 1893 г. до 1918 г. и затем с 1926 г. вплоть до ее смерти в 1940 г. (см. Архив Академии наук, ф. 47, оп. 1, № 184, ф. 4, оп. 2, (1890), № 78; ф. 2, оп. 2 - 1892, № 7).
    Из изложенного выше видно, что воспоминания М. П. Черской, содержащие очень важные сведения для характеристики последнего этапа Колымской экспедиции, вместе с тем не во всех деталях являются точными.
    Мы воспроизводим текст воспоминаний М. П. Черской по оригиналу, хранящемуся в Архиве Академии наук (ф. 47, оп. 1, № 114).
                                                                              *****
    В ответ на Вашу просьбу о присылке материала по экспедиции спешу поделиться своими воспоминаниями, насколько они сохранились в моей памяти. Многое изгладилось из моей памяти, ибо прошел значительный промежуток времени со дня экспедиции (около 35 лет), а также много было пережито со смерти мужа, как во время продолжения экспедиции, так и во время революции 1917 и 1918 годов, когда я, приобретя за средства, оставшиеся после смерти мужа, небольшой участок земли, очутилась в положении помещицы. Смерть мужа, расшатанное здоровье, граничившее с полным нервным расстройством, повседневная забота о существовании, забота о благополучном прибытии к месту назначения экспедиции, отсутствие научного руководства со смертью мужа — все это дает объяснение тому, что при окончании экспедиции было мало сделано в научном отношении, хотя лично мною было собрано несколько коллекций. Я очень сожалею, что утрата мужа не дала возможности к дальнейшим научным исследованиям.
    Когда экспедиция направлялась из Средне-Колымска, муж мой был уже болен, и всякого рода волнение сильно отражалось на его расшатанном болезнью организме. Болезнь его усугубилась еще и неприятным объяснением с племянником Г. И. Дуглас, служившим в экспедиции в качестве стрелка и препаратора. Будучи болен пороком сердца и в то же время предан науке, муж мой не щадил здоровья, взбираясь на высокие скалы для научных исследований и пренебрегая неблагоприятными климатическими условиями.
    24 июня муж мой слег и на утро его не стало. Ясно было, что продолжать экспедицию при создавшихся условиях не было возможности, и первой моей мыслью было — сдать отчетность и денежные суммы экспедиции. Для этой цели мною был отправлен нарочный назад в Средне-Колымск, к исправнику с извещением о смерти, с просьбой прибыть для принятия имущества экспедиции. Из прилагаемой при сем копии уведомления Академии наук и видно, что мной были сданы отчеты, материалы, остатки денежных сумм Средне-Колымскому исправнику, которым все это было направлено через Якутского губернатора в Академию наук.
    Смерть мужа наступила в то время, когда экспедиция, передвигаясь на лодке по реке Колыме, очутилась среди пустынных, низменных берегов. Часто господствующие в тех местах бури срывают в верховьях реки Колымы деревья и поднимают значительное волнение на реке. Такая буря заставила меня сделать распоряжение свернуть в приток Колымы, речку Прорву, где экспедиция в течение 4 суток выжидала, пока прекратится буря.
    Мне хотелось похоронить мужа вблизи какого-либо селения, а потому после прекращения бури экспедиция тронулась в путь. Вблизи урочища Омолонье экспедиция остановилась. Из бревна, принесенного течением, наскоро сооружено было некоторое подобие гроба, куда были положены останки покойного мужа. Затем стали рыть могилу, но на глубине 1/2 аршина земля оказалась настолько мерзлой, что лопаты пришлось отбросить и рыть могилу исключительно при помощи топора.
    Урочище Омолонье расположено в безлесной низменности, где жители выжидают бури, во время которой масса сорванных в верховьях реки Колымы деревьев плывет по течению; этим пользуются местные жители, вылавливая из реки деревья для своих нужд. Желая отметить чем-либо могилу моего мужа в пустынной местности и не имея возможности ожидать на одном месте, чтобы при следующей буре воспользоваться строительным материалом из реки, я заключила договор с одним из местных жителей, который обязался поставить на могиле мужа ограду и крест.
    Впоследствии сын мой Александр Черский, будучи студентом Петербургского Университета, привез снимок с могилы, доставленный нашим знакомым политссыльным (Тан-Богоразом).
    После похорон экспедиция двинулась по направлению к Нижне-Колымску вниз по течению реки Колымы, плывя на лодке среди однообразной дикой местности, низменной, безлесной, с жалкой, тощей травой и кое-где низкорослыми, ползучими березами.
    Не представляет разнообразия и сам гор. Ннжне-Колымск, окруженный той же безрадостной, однообразной местностью, с несколькими (2-3) десятками домов без крыш и небольшим количеством жителей. Туземное население — юкагиры, большинство же пришлое, русское население — из бывших политссыльных. Экспедиция пробыла в Нижне-Колымске около двух недель, где сын мой собрал коллекцию местных насекомых и птиц; среди последних было несколько редких экземпляров чаек (розовые чайки).
    Из Нижне-Колымска экспедиция повернула, по моему распоряжению, назад к Средне-Колымску, так как я боялась быть застигнутой ранней зимой в этой дикой местности, тем более, что обратный путь на веслах должен был быть более продолжительным, так как в Средне-Колымск нужно было плыть против течения реки Колымы.
    20 августа, когда были уже значительные заморозки, я вместе с экспедицией прибыла в Средне-Колымск, где пробыла целый месяц, дожидаясь санного пути, ибо не хотелось ехать в Якутск верхом на протяжении 2000 верст, тем более, что я в то время была больна.
    Далее экспедиция передвигалась на обывательских собаках; такое передвижение считается на севере самым быстрым и удобным. Состоит этот способ в следующем: в длинные, узкие сани, называемые нартами, впрягается до 4-6 пар собак, которые в другое время употребляются, как ищейки в промысловой охоте. Впереди впряженных попарно собак отдельно впрягается собака-вожак, более опытная, которая предварительно дрессируется для направления остальных по должному пути. Случается иногда, что весь отряд собак, почуяв след зверя или дичи, начинает кидаться в сторону следа; тогда собака-вожак отвлекает увлекшихся следом товарищей лаем в сторону станции, будто зверь направился к станции, обманывая таким образом чутье остальных собак и выводя их на должный путь. Но горе путнику, мчащемуся по необозримой снежной пустыне на собаках, во главе которых бежит неопытный и плохо выдрессированный вожак, не могущий обмануть своим лаем отряд ищеек. Тогда неизбежна гибель, тогда путник будет увлечен от истинного пути и заблудится в беспредельной снежной тундре.
    На длинные сани-нарты кладется багаж и помещается, в полулежачем положении путешественник, в ногах которого садится ямщик, вооруженный длинной палкой с длинным железным острием на конце, которое он втыкает в землю, когда нужно остановить сани. Весь отряд собак тогда моментально останавливается.
    Вот на таких собаках экспедиция передвигалась две недели от станции к станции, на которых приходилось изредка останавливаться, чтобы дать отдых и людям и собакам.
    Расстояние между станциями бывало неодинаково: иные расположены на расстоянии 30, 70 верст, а иные так и на расстоянии 100, 150 верст.
    Сами станции представляют из себя деревянные строения — срубы около 3 саженей в длину и около 2 в ширину, без крыши, с одним только потолком, в котором проделано отверстие для выхода дыма. Вместо окон небольшие отверстия в стенах, заложенные или кусками льда, или снегом, или в лучшем случае куском слюды. Внутри такого помещения ютятся люди и домашний скот. Тяжелый, затхлый воздух с температурой, ничем не отличающейся от температуры на дворе. Мне жаль было, что оставила в Средне-Колымске свой термометр и тем не имела возможности определить точно той температуры, при которой люди живут в здешней местности. Как мне передавали некоторые политссыльные, температура доходила иногда до -50°С. Такого рода станции, носящие название «поварен», встречались чаще только при приближении уже к Якутску.
    В других местах станции устроены были примитивно. Помещаются они в так назыв. «чумах». «Чум» представляет шалаш из сложенных конусообразно жердей; жерди обтягиваются кожей, вверху проделывается отверстие для выхода дыма. Двери заменяют два отверстия, проделанные в двух противоположных концах чума. Для обогревания внутренности чума раскладывается небольшой костер, на который накладывается длинное бревно с выступающими из обеих дверей концами, которые по мере сгорания бревна подталкиваются к горящему месту. Дым, невыносимый холод, сквозняки господствуют при таких условиях в чуме.
    Иногда приходилось экспедиции ночевать и просто под открытым небом при сильном морозе. В таких случаях приходилось вырывать пещеру в снегу, влезать внутрь мехового мешка, сделанного из оленьего меха и закрывающегося при помощи завязок у головы, и таким образом укрываться от невыносимого холода.
    27 ноября экспедиции впервые пришлось продолжать путь на оленях. Такого рода путешествие состоит в том, что в длинные сани-нарты вместо собак впрягается олень. Ямщик вооружается тоже длинной палкой, но с костяным наконечником, которым ямщик, прикасаясь к оленю, заставляет последнего ускорить ход.
    Вслед за экспедицией ехала почта, с которой везли нашу кладь. Так как почта с нашей кладью отстала, то экспедиции пришлось остановиться на одной поварне, чтобы дать возможность почте догнать нас. Прождав около 3-х суток, экспедиция оставила человека дожидаться клади, а сама двинулась дальше к станции Эбельской, где нас нагнал наш человек с кладью, откуда направились к станции Олер-Сюбит. По рассказам ямщика, не доезжая этой станции, в 1891 году в декабре месяце проходил караван с купеческой кладью. В ущелье реки один из ямщиков провалился в воду, и когда его вытащили, то он уже окоченел от холода. Караван находился, к несчастью, в безлесной местности и не было поэтому возможности развести костер, чтобы обогреть закоченевшего ямщика. Тогда якуты убили лошадь, вынули из нее внутренности и положили вместо них окоченевшего, чем отогрели его и спасли от смерти.
    О замечательной находчивости якутов можно судить еще и по другому рассказу. Когда один из якутов заблудился в тундре, он после тщетных поисков верной дороги в течение нескольких дней обессилел и упал. Слабость его была столь велика, что он еле слышным голосом едва отпугивал песцов, которые собирались к нему стаями и обнюхивали, как добычу. В это время проезжал какой-то ламут, нашел обессилевшего и оказал ему поддержку тем, что, отломав у оленя один рог, напоил умирающего якута теплой оленьей кровью. К вечеру якут настолько окреп, что мог двигаться и следовать за ламутом, выведшим его на верную дорогу.
    Экспедиция, проехав станции Тостах и Адыча, вступила на Верхоянский перевал, считающийся самым трудным местом пути.
    Представьте себе пологий подъем в 5 верст, затем почти отвесную крутую стену, заканчивающуюся узенькой, не более 1 саж. в ширину площадкой. Когда взберешься на эту площадку, то зрителю представится страшный обрыв, спуск с которого кажется невероятным, ибо этот обрыв представляет собой почти отвесную стену в 15 саж. высоты. Этот обрыв заканчивается также узенькой площадкой, за которой продолжается крутой спуск в 3 версты.
    Чтобы спуститься с такой горы, экспедиции пришлось связать нарты по 3, по 4. Со всех сторон эти нарты были привязаны к оленям. При спуске олени, садясь на задние ноги, упираясь передними и тормозя движение нарт, медленно передвигались в головокружительную пропасть. Чтобы еще более затормозить движение нарт, ямщики, лежа или на спине, или на боку, направляют нарты по должному пути. Наблюдателю с вершины горы кажется, будто люди, нарты и олени мчатся в бездонную пропасть, так как поворот дороги и выступ горы не дают возможности видеть площадок и дна ущелья. При таком спуске, естественно, не обходится без ушибов рук и ног тормозящих нарты ямщиков. Один из людей экспедиции, зацепившись во время торможения нарт своим шарфом, едва не попал под полозья, но ограничился, по счастью, ушибами рук и ног.
    После 150 верст тяжелого перехода 25 декабря экспедиция вступила в пределы Якутского округа, и впервые после длинного пути была замечена поварня. Хотелось отдохнуть, предоставить себе хотя малейший комфорт в виде скамейки, на которой можно было бы растянуться и дать отдых усталым членам. Но когда экспедиция вошла в эту поварню, то всех охватило разочарование. Через узкое отверстие, заменяющее собой дверь, пришлось каждому не входить, а вползать; внутри поварни — удушливый дым и смрад и, посидев 1/2 часа, невольно рвешься на свежий воздух. Вместо окон — дыры со вставленным в них льдом; кругом щели, сквозняки, неимоверный холод.
    С такого рода поварнями экспедиции пришлось встречаться до самого Алдана.
    По дороге к Якутску экспедиция встретилась с торговым караваном, который, по словам какой-то женщины, забрал всех оленей на той станции, на которой должны были обменять оленей нам. Эта женщина предлагала экспедиции вернуться назад в Верхоянск, где торговый караван уступит часть своих оленей для экспедиции. Но не желая ночевать в такой мерзкой поварне, как вышесказанная, я сделала распоряжение продолжать путь, тем более, что доверенный обещал мне прислать оленей из Верхоянска.
    Прибыв на станцию Бетье-Кельскую в 2 часа ночи, я узнала, что оленей действительно не имеется. Пришлось ждать оленей, обещанных караваном. Положение экспедиции было тягостным ввиду того, что провизия была уже на исходе, обещанных осеней не присылали. К тому же на станции лежали две больные женщины, метавшиеся в бреду. Я оказала им медицинскую помощь, за что сопровождавшие их уступили экспедиции мяса и рыбы.
    Через 3 суток на станцию прибыли ямщики, везшие из Якутска аптеку. Экспедиция воспользовалась их оленями и таким образом добралась до Якутска.
    Пробыв в Якутске 3 недели, получив от губернатора прогоны, закупив все необходимое, я уже на лошадях 15 января направилась в Иркутск.
    В Иркутске меня встретил ссыльнопоселенец Клеменц, который, узнав о смерти мужа, стал собирать пожертвования. Собрав солидную по тому времена сумму, он предложил их мне, но я отказалась, зная, что Академия наук всегда позаботится о семье своего члена. Когда он спросил, как поступить с этими деньгами, то я предложила ему отдать их в пользу учащейся молодежи.
    Из Иркутска я направилась в Петербург; в Иркутске меня встретил бар. Толль, который принял у меня остатки дел экспедиции и вручил мне 500 руб. на дорогу, сам же он направился в командировку на Ново-Сибирские о-ва.
    В Петербурге я определила сына моего Александра Черского в гимназию, где оказался способным к науке. Я прожила в Петербурге 1 год, получая пенсию в 520 руб. в год, которую выхлопотала мне с сыном Академия наук, но не имея возможности прожить на такую пенсию в столице, я поместила сына у воспитателя Введенской гимназии, а сама поехала на родину мужа моего — Витебскую губернию.
    Имея небольшой капитал, оставшийся после мужа, я приобрела в Витебске небольшой участок земли с 3-мя полуразрушенными домами, которые стала приводить постепенно в порядок. Через некоторое время расшатанное еще во время экспедиции мое здоровье заставило променять дома на хутор с 200 дес. земли с банковским долгом в 10000 руб., куда я и переселилась. После Октябрьской революции я оказалась в положении помещицы, как обладательница хутора в 200 дес. земли. Несмотря на благожелательное отношение местных крестьян, земля была у меня отнята, за исключением небольшого количества (трудовой нормы) в центре хутора...
    Что касается остальных членов экспедиции, то таковыми являлись еще сын мой Александр Черский и племянник мужа моего Г. И. Дуглас.
    Сын мой Александр Черский, будучи студентом Петербургского Университета, женился на дочери священника. Жена сына моего с внуком моим живет в г. Орше, где служит в Оршанском музее. Сам же сын мой Александр Черский по окончании Петербургского Университета был назначен хранителем музея Приамурского края, затем был в научной командировке по исследованию оз. Ханка, после чего был командирован на Командорские о-ва, где и пропал без вести.
    Что касается Г. И. Дуглас, то он после размолвки с моим мужем отстал от экспедиции и остался в Сибири, где и живет поныне.
    Вот все то, что осталось в моей памяти, и приношу глубокое извинение за то, если я изложила свои воспоминания недостаточно подробно и ясно, хотя прошу принять уверение, что при первом запросе постараюсь ответить на все, что будет в моих силах.
    М. Черская.
    Архив АН СССР, ф. 47, оп. 1, № 114, лл. 31-36.
    /И. Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И. Д. Черском и А. И. Черском. Под ред. С. В. Обручева. Иркутск. 1956. С. 300-309./


    Б. Дыбовский
                                                                       ЯН ЧЕРСКИЙ
                                                                         (Биография)
                                 (Сокращенный перевод с польского Е. А. Преснякова)
    «Во время жизни в столице Восточной Сибири Черский женился на девице польского происхождения, но православной, не говорящей по-польски и еле умеющей читать и писать по-русски. Из этой малоразвитой и весьма капризной женщины Черский сумел создать натуралистку с необычайными способностями наблюдений и умением делать научные выводы. Так, например, когда Черский заболел во время экспедиции на крайний север, предпринятой с метеорологическими целями, и целые месяцы не мог сдвинуться с постели, его жена вела все наблюдения, все хозяйственные дела и на нее легли окончательная обработка материала и выводы. Этот труд специальная комиссия признала за лучший в числе прочих, одновременно выполненных в северных пределах Сибири. А сам Черский мне говорил, что лучше и добросовестнее он и сам не справился бы с этой работой.
    Жена его была помощницей и в геологических экспедициях, к которым он также подготовил ее. Все позднейшие исследования Черский с женой вели вдвоем. С этих пор ничего без совета жены Черский не предпринимал. Он неоднократно рассказывал мне, что удивлялся способностям жены, причем искренно сожалел, что до сих пор столь несправедливо и с такой потерей для общего развития знаний хоронят богатства женской души «в кучах мусора и тряпок». А таким было и осталось, по его мнению, женское образование в Европе».
    /И. Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И. Д. Черском и А. И. Черском. Под ред. С. В. Обручева. Иркутск. 1956. С. 332-333./

                                                     ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА
              (Пребывание в Иркутске и приготовление к дальнейшему путешествию)
                           [Из книги «О Сибири и Камчатке», ч. I, 1912. (Прим. ред.).]
                                (Сокращенный перевод с польского Е. А. Преснякова)
    7 (19) II 1879. Прибыли в Иркутск под вечер... От провизора, заведующего аптекой, к которому я немедленно зашел, узнал новости, катастрофические для дальнейших моих планов: Черский женится, Ксенжопольский женат и имеет сына, а Гартунг болел и до сих пор недомогает. С ясного неба мечты об экспедиции, столь необычной, я сразу упал с подрезанными крыльями. Мне стало грустно. На обстоятельствах женитьбы Черского останавливаться не буду. Богуславский мне сообщил, что Черский избегает всякого разговора на эту тему, и как бы сам жалеет, что это произойдет, но сам заверил, что иначе быть не может. Я решил ничего Черскому не говорить, пока он мне сам не расскажет...
    10 (22) II. ...Во время наших занятий Черский неожиданно подошел к столу, за которым я сидел, и, зажигая короткую трубку, которую не выпускал изо рта, сказал мне взволнованно: «А знаете, что я женюсь?» Я ответил: «Знаю, но ждал, что вы мне сами это скажете», — и поблагодарил за то, что он снял тяжелый и неприятный гнет некоторой недоговоренности. Я встал с места, обнял его и сказал, что эта неожиданная женитьба легла поперек моих мечтаний, что я из-за этого много теряю, что много теряет наука, но пусть он будет убежден, что никакого сожаления у меня нет, и что мы останемся такими же друзьями, какими были...
    4/III. ...Черский предложил пообедать у него. Но хотя он имел намерение познакомить меня со своей супругой, предупреждает, что этого он сделать не сможет, потому что она в плохом настроении и пребывает в упорном молчании уже несколько дней. Когда я заметил, что, может быть, мое посещение будет для нее неприятным, Черский ответил, что я ее не увижу, так как уже неделю она не показывается никому. «Это пройдет, — прибавил он, — я полагаю, что она достаточно умна и убедится в глупости своего каприза. Каждая женщина — с норовом, но поддается воспитанию, надо только умело поступать, а из любой женщины можно сделать ангела».
    Черский жил в подвале, нанимал одну комнату с перегородкой, за которой была большая русская печь. На лучшую квартиру он не имел средств, а все-таки должен жениться. Меню обеда состояло из тех блюд, которыми мы всегда чествовали Черского, когда он приезжал к нам в Култук. Был омуль соленый и в натуральном соусе, к нему печеный картофель, затем котлеты по-пожарски, дикие утки и блины, плавающие в масле, потом крепкий кофе, но без сахара. Ксенжопольский в Култуке был нашим хозяином, а Иваниха, вдова крестьянина, — нашей кухаркой. Черский, обладавший всегда прекрасным аппетитом, восхищался нашим столом в Култуке и сегодня хотел показать, что у него хорошо сохранились в памяти наши лукулловские пиршества. Даже Пржевальский был ими восхищен, когда гостил у нас несколько дней проездом в Кяхту, и удивлялся добротности котлет из уток и прекрасному вкусу блинов. Вспоминая эти прошедшие времена, мы ели блины, сами себе прислуживая, ибо Черский не имел слуги, а жена не выходила из своего убежища. После сытного обеда мы вернулись в музей и только поздним вечером пошли в гостиницу на чай и ужин.
    18/III. ...Возвращаясь, встречаю Черского и с ним иду на прогулку за город на юрские геологические отложения над Ангарой, где находили окаменелости. Во время разговора с ним спрашиваю, хорошо ли он обдумал и взвесил ли все тяжелые обязанности мужа и, может быть, отца. С полной искренностью ответил, что сознает, что поступил неосмотрительно, но другого выхода нет, Марфа будет его женой.
    /И. Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И. Д. Черском и А. И. Черском. Под ред. С. В. Обручева. Иркутск. 1956. С. 337-342./


    Н. Ядринцев

                                                       ПАМЯТИ И. Д. ЧЕРСКОГО
    ...Встретясь с И. Д. в Петербурге через много лет, зная его ученые труды и ценя высоко его способности и душевные качества, я, однако из свидания с ним вынес какое-то грустное чувство Он был до того изломан жизнью, в нем было столько нервного, болезненного он смотрел таким хилым, что становилось жалко его до боли хотя он старался бодриться и, по-видимому, был доволен своим положением. Обстановка его, однако, была незавидная: он жил с женой в 14-й линии Васильевского Острова, около Малого проспекта в каком-то грязном домике. В Сибири он нашел себе подругу; в чужой стране нашлась для него женщина-друг, которая обогрела этого полубольного труженика своею любовью и поддержала его в последние дни его жизни. Помню, как Ив. Дем. наивно уверял меня, что в Петербурге ему живется лучше, что он здесь наслаждается даже прогулками и отдыхает, «гуляя на Смоленское кладбище»; он уверял, что жена его здесь поздоровела, хотя тихий больной вздох этой женщины выдавал горькую правду жизни. Впрочем, Ивану Дементьевичу в Петербурге все-таки жилось легче, он был занят теперь своим любимым делом, был покоен, не видел интриг, а бедность, скудная материальная обстановка, душный для слабого человека воздух — что это, пустяки!
    /И. Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И. Д. Черском и А. И. Черском. Под ред. С. В. Обручева. Иркутск. 1956. С. 352./
                                                                      
МАРФА
     С. Обручев из меркантильных соображений сделал из Марфы Ивановой «великую русскую путешественницу» Мавру Павловну Черскую, которая проехалась в «семейной экспедиции» по маршруту, где взад-вперед возили ссыльных обоих полов, которые не жаловались на трудности пути.
    Кстати, она не завершила экспедиции, а просто, после смерти мужа Ивана Черского, болевшего раком, спустилась, вместе с Расторгуевым и сыном, в Нижне-Колымск, собирая по пути камешки и цветочки, сдала имущество экспедиции и оттуда выехала в Якутск.



                                                                      Степан Расторгуев

    И. Черский писал: «решен и предполагаемый маршрут на лето текущего 1892 года. Таким образом: а) вслед за вскрытием реки (в последних числах мая) я начну плавание по Колыме до Нижне-Колымска; б) оттуда, в виду значительных и частых волнений, могущих задерживать экспедицию, я должен отправиться сухим путем (на лошадях) до берега Ледовитого океана около Медвежьего мыса и обратно в Нижне-Колымск; в) обратно в Средне-Колымск, вверх по реке, на лямке; г) оттуда по Верхоянскому тракту (на вьючных лошадях) до Индигирки, и наконец д) вверх по ее левому берегу, до Ому-келя» (т. е. Майор-Крест)». /И. Д. Черский. Сведения об экспедиции Академии наук для исследования рр. Колымы, Индигирки и Яны. II. Пребывание в Верхне-Колымске зимою 1891-1892 г. (письмо на имя адъюнкта Академии наук Ф. Д. Плеске). Приложение № 8 к Т. 71 Зап. Акад. наук. С. 32./. “Нужно отметить, однако, что программа исследований экспедиции, предложенная Академии Черским, не была выполнена”. /Ширина Д. А.  Ян Черский и Якутия. // Поляки в Якутии. Материалы научно-практической конференции. Якутск, 19 сентября 1997 года. Якутск 1998. С. 53./
     Кстати, Иван Черский, выгнавший Генриха Дугляса за связь с дочерью нижнеколымского священника, отстранил также от экспедиции и Расторгуева, но затем, почему-то, вернул.
    Отметим также, что Витебская губерния после Октябрьского переворота 1917 г. входила в состав Западной области (1917-1918), Западной коммуны (1918) РСФСР, БССР (январь-февраль 1919), РСФСР (1919-1924). В 1919 из Могилёвской губернии в Витебскую был передан Сенненский уезд, а в 1920 г. из Гомельской губернии был передан Оршанский уезд. 24 марта 1924 года губерния была упразднена. Большая часть её территории отошла к Белорусской ССР.



    Литература:
*    Липовые «трудовые хозяйства». // Віцебскі пралетары. Віцебск. 16 кастрычніка 1929. С.4.
*    Czerska Marta, żona Jana Czerskogo. // Zieliński S.  Mały słownik pionierów polskich kolonjalnych i morskich. Podróżnicy, odkrywcy, zdobywcy, badacze, eksploratorzy, emigrańci, pamiętnikarze, działacze i pisarze migracyjni. Warszawa. 1933. S. 71-72.
*    Зарины Р. и Е.  В горах Сибири. М. П. Черская. [Первые женщины-путешественницы] // Вокруг света. № 3. Москва. 1951. С. 51-53.
    Зарины В. и Е. Путешествие М. П. Черской. Москва. 1952. 64 с.
*    Слоним И.  Первые русские женщины-путешественницы. // Сталинская молодежь. Минск. 8 июля 1953. С. 3.
*    Черская М. П. Воспоминания о Колымской экспедиции 1892 г (Публикация и введение С. В. Обручева). // И. Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И. Д. Черском и А. И. Черском. Под ред. С. В. Обручева. Иркутск. 1956. С. 300-309.
*    Дыбовский Б.  Ян Черский (Биография). // И. Д. Черский. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И. Д. Черском и А. И. Черском. Под ред. С. В. Обручева. Иркутск. 1956. С. 327-336.
    Иванов Г.  Русские женщины – исследователи Якутии. // Социалистическая Якутия. Якутск 14 мая 1958.
*    Последние годы М. П. Черской // Гурвич С.  Они были на Дону. Краеведческие очерки. Ростов-на-Дону. 1960. С. 38–47.
    Фролов В.  Сподвижница великого землепроходца. // Социалистическая Якутия 15 марта 1970.
    Фролов В.  Мавра - Черская хайата. // Бэлэм Буол. Якутскай. Муус устар 4 к. 1971.
    Середкин А.  Рядом с Черским. // Колымская правда. Черский. 10 августа 1978.
    Самойлова Г.  Черский и его спутники. // Колымская правда. Черский. 17 января 1981.
*    Мезенцев В.  Неизвестные страницы. // Жыццё Прыдзвіння. Віцебск. 8 жніўня 1998. С. 2.
*    Шишанов В.  Я, Мавра Черская... // Віцебскі рабочы. Віцебск. 29 снежня 1998. C. 4.
*    Шишанов В. Мавра Черская - русская женщина. // Жыццё Прыдзвіння. Віцебск. 2 лютага 1999. С. 3.
*    Шишанов В.  Мавра Черская: десять лет спустя. // Віцебскі рабочы. Віцебск. 22 ліпеня 1999. С. 4.
*    Шелехова Р. В., Оконешников Е. Е.  Документы Национального архива РС(Я) об экспедиции И. Д Черского. // Якутский архив. № 3. Якутск. 2001. С. 10-17.
*    Шишанов В. А.  Мавра Черская: время воспоминаний // Архіўная спадчына Віцебшчыны як крыніца вывучэння гісторыі краю. Матэрыялы архіўных чытанняў, прысвечаных 150-годдзю з дня нараджэння А. П. Сапунова. 6-7 чэрвеня 2002 г. Віцебск. Мінск – Віцебск. 2002. С. 111-120.
    Шишанов В. А.  Мавра Черская на Витебщине. Архивные исследования. Витебск. 2002. 14 с.
*    Шишанов В. А.  Мавра Черская на Витебщине. // Чэрскі Іван Дзяменцьевіч. Да 160-годдзя з дня нараджэння. Зборнік артыкулаў. Вып. 1. Мінск. 2005. С. 17-23.
    Рудаков О.  Ян Черский и семья. // Созвездие дружбы. Общественно литературно-художественный альманах народов Восточной Сибири. № 1. Иркутск. 2005. С. 235-239.
    Черская Мавра (1857-1940) русская путешественница, исследовательница Колымы. // Данилова Т. Н.  Богини далеких странствий. Москва. 2006.
*    Рудаков О.В.  Неизвестные факты из биографии Я. Д. Черского и его семьи. // Вклад польских учёных в изучение Восточной Сибири и озера Байкал. Материалы международной научно-практической конференции, г. Иркутск – п. Лиственничное – п. Мишиха. 23-26 июня 2011. Иркутск. 2011. С. 139-146.
*    Бояркина А. П.  Подвиг Мавры Павловны Черской. К 155-летию со дня рождения. // Культура и время. № 1. 2013. С. 210-219.
    Будынак па адрасе вул. Чайкоўскага, 10 у Віцебску. // Віцебск: папулярнае мінулае. Камплект паштовак. Мінск. 2014. № 2.
    Бонифатия Каструль,
    Койданава


    /Zieliński S.  Mały słownik pionierów polskich kolonjalnych i morskich. Podróżnicy, odkrywcy, zdobywcy, badacze, eksploratorzy, emigrańci, pamiętnikarze, działacze i pisarze migracyjni. Warszawa. 1933. S. 71-72./




                                                ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ М. П. ЧЕРСКОЙ
    В Ростове, на улице Станиславского, на фасаде дома № 181, укреплена мемориальная доска. На ее белом мраморе золотыми буквами выгравирована надпись: «В этом доме с 1936 по 1940 год проживала выдающаяся русская путешественница и геолог Мавра Павловна Черская (1857-1940 гг.)».
    ... Весной 1891 года из Петербурга к далеким берегам Колымы и Индигирки отправилась небольшая и несколько необычная по составу экспедиция. Все четверо ее участников были членами одной семьи. Возглавлял экспедицию геолог Иван Дементьевич Черский. Вместе с ним в дальний и трудный путь выехала его жена Мавра Павловна, их двенадцатилетний сын Александр и племянник Черского старший препаратор Г. Дуглас.
    Это была не первая экспедиция И. Д. Черского, в то время уже известного ученого, вся жизнь которого была отдана служению Родине и науке. Литовец по происхождению, участник освободительного восстания 1863 года, он восемнадцатилетним юношей был арестован царскими властями, сослан с Сибирь и сдан в солдаты. Болезнь подорвала здоровье, но не сломила железной воли И. Д. Черского, не ослабила всегда владевшего им страстного желания посвятить себя науке.
    С начала 70-х годов прошлого века И. Д. Черский, выполняя поручения Географического общества, участвовал в экспедициях по изучению природы Сибири: исследовал Восточные Саяны, побережье Байкала, бассейн реки Нижняя Тунгуска, вел геологические изыскания вдоль трассы Сибирского почтового тракта, проходившего от Байкала до Урала.
    Верным другом и ближайшим помощником Ивана Дементьевича, делившим с ним трудности походной жизни, радость открытий и горечь неудач, была жена его Мавра Павловна, уроженка Иркутска, она росла и воспитывалась в бедной семье, рано лишившись отца, девочка не могла и мечтать о получении образования. Однако детская любознательность ее переросла в подлинную страсть к знаниям. Первым, кто обратил на это внимание, и был Иван Дементьевич, в то время ссыльный, снимавший угол в крохотном бревенчатом домике, принадлежавшем матери Мавры.
    Вскоре Мавра Павловна стала женой И. Д. Черского, нашедшего в ней большого друга и верного спутника жизни. «Он сумел из девушки простой и почти безграмотной, — писал о Черских писатель М. Загоскин, — приготовить себе прекрасную помощницу, умевшую и коллектировать, и производить наблюдения, и переписывать без малейшей ошибки его сочинения с мудреными научными терминами и латынью».
    Мавра Павловна стала принимать активное участие в экспедициях, которые под руководством ее мужа отправлялись по нехоженым тропам Сибири. Она изучала и описывала месторождения полезных ископаемых, геоморфологические и другие особенности обследованных районов, вела дневники, отмечая в них все, что представляло научный интерес и могло стать предметам дальнейших исследований. В экспедиционных походах ей приходилось преодолевать немало трудностей, которые еще более осложнялись тем, что Иван Дементьевич часто тяжело болел.
    Экспедиция 1З91 года явилась новым, исключительно важным в научном отношении начинанием и в то же время большим жизненным испытанием для ее участников. Выехав из, Петербурга, маленький отряд проделал многотысячекилометровый путь до Байкала и отсюда стал пробиваться на северо-восток.
    Располагая ничтожно малыми средствами, Черский вместе со спутниками отправился из Якутска в дальнейший путь на собаках, стремясь до наступления сильных морозов пройти как можно большее расстояние и выполнить возможно больший объем научных робот. Зимовать пришлось в Верхне-Колымске куда экспедиция прибыла через 76 дней после выхода из Якутска. Было собрано много ценных материалов о природе этого далекого и сурового края, который в то время был совершенно не изучен. И. Д. Черский сделал много важных открытий по геологии Верхоянского хребта, его тектонике и строению, а Мавра Павловна систематизировала и обрабатывала многочисленные коллекции горных пород, составляла метеорологические и другие таблицы, вела дневники.
    В Верхне-Колымске экспедиция провела несколько месяцев. За время зимовки И. Д. Черский написал первые главы отчета о проделанном путешествии, составил карты схемы геологических разрезав, планы маршрутной съемки и т. д. Мавра Павловна неизменно помогала в этой кропотливой, трудной работе, которая отнимала у Ивана Дементьевича остаток сил, подорванных дальним путешествием и резко обострившейся болезнью легких. Однако, несмотря на трудности и лишения, зная о грозившей опасности смерти, И. Д. Черский и не помышлял о возвращении назад. И как только Колыма освободилась ото льда, 31 мая 1892 года экспедиция отправилась на лодке вниз по реке, держа курс на Нижне-Колымск.
    В пути И. Д. Черский почувствовал, что силы его окончательно оставляют. Но и в эти трудные минута он не думал о себе. Все его мысли были полны заботой о том, чтобы выполнить намеченный план исследований. Своим достойным преемникам на посту руководителя экспедиции он считал Мавру Павловну, твердо убежденный в том, что она сможет успешно завершить программу работ.
    В архиве Академии Наук СССР хранится любопытный документ, написанный рукой И. Д. Черского, так называемый «Открытый лист». Составленный им в Верхне-Колымске и датированный 25 мая 1892 года, он является одним из последних распоряжений Ивана Дементьевича. «Серьезная болезнь, постигшая меня перед отъездом, — говорится в «Открытом листе», — заставляет сомневаться в том, доживу ли я до назначенного времени отбытия. Так как экспедиция, кроме геологической задачи, имеет еще зоологические и ботанические, которыми заведует моя жена, Мавра Павловна Черская, поэтому, во избежание непроизводительности затраченных уже на лето 1890 года сумм, я делаю нижеследующее постановление, которое, во имя пользы для науки и задач экспедиции, должно быть принято во внимание и местными властями. В случае моей смерти, где бы она меня ни застигла, экспедиция под управлением моей жены, Мавры Павловны Черакой, должна все-таки ныне летом непременно доплыть до Нижне-Колымска, занимаясь главным образом зоологическими и ботаническими сборами и разрешением тех из геологических вопросов, которые доступны моей жене... Только после возвращения экспедиции обратно в Средне-Колымск она должна считаться законченной».
    25 июня 1892 года И. Д Черский скончался. Похоронив мужа на суровых берегах Колымы, Мавра Павловна приняла дальнейшее руководство экспедицией на себя и твердо решила продолжить путь к намеченной цели. Задача, стоявшая перед ней, была не из легких: наступили дождливые ненастные дни, ночевать часто приходилось на безлюдном берегу под открытым небом, предстоял трудный и далекий путь и многочисленные научные наблюдения.
    Превозмогая тяжкую боль утраты, стойко и мужественно преодолевала М. П. Черская трудности плавания по незнакомой, казавшейся необычайно суровой и неприветливой реке. Сохранились дневники, которые вела в те дни эта отважная русская женщина, находясь на борту крохотного карбаса, уносившего ее вместе с другими участниками экспедиции все дальше и дальше на север. Каждая строчка ее дневника не только содержит интереснейшие сведения о природе Колымского края, обо всем, что представлялось здесь взору пытливой и смелой путешественницы, но и ярко отражает ее огромную волю, мужество, страстное желание добиться цели, каким бы трудным ни был к ней путь. В этих записях мы находим любопытные, представляющие огромный научный интерес данные о геологическом строении беретов Колымы, горных породах, выходящих на поверхность и рассказывающих о далеком прошлом этого края, его животном и растительном мире, жизни, быте и обычаях якутов, встречах с ссыльнопоселенцами.
    Добравшись до Нижне-Колымска, Мавра Павловна завершила план экспедиционных исследований. Обратный путь, который пришлось проделать на веслах, оказался еще труднее. Мавра Павловна использовала каждую представлявшуюся возможность, чтобы вести научные наблюдения и пополнять коллекции горных пород. В дороге путников застали бураны и метели. Совершенно изнуренные, лишенные сил, добрались они наконец до Средне-Колымска. Но отсюда предстоял еще не менее трудный путь на собаках в Якутск. «Иногда приходилось экспедиции ночевать и просто под открытым небом при сильном морозе, — отмечала Мавра Павловна в своем дневнике. — В таких случаях приходилось вырывать пещеру в снегу, влезать внутрь мехового мешка, сделанного из оленьего меха и закрывающегося при помощи завязок у головы, и таким образом укрываться от невыносимого холода». Оставив позади тысячи километров неимоверно трудного пути, экспедиция добралась до Якутска, а затем прибыла в Иркутск. Намеченный план работ был выполнен полностью. Записи, коллекции, карты — все находилось в полном порядке. В Иркутске участников экспедиции встретили тепло и радушно. Не легко было Мавре Павловне оглянуться назад, на пройденный путь. И только чувство исполненного долга придавало ей силы, сглаживало тяжкие воспоминания.
    В Иркутске Мавра Павловна передала все экспедиционные материалы представителям Географического общества и вместе с сыном выехала в Петербург. Оставив Александра в одной из столичных гимназий, она отправилась в Витебскую губернию, где поселилась у своих родственников, проживавших в селе Казимирово.
    Научная общественность России высоко оценила экспедицию Черских и полученные ими материалы. «Это был настоящий подвиг, о котором наука никогда не забудет», — говорил выдающийся русский ученый академик В. А. Обручев. Именно как благородный патриотический подвиг, совершенный во имя науки, рассматривали Колымскую экспедицию Черских и другие видные русские и зарубежные ученые. Собранные отважными землепроходцами материалы явились тем фундаментом, на котором в дальнейшем основывалось изучение природных богатств северных рек Сибири.
    Как же сложилась дальнейшая судьба Мавры Павловны и ее сына Александра? В начале 900-х годов Александр Черский, зоолог по профессии, вел большую работу по изучению фауны Южного Приморья, участвовал во многих научных экспедициях, а затем работал на Командорских островах, где был директором Управления по охране песцового промысла. Что же касается Мавры Павловны, то все сведения о ней, появлявшиеся в печати, обрывались на приезде в село Казимирово под Витебском. И только совсем недавно удалось выяснить, что последние годы жизни этой замечательной русской путешественницы прошли у нас, на Дону.
    ... Летом 1954 года автору этих строк довелось побывать у академика Владимира Афанасьевича Обручева. Мне пришлось работать тогда над книгой об Иване Васильевиче Мушкетове — выдающемся русском геологе и путешественнике, донском казаке из станицы Алексеевской. В конце прошлого века Владимир Афанасьевич слушал лекции Мушкетова в Петербургском горном институте и с большой теплотой вспоминал встречи с этим замечательным человеком.
    — Вот закончите книгу о Мушкетове, — сказал Владимир Афанасьевич, — и принимайтесь за Черских. Надо собрать все, что написано о них, и постараться разыскать новые документы и материалы. Кое-какие пути таких поисков я вам подскажу.
    Владимир Афанасьевич достал из ящика писыменного стола папку с письмами, долго перебирал их, пока не нашел несколько листков почтовой бумаги, исписанных мелким, трудно разбираемым почерком.
    — Это интересное письмо я получил сравнительно недавно, — продолжал Владимир Афанасьевич, беря со стола большое увеличительное стекло, которым он обычно пользовался при чтении рукописей. — Его прислали мне из Ростова некто Черские. И хотя в письме не сказано, кем они доводятся Ивану Дементьевичу и Мавре Павловне, видно, что это не просто однофамильцы, а родственники. Они пишут, что располагают материалами о Черских, их путешествиях. Вам надо непременно побывать в этой семье, побеседовать с ними.
    Наша беседа длилась до позднего вечера. Владимир Афанасьевич вспоминал свои путешествия, рассказывал о том, как он молодым геологом разведывал залежи цементного сырья в районе Таганрога. Затем снова возвращался к воспоминаниям о Мушкетове, о встречах с Черскими, которых видел в последний раз незадолго перед их отъездом в Колымскую экспедицию.
    — Это были интересные, очень своеобразные люди, — вспоминал Владимир Афанасьевич. — Жили они всегда очень скромно, во многом им приходилось себе отказывать. Цель их жизни заключалась в стремлении как можно больше повидать, поездить, особенно по тем местам, которые оставались тогда неизученными «белыми» пятнами.
    Когда мы прощались, Владимир Афанасьевич снова попросил сразу же по приезде в Ростов побывать у Черских и напомнил их адрес: улица Станиславского, 181, квартира 6.
    ... И вот семья Черских. Сразу же выясняется, что авторами письма к В. А. Обручеву были не однофамильцы и даже не дальние родственники известных путешественников, а их внук Николай - сын Александра Ивановича Черского и его мать Мария Николаевна жена Александра Ивановича.
    Вскоре на столе появилось множество фотографий писем, дневниковых записей. Все эти своеобразные семейные реликвии бережно хранились здесь десятилетиями. На одном из снимков мы видим Ивана Дементьевича и Мавру Павловну, снятыми в 8о-х годах прошлого века в Иркутске. На других фотографиях Черские запечатлены в период их жизни в Петербурге.

     — А это последний снимок Мавры Павловны, — сказал Николай Александрович, доставая из семейного альбома маленькую фотографию.
    Оказалось, что фотография эта сделана в 1940 году в Ростове.
    — Последние годы Мавры Павловны, — продолжал Николай Александрович, — прошли здесь, в Ростове, вот в этом доме. Она переехала сюда в 1936 году из Витебска, где прожила много лет.
    Николай Александрович показывает нам новые фотографии, знакомит с драгоценными семейными реликвиями, подробно рассказывает о жизни Мавры Павловны в Ростове, делах и заботах ее последних лет. Первая встреча с семьей Черских затянулась далеко за полночь: ведь разузнать хочется как можно больше, восстановить во всех деталях неизвестные страницы биографии замечательной русской женщины-путешественницы.
    Приехав в Ростов, Мавра Павловна, несмотря на свой преклонный возраст (ей было тогда уже 80 лет), не мыслила жизни без активного участия в общественной деятельности. В Ростове находился один из крупнейших на Юге краеведческих музеев. В числе интересных материалов по истории Дона здесь хранились ценные документы о жизни и деятельности выдающихся русских ученых — геологов, географов и путешественников — уроженцев нашего края.
    Мавра Павловна решила взять на себя заботы о пополнении географических фондов музея. Благодаря ее стараниям удалось разыскать, собрать, а в дальнейшем и систематизировать интересные, ранее неизвестные материалы о жизни И. В. Мушкетова, относящиеся к годам его детства и учебы в Новочеркасской классической гимназии в 1859-1867 годах. Увлекалась она и сбором материалов о Г. Я. Седове, особенно о том периоде его жизни, когда он был курсантом Ростовских мореходных классов. Мавра Павловна разыскала бывших однокашников Г. Я. Седова, записала с их слов воспоминания о нем. К сожалению, эти записи, оставшиеся в личном архиве Черских, не были опубликованы и погибли в дни Великой Отечественной войны.
    И еще один вид работы очень увлекал старую русскую путешественницу: она была неутомимым пропагандистом научных знаний.
    — Как-то Мавра Павловна прочла лекцию в краеведческом музее о русских ученых-исследователях Сибири, — вспоминает Николай Александрович. — Живо, интересно, занимательно рассказала она о многих экспедициях наших географов, поделилась своими воспоминаниями о встречах с П. П. Семеновым-Тян-Шанским, Ю. М. Шокальским и другими выдающимися деятелями русской науки. Человек на редкость скромный, М. П. Черская никогда не рассказывала о себе, о своих путешествиях, считая, что ничего особенного не совершила и что на ее месте так поступал бы каждый.
    Лекция произвела большое впечатление на присутствующих, и к Мавре Павловне все чаще стали обращаться с просьбами выступить в клубах, домах культуры и особенно в школах.
    По мере своих сил Мавра Павловна старалась не откалывать юным краеведам, приходила в гости к ростовским школьникам, чтобы провести час-другой в общество любознательной детворы. В школах она помогала организовывать краеведческие и географические кружки. Дети всегда радушно встречали ее, приглашали на сборы пионерских отрядов, просили рассказать о жизни путешественников и землепроходцев — Мавра Павловна была прекрасной рассказчицей, и дети любили ее слушать. А весной и летом они не раз звали ее принять участие в краеведческих экскурсиях по окрестностям Ростова. Если здоровье позволяло ей, Мавра Павловна никогда не отказывала ребятам.
    Одна из таких экскурсий состоялась летом 1936 года. Она была организована географическим кружком Ростовского Дворца пионеров для учащихся старших классов, решено было побывать в станице Старочеркасской и осмотреть памятники старины. Вместе с ребятами поехала в экскурсию и Мавра Павловна. В пути она рассказывала юным слушателям о природе донского края, его геологическом прошлом, обращая внимание на характер местности, особенности рельефа и историю его развития.
    Другую экскурсию с ростовскими школьниками Мавра Павловна совершила ровно через год — на этот раз в Азов. И снова живо и увлекательно рассказала она о донской природе, о русских геологах и географах, в разные времена занимавшихся исследованиями природных богатств ростовской области и Северного Кавказа.
    Часто приходила Мавра Павловна в гости к кружковцам ростовского Дворца пионеров. Сохранилась корреспондентская запись ее бесед с участниками проходившего в Ростове летом 1936 года слета юных натуралистов. Мавра Павловна вдохновенно говорила о замечательных условиях, которые созданы в нашей стране для развития науки, призывала молодежь следовать примеру выдающихся русских и советских ученых, своим трудом ставящих на службу родине природные богатства ее недр.
    Последние дни жизни М. П. Черской прошли в Таганроге в Доме для престарелых ученых, где она и скончалась 13 декабря 1940 года на 84-м году жизни.
    /Гурвич С.  Они были на Дону. Краеведческие очерки. Ростов-на-Дону. 1960. С. 38–47./

                                                 ЛИПОВЫЕ «ТРУДОВЫЕ ХОЗЯЙСТВА»
    В дер. Казимировке, Старобобыльского сельсовета, Высочанского района, живет помещица Черская, имеющая крупное хозяйство, которое она отдавала крестьянам обрабатывать исполу. Желая получить от своей земли больше прибыли, она пустилась на следующую хитрость: женила батрака Федора Матусевича на своей племяннице, а после развода их, женила Матусевича на батрачке, которую она взяла к себе. Таким образом, Черская получила возможность иметь большой доход со своей земли, обрабатываемой скрытой наемной силой двух батраков. Кроме того, Черская приписала к своему двору двух лиц, которые фактически живут отдельно от нее, — некоего Мстислава Загорского, служащего в доме глухонемых в г. Витебске, и Николая Черского (своего внука), служащего в каком-то советском учреждении в г. Орше. Оба они приезжают к Черской только летом «на дачу». Райисполкому следовало бы обратить внимание на проделки Черской, а советским учреждениям, где служат присные Черской, — освободиться от их «услуг». (Сооб. Д. Смолов).
     /Віцебскі пралетары. Віцебск. 16 кастрычніка 1929. С.4./

                                                      НЕИЗВЕСТНЫЕ СТРАНИЦЫ
    В ходе работы над Книгой памяти обнаружилось письмо Игоря Николаевича Шарухо, действительного члена Географического общества АН СССР, председателя Полоцкого отдела Географического общества БССР. Написано оно несколько лет тому назад.
    И. Н. Шарухо просил разыскать поместье, где в начале XX века проживала жена известного ученого, исследователя Сибири Черского Ивана Дементьевича — Марфа (Мария) Павловна Черская. Как видно из письма, последняя тоже занималась наукой, проявив при этом мужество, отвагу, настойчивость. Именем ее мужа и ее самой названо несколько географических объектов на территории бывшего СССР. Муж ее И. Д. Черский скончался во время одной из экспедиций в 1892 году.
    По словам автора письма, М. П. Черская имела поместье в д. Казимировка Старобобыльского сельского Совета Высочанского района и жила там где-то до 1940 года. Кроме того, в Архиве ГО АН России (г. Санкт-Петербург) упоминается некое поместье Парузы. В связи с этим И. Шарухо просит помочь найти эти поместья, узнать их судьбу. Муж М. П. Черской — ученый И. Д. Черский родом из Верхнедвинского района Витебской области. Думается, что и учителя истории и географии, краеведы попытаются путем исследовательской работы дополнить рассказ И. Шарухо новыми сведениями о жизни ученой четы на территории нашего района, о поместьях, которые им принадлежали.
    Помимо хутора в Старобобыльском (теперь Шапечинском) сельсовете существуют сейчас деревни Казимировка в Бабиничском (ранее Елагинском) и Казимирово в Яновичском поссовете. Имеются сведения, что в 1936 году Казимировка сселена с д. Бондари Октябрьского сельсовета, а Казимирово из бывшего Ботанического сельсовета уничтожена в 1941 году. Такая же участь постигла и д. Парузы (Прузы) бывшего Войтовского сельсовета. Эта деревня упоминается в письме И. Шарухо и в архивах. Согласно довоенным картам д. Прузы находилась по соседству с деревнями Горяны, Денисенки, Полога.
    Вполне возможно, любители истории родного края напишут новые страницы летописи Витебского района.
    В. Мезенцев.
    /Жыццё Прыдзвіння. Віцебск. 8 жніўня 1998. С. 2./
                                                           Я, МАВРА ЧЕРСКАЯ...
    Три года назад в Беларуси широко отмечалось 150-летие со дня рождении нашего земляка, выдающегося геолога, географа, исследователя Сибири Ивана Дементьевича Черского (1845-1892 гг). Тогда в печати появилось множество статей, была издана книга, выпущена почтовая марка. Но не многим известно, что в Витебске, на Витебщине долгое время жила жена ученого Мавра Павловна Черская (1857-1940 гг).

    Мавра были старшей дочерью хозяйки квартиры, которую в конце 70-х годов прошлого века снимал в Иркутске ссыльный Иван Черский. Не получившая образования, однако любознательная и способная, она стала не только верной спутницей жизни Ивана Дементьевича, но и участницей его многочисленных экспедиций, в том числе и последней Колымской. На пути к устью Колымы 25 июня 1892 г. Иван Черский умер. Дали знать о себе «профессиональные» болезни ссыльного. Выполнял завещание мужа, Мавра Павловна с честью завершило экспедицию. Ее имя стало известно всей России. Был проведен сбор средств для семьи ученого. Но Мавра Павловна отказалась от пожертвований, попросив использовать деньги для помощи учащейся молодежи.
    О последующем развитии событий рассказывает документ, обнаруженный недавно в Государственном архиве Витебской области.
    23 сентября 1919 года был подписан декрет ‘‘Об обязательной регистрации бывших помещиков, капиталистов и лиц, занимавших ответственные посты в царском и буржуазией строе», который преследовал цель пресечь заговоры и саботаж бывших эксплуататоров и заставлял оценивать человека через прицел классовой борьбы. В список лиц, подлежащих регистрации, попала и Мавра Черская как владелица имения площадью свыше ста десятин. 27 ноября 1919 г. в Витебский уездный исполком поступает заявление Мавры Павловны, которое полно горечи, обиды и желания отвести от себя обвинение в неблагонадежности.
    На основании требования Высочанской милиции о даче отзыва о себе, — писала «помещица», даю следующее: Я, Мавра Павловна Черская, дочь крестьянина Иркутской губернии, была замужем за политическим ссыльным, уроженцем Вит. губ., отбывшим каторгу 6 лет Иваном Черским, впоследствии видным ученым. За свои выдающиеся ученые труды в Географическом обществе, как в память, и поныне, между прочими великими учеными, красуется и его имя на Иркутском музее. Проработав 30 лет, получив амнистию, приглашен был Академией наук для обработки накопившейся коллекции ископаемых костей. Покончив с этой коллекцией и немного исправив свое расшатанное здоровье, приняв предложенную Академией на 5 лет экспедицию, на Глубокий Север для исследования рек Яны, Индигирки и Колымы, но не перенеся сурового климат, умер в 1892 г. в глуши Якутской области. Я была его неразлучной помощницей во всех его путешествиях. Вернулась с 10-летним сыном в Петербург, имея всего сбережения 1500 р. и 2 большие золотые медали, поднесенные мужу Академией за его ученые труды, не имея других средств к существованию и слабого здоровья. Академия с великим трудом выхлопотала для меня пенсию в 33 р. 33 к. На эти средства ясно было, что жить в Петербурге и воспитывать сына невозможно, то я, поместив сына в Петерб. гимназию, стала отдавать ему всю пенсию, а сама уехала в Витебск, опасаясь израсходовать остаток сбережений. Мне удалось купить плац земли с разрушенными домами на окраине. Здесь присоединился ко мне дальний родственник мужа, сын политического, М. Ф. Загорский, совершенно глухой, имевший небольшие средства, и построил на моем плацу новый дом и справив разрушенное. С тех пор, в течение 13 лет, мы трудились вместе, пользуясь кредитом от веривших нам людей, давшим нам возможность привести свои дома в приличный вид. Наконец в 1911 г. мы обменяли на фольварк Казимирово Оршанского уезда Высочанской волости 180 дес. неважной земли и принявши 10 тыс. р. банковского долга. Купчая была сделана на мое имя в виду того, что Загорский по законам не имел нрава приобретать земли.
    2. Родственников у мена никаких здесь нет. Единственный сын Александр Иванов Черский по окончании университета в 1909 году был консерватором музея во Владивостоке, а потом уехал на Командорские острова. С тех пор, более 10 лет, а никаких известий о нем не имею, а жена его Мария Николаевна Черская с сыном находится в Городке, где она состоит заведующей детским садом Липки.
    3. В политическом отношении беспартийна, ныне мне 75 лет (согласно известной дате рождения, М. П. Черской было тогда 62 года. - В. Ш.)
    4. Благодаря всему вышеизложенному. данному мною в прошлом году в Оршанский исполком и отзыва 2-х поселковых комитетов, меня оставили на месте, где я и поныне живу, занимаюсь земледелием и помогаю местным крестьянам во врачебной помощи, хотя не специальной, но приносящей существенную пользу. М. Черская».
    Согласно инструкции центра, один экземпляр заявления вскоре был отправлен на Лубянку, в Наркомат внутренних дел.
    О том, как сложилась жизнь, М. Черской на Витебщине после «регистрации», известно немного. В ранее опубликованных воспоминаниях, относящихся к 1925 г., Мавра Павловна сообщает: «Несмотря на благожелательное отношение местных крестьян, земля у меня была отнята, за исключением небольшого количества (трудовой нормы) в центре хутора... Жена сына моего с внуком моим живет в г. Орше, где служит в Оршанском музее» (И. Д.Черский. Иркутск, 1956. С. 308).
    К этому можно добавить следующее.
    Александр Черский при таинственных обстоятельствах был убит в 1921 г. на Командорских островах.
    Власти все же вспомнили о заслугах Мавры Павловны и ее мужа и с 1926 г. возобновили выплату ей пенсии.
    В 1935 г. все семейство Черских поселилось в Ростов-на-Дону. Несмотря на свой преклонный возраст, Мавра Павловна взяла на себя труд описания и пополнения географических фондов Ростовского краеведческого музея, читала лекции, вела кружки юных любителей географии и участвовала в экскурсиях школьников. Умерла М. П. Черская 18 декабря 1940 г. в Таганроге в даме престарелых ученых. В часть этой неутомимой подвижницы науки в Ростове-на-Дону установлена мемориальная доска.
    Валерий Шишанов,
    старший научный сотрудник
    Витебского областного краеведческого музея
    / Віцебскі рабочы. Віцебск. 29 снежня 1998. С. 4./

    В. А. Шишанов
         (Витебск)
                                       МАВРА ЧЕРСКАЯ: ВРЕМЯ ВОСПОМИНАНИЙ
    В биографии жены и сподвижницы выдающегося геолог географа, исследователя Сибири Ивана Дементьевича Черского (1845-1892) — Мавры Павловны Черской (в девичестве — Ивановой, 1857-1940) есть период, о котором немногое можно узнать даже из работ специально посвященных этой неординарной женщине. Повествование обычно обрывается на ее переезде после смерти мужа из Петербурга в Витебск (предположительно — 1894 г.) и возобновляется с момента переезда в Ростов-на-Дону в 1935 г. (1) 40-летний пробел заполняется лишь скупыми сведениями, почерпнутыми из воспоминаний М. П. Черской, которые были записаны в 1925 и опубликованы в 1956 г. (2) Но и при публикации была изъята наполненная горечью фраза: «И вот мне в 69 лет приходится влачить тяжкое существование в виду старости и неспособности к физическому труду, живя исключительно на тот доход, который можно извлечь при старческой слабости» (3).
    Документы, обнаруженные в архивах Витебска, Минска, Петербурга, наводят на мысли о том, что «заговор молчания» был не случаен — репрессии и гонения на бывших помещиков и землевладельцев, водоворот которых захватил и М. П. Черскую, лишь недавно стали предметом открытого обсуждения и изучения.
    Толчком к началу исследований послужило обнаружение в Государственном архиве Витебской области (ГАВО) «собственноручного заявления бывш. помещицы Мавры Павловны Черской» в «Деле о регистрации бывших помещиков и лиц, занимавших ответственные должности при царском правительстве» (4). Начало делопроизводства было вызвано декретом СНК РСФСР от 23 сентября 1919 г. «Об обязательной регистрации бывших помещиков, капиталистов и лиц, занимавших ответственные должности в царском и буржуазном строе». Согласно разработанной НКВД инструкции, чтобы пройти регистрацию «бывшим эксплуататорам», необходимо было подать в местный исполком заявление со сведениями о себе. В заявлении Черская вкратце рассказывает о себе, заслугах своего мужа и несколько подробнее, чем в воспоминаниях 1925 г., останавливается на витебском периоде: «... вернулась с 10-летним сыном в Петербург, имея всего сбережения 1500 р. и 2 большие золотые медали, поднесенные мужу Академией за его ученые труды, не имея других средств к существованию и со слабым здоровьем. Академия с великим трудом выхлопотала для меня пенсию в 33 р. 33 к. (в месяц. — В. Ш.). На эти средства ясно было, что жить в Петербурге и воспитывать сына невозможно, то я, поместив сына в Петербургскую гимназию, стала отдавать ему всю пенсию, а сама уехала в Витебск, опасаясь израсходовать остаток сбережений. Мне удалось купить плац земли с разрушенными домами на окраине. Здесь присоединился ко мне дальний родственник мужа, сын политического — М. Ф. Загорский, совершенно глухой, имевший небольшие средства, и построил на моем плацу новый дом и справив разрушенное. С тех пор в течение 13 лет мы трудились вместе и пользуясь кредитом от веривших нам людей, давшим нам возможность привести свои дома в приличный вид. Наконец, в 1911 г. мы обменяли свои дома на фольварк Казимирово Оршанского уезда Высочанской волости, 180 дес. неважной земли, и принявши 10 тыс. р. банковского долга. Купчая была сделана на мое имя в виду того, что Загорский по законам не имел права приобретать земли. Родственников у меня никаких здесь нет, единственный сын Александр Иванович Черский по окончании университета в 1909 г. был консерватором музея во Владивостоке, а потом уехал на Командорские острова. С тех пор более 10 лет я никаких известий о нем не имею, а жена его Мария Николаевна Черская с сыном находится в Городке, где она состоит заведующей детским садом Липки».
    Упоминает Черская и о том, как ей удалось избежать выселения в 1918 г.: «Благодаря всему вышеизложенному, данному мною в прошлом году в Оршанский исполком и отзыва 2-х поселковых комитетов, меня оставили на месте, где я и поныне живу, занимаюсь земледелием и помогаю местным крестьянам во врачебной помощи, хотя не специальной, но приносящей пользу».
    Как сообщается в воспоминаниях М. П. Черской 1925 г., к 1925 г. ее невестка М. Н. Черская переехала в Оршу, где работала препаратором в сельскохозяйственном музее. А сын Александр Иванович Черский погиб в 1921 г. на Командорских островах.
    В фонде земотдела Высочанского волисполкома сохранилось дело о передаче в ведение земкомитета имения Казимирово с довольно подробными описями земель, построек, живого и мертвого инвентаря, датированных 27 января 1918 г. (5)
    В 1918 г. Мавре Павловне оставили 6 дес. земли и можно считать, что она отделалась легким испугом. Но, увы, еще не раз пожилой женщине придется повторять свой рассказ.
    На протяжении нескольких лет М. П. Черская пытается добиться права на получение персональной пенсии. 24 декабря 1925 г. М. П. Черская подает заявление о предоставлении пенсии в Наркомат просвещения БССР, где в частности указывает: «Я слаба совсем, нетрудоспособна. Витебский отсобес еще в 1920 г., когда оказывал мне помощь, признал, что я нетрудоспособна на 100%. На моем маленьком, опущенном хозяйстве в фольварке Казимирово Высочанского района Витебского округа, где я живу, я не могу прокормиться без поддержки, — дайте мне какую-нибудь пенсию, чтобы как-нибудь скоротать свои недолгие дни [...] Витебский отдел социального обеспечения также учел труды моего мужа и выдавал мне пенсию до половины 1920 года». (6) Копии заявления были отправлены в Академию наук и Центральный совет Всесоюзного общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Наркомат просвещения БССР отправил соответствующий запрос в Академию наук. В ГАВО сохранилась копия ходатайства Центрального совета Всесоюзного общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев в пенсионный отдел наркомпроса от 26 февраля 1926 г., в котором указывается: «Вдова сообщает, что в 1923 и 1924 гг. она обращалась в наркомпрос о назначении пенсии, но ответа не получила». (7) Этому документу сопутствует недатированное обращение М. П. Черской: «Узнав из газет, что семьям ученых нередко оказывается денежное вспомоществование посредством назначения пенсии, я обращаюсь с просьбой оказать мне такую помощь. Мне 65 лет, я уже слаба, работать не могу, часто занемогаю, живу исключительно на средства, извлекаемые мною из обработки куска земли около 5-6 дес. в названном выше фольварке Казимирово. Других средств к жизни не имею. Но трудно жить от земли, когда мало или почти нет сил ее обрабатывать». Далее на 3 страницах следует рассказ о И. Д. Черском, об участии Мавры Павловны в его научной работе и экспедициях, о научных заслугах и гибели сына. (8)
    В Петербургском филиале архива РАН хранится дело «О назначении пенсии М. П. Черской» (9), в котором находится большое количество писем Мавры Павловны 1926-1929 гг., рассказывающих об условиях ее жизни в этот период, а также ряд других документов, связанных с вопросом назначения пенсии и улучшения ее положения.
    Академия наук оказала М. П. Черской посильную помощь, направив ходатайства в Минск, Москву и до назначения пенсии из своих средств высылала Мавре Павловне 25 руб. ежемесячно. На заседании Высшей комиссии при Наркомате социального обеспечения БССР 2 августа 1926 г. было принято решение о назначении М. П. Черской персональной пенсии в размере 30 руб. в месяц с нового бюджетного года. (10) Как свидетельствуют ведомости, выплата пенсии началась с октября 1926 г. (11) и тогда же Мавра Павловна получила помощь в размере 100 руб. от Совнаркома Якутской АССР. (12)
    В Национальном архиве Республики Беларусь обнаружено свидетельство того, что М. П. Черская находилась под угрозой выселения из усадьбы после выхода постановления ЦИК и СНК БССР от 31 января 1925 г. «О выселении помещиков, живущих в хозяйствах, принадлежавших им до издания Закона о земле 26. Х. 1917 г.» В протоколе заседания Центральной комиссии по выселению бывших помещиков при Наркомземе БССР от 15 августа 1925 г. сообщается: «Слушали: заявление гр. Черской — муж и сын — ученые, погибли на научной работе, сама бывш. прислуга, вышла замуж за Черского, когда он был сослан в Сибирь. Постановили: Постановление Окружной комиссии отменить». (13)
    В октябре 1929 г., в письме к ученому секретарю Комиссии по изучению Якутской АССР Академии наук Павлу Владимировичу Виттенбургу, Мавра Павловна описывает свои похождения в 1925 г.: «... приходилось самой старой, мне уже 75 лет (14), больной и слабой, ехать в Минск и хлопотать лично, и Минск меня оставил, но сколько мне пришлось пережить мытарств, денег не хватило на обратный путь, знакомых у меня в Минске нет, приходилось трое суток просить на улице, т.к. за номер нечем было уплатить. С крестьянами я жила в самых лучших отношениях, при выселении меня они составили бумагу с самым лучшим отзывом обо мне. Просили оставить меня, т.к. я им полезна, постоянно ухаживаю за больными, и эту бумагу с/с отказался засвидетельствовать, но в Минске все-таки приняли и без подписи с/с и с тех пор все время меня преследует местная власть всевозможными давлениями...» (15)
    С началом в 1929 г. политики «сплошной коллективизации» и «ликвидации кулачества как класса» М. П. Черская была причислена к лицам, которые в скрытой форме эксплуатировали батраков и, следовательно, подлежали индивидуальному обложению. Поводом для этого послужило то, что, не имея возможности самостоятельно обрабатывать землю, Мавра Павловна приняла в члены двора безземельного крестьянина. Но поскольку сама 72-летняя «помещица» была фактически нетрудоспособна, вся тяжесть налога легла бы на «батрака» — Федора Матусевича. Сохранился акт опроса этого крестьянина, в котором он приводил доводы о непосильности для него индивидуального налога и считал необходимым «Черскую М., как не принимающую в работах по хоз-ву никакого участия, а также и двух указанных мною других таких же членов ее семьи, исключить из этого хоз-ва». (16)
    Члены районной налоговой комиссии принимают все же компромиссное постановление: «Прымае пад увагу сацыяльнае становішча гаспадаркі і залічаных батракамі членаў двара, якія фактычна зьяўляюцца гаспадарамі і кіруюць апошнім, што датычыцца г-кі Чэрскай, дык яна драхла і атрымлівае пэнсію, з прычыны чаго у гаспадарцы не можа прымаць належнага ўдзелу, па гэтаму індывід. вучот адмяніць як супярэчашчы заканадаўству на гэты конт, вучоў в звычайным парадку». (17)
    Показания Ф. Матусевича, вероятно, стали основой для порочащей Мавру Черскую заметки, опубликованной 16 октября в газете «Віцебскі пралетары», автор которой призывал райисполком «обратить внимание на проделки Черской». (18)
    В отчаянии Мавра Павловна вновь обращается за поддержкой в Академию наук к П. В. Виттенбургу: «Получила Ваше письмо из Казимирова 28 октября и была так обрадована и благодарна за Ваше доброе и сердечное отношение ко мне.
    Послав Вам письмо, очень беспокоилась, так как Вы не знаете мое положение, в котором я нахожусь, могли бы подумать, что я заслуживаю такого режима. Не знаю, чем я могла заслужить такое гонение под старость лет от Советской власти. Неужели я тем согрешила, что заработанные трудом совместно с мужем 2000 руб. не потратила, а вложила в землю, как Вам известно, а теперь из-за этого я терплю всякую неприятность. В данное время в местной газете появилась обо мне заметка (при сем посылаю вырезку из № 239 от 16 октября сего года), это гнусная клевета, ни на чем не основанная. Как Вам известно, Федор Матусевич батраком у меня не был, а принят членом семьи, на племяннице я не женила, следовательно, развода не было, была она членом семьи, вынуждена была уехать к своей сестре в Иркутск, а женился он по своей воле и то не на батрачке, а на дочери соседнего хуторянина-середняка. Внук мой, как видно из присланной мне справки из Орши, состоит учеником 7 класса семилетки, а не служит, и в данное время тоже отказался от хутора. Третий член — Загорский, который вложил равную со мной долю в Казимирово, не пожелал слушать упреков дармоеда, убежал в Витебск; уже 2,1/2 года устроился при клубе глухонемых, он сам глух, и исполняет обязанности секретаря и переводчика без жалованья, за свой труд имеет даровую комнату, которая была кладовой, сколочена из досок наподобие ящика, длиной 2 сажени и шириной 4 аршина. В прошлом году я приехала больная на время, а живу уже 2-ой год втроем в этом ящике, все-таки нахожу лучше, чем в Казимирове, хотя живется летом сносно, но зимой приходится спать в одежде. В Казимирове мне приходилось поневоле быть нянькой ребенка Матусевича и во время полевых работ сторожихой двора и огородов от напасти свиней, это меня сильно утомляло и я решила остаться в Витебске.
    Доходов от Казимирова, как пишут в газете, я не получала и не получаю, но живя в Казимирове, я всю пенсию клала в хозяйство. В настоящее время, находясь в городе, я из пенсии своей ничего не могу помочь и поэтому подозреваю Федора Матусевича и его покровителя в таких ложных проделках. Теперь я решила на днях уехать в Казимирово для того, чтобы отказаться от хутора и вместе с тем взять у Федора Матусевича расписку о том, что он был принят в нашу семью членом двора и, конечно, чтобы эта расписка была заверена сельсоветом н служила бы мне документом для опровержения статьи в газете.
    Дальше я хочу Вам описать в каком положении в данное время находится хутор, с которого, как они пишут, я извлекаю доход. В то время, как я приобрела хутор, правда, хотя он был не в блестящем положении, но я всеми силами старалась поддержать его, но с тех пор как вступил в хозяйство Федор Матусевич, то я уже не могла хозяйством руководить и хозяйство шло к разрухе, не знаю уж почему, или его не опытность, или же прямо халатность. Вот как, например, когда пойдет дождь, то в квартире приходится всю посуду собирать, чтобы подставить против дыр в крыше, и не знаешь, куда поставить кровать, чтобы она не замокла, и вдобавок уже скоро 2 года как труба завалилась и он ждет, чтобы я приехала из города и поставила; надворные постройки, хлев, амбар в таком же состоянии.
    Несмотря на такое разрушение, сельсовет назначил налогов в этом году более 100 рублей и я очень беспокоюсь, чтобы все эти налоги не возложили на меня, так как я считаюсь до сих пор хозяйкой двора.
    Ввиду вышеизложенного, меня очень огорчает, что вся эта клевета ложиться на меня, которая носит имя покойного Черского, никогда ничем не запятнанного, поэтому мне хотелось бы расследовать это в законном порядке. Обращаться к прокурору я не решаюсь в виду того, что в окрисполкоме мое дело о лишении меня права голоса лежит уже 6 месяцев без всякого движения, кроме того, хотя я крайне нуждаюсь в увеличении пенсии, но ходатайствовать не решаюсь в виду такой же несправедливости, сваленной на меня.
    Многоуважаемый Павел Владимирович. Вы меня простите, что я обременяю Вас таким длинным письмом, но я воспользовалась Вашим предложением и хотела описать все мое положение, в котором я теперь нахожусь.
    С истинным почтением и глубоким уважением, М. Черская. Ноября 1 дня 29 г. Адрес мой: Лабазная № 10». (19).
    Попытка М. Черской обжаловать решение о лишении ее избирательных прав закончилась тем, что на заседании Окружной избирательной комиссии 20 декабря 1929 г., а затем 20 апреля 1930 г. на заседании Центральной избирательной комиссии при Президиуме СНК БССР ее ходатайства отклоняются. (20)
    В конце января 1930 г. вновь возобновляется дело об индивидуальном обложении Мавры Павловны (21). И 1 февраля 1930 г. на заседании президиума Высочанского райисполкома принимается решение: «Абкласьці гр. Чэрскую Маўру у індывідуальным парадку. Спагнаньня падатку распаўсюдзіць на маёмасьць Черскую Мауру, знаходзячыя у гор. Віцебску, а не батрака знаходзячага ў гаспадаркі Чэрскі М.». (22) На сходе бедноты 21 февраля 1930 г. прозвучали выступления в защиту бывшей помещицы: «Спрэчкі: Ермоленка Янка кажа, што яна б. памешчыца 200 д. землі жена бывш. вучонага геолога. Павлюченка: які кажа, што у нашее палітычныя заслугі [подчеркнуто в тексте. - В. Ш.], а патаму гаспадарку не учытываць індывідуальна, а гаспадарку перадаць члену сям’і батраку Матусевічу Фёдару». (23) Но эти предложения не были услышаны. И Мавра Павловна была раскулачена — лишена всего своего имущества, которое находилось в Казимирове.
    Все же у М. П. Черской нашлись защитники, которые пошли другим путем. 3 мая 1930 г. в Наркомат рабоче-крестьянской инспекции БССР поступило отношение заведующего бюро расследований редакции «Нашей газеты», издававшейся в Москве, с просьбой провести расследование по материалу, присланному в газету. Автор, фамилию которого редакция сохранила в тайне, озаглавил свою статью так — «История одного головотяпства». И после повествования о заслугах семьи Черских призывает восстановить справедливость: «Безобразий отношение. С одной стороны, правительство СССР в благодарность за научные заслуги целым местностям присваивает имя «Черского», другой стороны, местные головотяпы хотят выселить в эти же местности семью этого же Черского, т. е. туда, где она положила столько трудов и энергии по исследованию и где потеряла все, что было так дорого для нее — мужа и сына». (24)
    Органы рабоче-крестьянской инспекции закрутили бюрократический аппарат в обратном направлении. В ответ на ходатайство Мавры Павловны на заседании 25 мая 1930 г. Президиум ЦИК БССР принял решение восстановить М. Черскую в избирательных правах праве на получение пенсии и предложил Витебскому окрисполкому дать распоряжение местным органам вернуть Черской личные вещи, не имеющие отношения к ведению сельского хозяйства. (25)
    В начале сентября 1930 г. М. Черская подала в Высочанский райисполком заявление с просьбой оказать содействие в возвращении принадлежавшего ей имущества по прилагаемому списку. 29 сентября 1930 г. председателю Старобобыльского сельсовета было отослано распоряжение райисполкома: «У час яўкі грам. М. П. Чэрскай безадкладна і без валакіты выдайце ёй рэчы дамашняга быту, знаходзячыяся ў ф. Казімірава.
    У заяве паданай РВК яна заяўляе, што там павінна мецца (з заявы). Уся гэта пералічаная маёмасьць, а таксама верхняя, ніжняе і пасьцельнае бельлё, цвяты, пасуда і іншая маёмасьць, ня маючая дачыненьня да сельскае гаспадаркі і падлягае звароту». (26)
    Молох репрессий все же лишь обжег М. П. Черскую. О ее жизни в Витебске в 30-е годы нам ничего неизвестно. Удалось обнаружить только заявление Марии Николаевны Черской от 21 февраля 1931 г. с просьбой о приеме на работу в Витебский исторический музей, но администрация музея ответила отказом по причине отсутствия вакансий. (27) В 1935 г., вместе с невесткой и внуком, Мавра Павловна переехала в Ростов-на-Дону. Последние месяцы жизни М. П. Черской прошли в Таганроге в Доме престарелых ученых, где она умерла 18 декабря 1940 г.
    В результате анализа картографического материала и выявленных в ГАВО планов земельных участков соседей М. П. Черской удалось локализовать местонахождение имения Казимирово в окрестностях деревни Шапечино Витебского района. (28) Секретарь сельсовета Н. А. Мостыкова и жительница деревни Заречье А. Ф. Драбцова (1911 г. р.) помогли определить расположение усадьбы на местности в километрах двух от Шапечино, вниз по течению реки Суходровки. На месте построек обнаружены выступающие из земли развалы камней и кирпичей старой выделки. Территория усадьбы распахана. Ручей, неподалеку «падающий в Суходровку, местные жители до сих пор называют «Черский». (29).
----------------------
    1. Зарин В., Зарина Е. Первые русские женшины-путешественницы // Вокруг света. 1951. № 3. С. 44-45. Зарин В., Зарина Е. Путешествие М. П. Черской. М., 1952; Гурвич С. С. Последние годы М. П. Черской. // Известия Всесоюзного географического общества. 1955. Т. 87. Вып. 4 С. 363-364; Гурвич С. С. Они были на Дону. Ростов н/Д., 1960. С. 38-47.
    2. Черский И. Д. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Иркутск, 1956. С. 300-309.
    3. Петербургский филиал Архива Российской Академии наук (далее — ПФА РАН). Ф 47. Оп 1. Д. 114. Л. 36 об.
    4. Государственный архив Витебской области (далее — ГАВО). Ф.1651. Оп 1. Д. 10. Л.28-29 Опубликовано с правкой орфографии и пунктуации: Шишанов В Я. Мавра Черская. // Віцебскі рабочы. 1998. № 191-192. 29 снежня. С.4.
    5. ГАВО. Ф. 73. Оп. 1. Д. 31
    6. ПФА РАН. Ф. 47. Оп. 1. Д. 184. Л. 3.
    7. ГАВО. Ф. 10073. Оп. 3. Д. 244. Л. 131. Копия с копии.
    8. Там же. Л. 134-135 об. Документ написан от имени М. П. Черской, почерк неизвестною лица.
    9. ПФА РАН. Ф. 47. Оп. 1. Д. 184.
    10. Там же. Л. 113.
    11. ГАВО. Ф. 449. Оп.1. Д. 1665. Л 23 об, 38 об, 51 об, 63 об, 81 об, 101, 108, 128.
    12. ПФА РАН. Ф. 47. Оп.1. Д. 184. Л. 55.
    13. Национальный архив Республики Беларусь (НАРБ). Ф 6. Оп. 1. Д. 517. Л. 99 об.
    14. В некоторых документах встречаются ошибки в указании возраста М. П. Черской. См. например: ГАВО. Ф 1651. Оп. 1. Д 10. Л. 28 об.
    15. Письмо М. П. Черской П. В. Виттенбургу. Отмечено как входящее 8 окт. 1929 г. (ПФА РАН. Ф. 47. Оп. 1. Д. 184. Л. 119).
    16. ГАВО. Ф. 591. Оп. 2. Д. 191. Л. 3-4.
    17. Там же. Л. 2.
    18. Липовые «трудовые хозяйства». // Віцебскі пралетары. 1929. № 239.16 кастрычніка. С.4.
    19. ПФА РАН. Ф. 47. Оп. 1. Д. 184. Л. 121 об. Предположительно. современный адрес дома, в котором жила М. П. Черская в Витебске со второй половины 1920-х по 1935 г., — ул. Чайковского, 10. Здание сохранилось частично.
    20. ГАВО. Ф. 591. Оп. 1. Д. 88. Л. 19. 177 об.
    21. Там же. Оп. 2. Д. 191. Л. 5.
    22. Там же. Л. 7. Сохранена орфография оригинала.
    23. Там же. Ф. 591. Оп. 1. Д. 230. Л. 130 об - 131 Сохранена орфография и пунктуация оригинала.
    24. Там же. Ф. 10073. Оп. 3. Д. 244. Л. 124-130 об.
    25. Там же. Ф 591. Оп 1. Д. 88. Л 253.
    26. Там же. Д. 86. Л. 579-581 об.
    27. Там же. Ф. 1947. Оп. 1. Д. 43. Л. 183, 184.
    28. Там же. Ф. 71. Оп. 4. Д. 12. Л. 12, 13.
    29. См. также: Шишанов В. Мавра Черская: десять лет спустя // Віцебскі рабочы. 1999. № 22. 22 ліпеня. С 4.
    /Архіўная спадчына Віцебшчыны як крыніца вывучэння гісторыі краю. Матэрыялы архіўных чытанняў, прысвечаных 150-годдзю з дня нараджэння А. П. Сапунова. 6-7 чэрвеня 2002 г. Віцебск. Мінск – Віцебск. 2002. С. 111-120./
                                   Здание по адресу улица Чайковского, 10 в Витебске. 
                                     Здесь в 1920-х годах проживала Мавра Черская.
                                        Состояние на 2006 г. Фото: Валерий Шишанов


                                       Здание по адресу ул. Чайковского, 10 в Витебске. 
                                        Состояние на 2013 г. Фото: Валерий Шишанов


             Местная жительница А.Ф. Драбцова на месте бывшего имения Казимирово

                      в современном Витебском районе. Фото Л. Лещевой, май 1999 г.
                     В Витебске может появиться музей выдающихся белорусов Сибири
    Основатель Иркутского общества белорусской культуры (Россия) сибирский белорус Олег Рудаков предлагает создать в Витебске музей выдающихся белорусов Сибири. Об этом говорится в сообщении, опубликованном в официальном блоге международного общественного объединения «Згуртаванне беларусаў свету «Бацькаўшчына» в «Живом журнале».

    Рудаков предлагает создать такой музей в доме, где после смерти известного исследователя Сибири, географа, геолога и палеонтолога, уроженца Беларуси Яна Черского жила его супруга Мавра, продолжившая исследования мужа.
    «Дом, где жила Мавра Черская, является исторической ценностью, — отметил Рудаков. — Сейчас в нем находится какая-то религиозная община, но я думаю, что им можно дать любой другой дом вместо этого, и они не будут против. Этот же исторический дом сделать музеем — не только самого Черского, но и тех белорусов, которые попали в Сибирь. А это Микола Витковский, знаменитый белорус, который также участвовал в восстании Кастуся Калиновского, а потом был сослан в Сибирь и тоже много исследований сделал. Это Бенедикт Дыбовский, который родился под Минском, и так далее».
Таким образом, пишет БелаПАН, в Витебске появился бы музей «выдающихся белорусов, которые попали в Сибирь и стали знаменитыми учеными». Рудаков предлагает поставить напротив этого музея памятник Яну Черскому.
    Идею поддержали представители творческой интеллигенции Витебска. Кроме того, во время Второго фестиваля искусств белорусов мира в Минске об этой инициативе как «очень интересной» отозвался министр культуры Борис Светлов.
    Ян Черский родился 3 мая 1845 года в родовом имении Свольно в Витебской губернии. Получил хорошее домашнее образование — перед поступлением в Виленскую гимназию он владел английским, немецким и французским языками, а также латынью. В 1860 году поступил в Виленский дворянский институт.
    Черский принимал участие в восстании 1863 года, действовал в партизанском отряде под командованием Кастуся Калиновского. Его борьба продлилась недолго — спустя месяц он попал в плен, а позже был осужден Витебским военно-полевым судом на бессрочную рекрутскую службу в Сибири с конфискацией имущества и лишением шляхетского статуса. Черский попал в Омск, служил денщиком. Много времени проводил в библиотеке, где познакомился с известными географами Григорием Потаниным и Александром Миддендорфом.
    В 1869 году Черского перевели в статус ссыльнопоселенного, в течение двух лет после этого он занимался репетиторством в Омске. В 1871 году Черский получает приглашение работать в Восточно-Сибирском отделении Русского географического общества в Иркутске. На новом месте он исследовал округу Омска, бассейны рек Селенга и Нижняя Тунгуска, составил первую геологическую карту побережья Байкала.
    Черский был амнистирован в 1885 году. По приглашению Петербургской академии наук переехал в столицу Российской империи, по пути сделав маршрутное геологическое исследование почтового тракта из Иркутска до Урала.
    Умер 25 июня 1892 года во время экспедиции по исследованию бассейнов Колымы и Индигирки, похоронен в поселении Колымское на реке Омолон (сейчас поселок находится в Нижнеколымском улусе Республики Саха Российской Федерации).
    Именем Черского названы поселок в Республике Саха (Якутия), горные хребты в Восточной Сибири и Забайкалье, горный пик в Прибайкалье, наивысшая точка Байкальского хребта, а также горная вершина в Иркутской области. Кроме того, в честь Черского названы улицы в белорусском Верхнедвинске, в польских Гливицах, Мальборке и Зелена-Гуре, в литовском Вильнюсе, украинском Кривом Роге, а также в Москве, Иркутске, поселках Колымское и Зырянка в России. Именем Черского названы краеведческий музей в деревне Волынцы (Витебская область) и Иркутское общество белорусской культуры.
    /Народныя навіны Віцебска Новости Витебска | 30-09-2014./


    Целый век отделяет плавание Прончищевых от такого же замечательного путешествия супругов Невельских, начавшегося также из Якутска. Прошли еще десятилетия, и третья отважная русская женщина — Марфа Павловна Черская — начала из Якутска свой нелегкий путь во имя науки.
    Черская была спутницей и деятельной помощницей выдающегося русского исследователя Ивана Дементьевича Черского. С детства любознательная и способная девочка всей душой стремилась к знаниям, но из-за отсутствия средств не смогла получить никакого образования.
    Будущая путешественница выросла в Иркутске в доме бедной вдовы, существовавшей на жалкие гроши, получаемые от сдачи внаем комнат. Всю работу по дому вели ее дочери — старшая Марфа и младшая Ольга. В этом опрятном домике среди других постояльцев жил Черский, сосланный в Сибирь за участие в польском восстании и после отбытия наказания получивший разрешение проживать в Иркутске. Обратив внимание на серьезный интерес, проявляемый молодой девушкой к его научной работе, Черский предложил ей заниматься под его руководством. Энтузиазм Черского вызвал у девушки не только уважение к самому ученому, но и преклонение перед наукой, которая способна так увлекать своих приверженцев. Постепенно взаимная симпатия между учителем и ученицей перешла в прочное чувство. «Как многие из его соотечественников, поселившихся в Сибири, — пишет о Черском один из современников, — он женился на девушке из простого звания... Он сумел из девушки простой и почти безграмотной приготовить себе прекрасную помощницу, умевшую и коллектировать. и производить наблюдения, и переписывать без малейшей ошибки его сочинения с мудреными научными терминами и латынью».
    Черская сопровождала мужа во многих его экспедициях и помогала в научных трудах, прославивших И. Д. Черского как геолога и путешественника В свою последнюю экспедицию по северным рекам Черские должны были выехать из Петербурга, куда ученому был, наконец, разрешен въезд. Слабое здоровье Черского с годами все ухудшалось, хотя он и старался уверить и себя и окружающих, что чувствует себя в Петербурге отлично.
    Изучая результаты экспедиций других путешественников по северу России. Черский разрабатывал план новой многолетней экспедиции на север. Видя, как тяготит ученого слишком затянувшаяся кабинетная деятельность, Марфа Павловна не стала отговаривать мужа от его намерения. «...Стремление еще раз самоотверженно потрудиться для науки, — писал один из друзей Черского, — эта благородная страсть, горевшая в больном и слабом теле... вызывала такое сочувствие, что нехватало духу удерживать его...»
    В эту экспедицию Черский отправился в сопровождении жены и 12-летнего сына. Других сотрудников у него не было.
    В распоряжении начальника экспедиции имелись ограниченные средства, и когда оказалось, что провоз вьюков из Якутска до Верхне-Колымска стоит гораздо дороже, чем предполагалось, Черскому пришлось взять с собой только научное оборудование и небольшое количество продовольствия. Остальные грузы Черским обещали дослать.

    Марфе Павловне в экспедиции пришлось выполнять обязанности зоолога и ботаника, а также быть основным помощником Черского по сбору геологических коллекций. Все хозяйство экспедиции также целиком лежало на плечах этой на редкость трудолюбивой и выносливой женщины.
    Тяжел и длинен был путь Черских, пересекавших никем еще не исследованную горную страну.
    Природа Якутии, быт ее народов, растительный и животный мир — все увлекало путешественников, заставляя совершенно забывать о лишениях и трудностях.
    Более двух тысяч верст верхом на лошадях, сквозь тайгу, через бурные реки и труднодоступные горы Якутия, прошли Черские, чтобы добраться до маленького поселка, расположенного на левом берегу реки Ясачной, в четырех верстах от впадения последней в Колыму. Невзрачный уголок этот носил название Верхне-Колымск. Здесь Черская немедленно принялась устраивать «уютную квартиру» в одном из домиков, со слюдой и ситцем вместо стекол в окнах.
    Марфа Павловна очень скоро сблизилась с обитательницами Верхне-Колымска. Они полюбили Черскую за ее простоту в обращении и сноровку во всех крестьянских делах.
    Все еще «за горами» находились сахар и муха. Эти продукты здесь были очень дороги, и якутки научили Черскую делать блины и пироги на рыбы без примеси муки. Немало оригинальнейших рецептов рыбных блюд сообщал Черский Академии наук, в шутливой форме повествуя о тяжелом положении заброшенной в далекий край семьи путешественников. К середине зимы из-за дороговизны пришлось отказаться и от жиров, так необходимых при лютых якутских морозах.
    Скоро кончились у зимовщиков и свечи. Сохранились краткие записи М. П. Черской об этой зимовке. «...3,1/2 месяца не было свечей. Полярная ночь длилась 1,1/2 месяца, мороз был 46°, и, несмотря на все это, работа шла каждый день без перерыва, при коптилке из тюленьего жира. Хлеб раз в неделю, по праздникам...»
    Колымская экспедиция была хорошей школой для сына Черских, впоследствии талантливого ихтиолога и отважного путешественника.
    К весне на здоровье Ивана Дементьевича сильно сказались и недоедание и напряженный труд, которым ученый истощал свои последние силы.
    Чувствуя приближение конца, Черский хотел, чтобы все его работы были закончены хотя бы вчерне.


    Когда настала пора отправляться в долгожданное плавание по Колыме. Черский был тяжело болен. И все-таки отплытие состоялось. «...Первого июня 1892 года, — писала впоследствии Черская, — когда вешние воды спали настолько, что обнажились берега и сделались доступными для исследовании, больной Иван Черский был перенесен в лодку и мы поплыли по Колыме».
    Трагичность гибели ученого усугублялась контрастом окружавшей весенней природы. Полноводная Колыма могуче катила свои воды; среди оживающей прибрежной зелени, под лучами яркого долгожданного солнца плыл юкагирский карбас. Сосредоточенно работали жена и сын умирающего начальника экспедиции, да и сам он почтя до последим минуты не покидал своего наблюдательного поста на носу лодки.
    «Я радуюсь тому, что успел ознакомить жену с целью моих исследований и подготовить ее настолько, чтобы она сама могла после моей смерти закончить экспедицию до Нижне-Колымска», — говорил Черский перед отплытием одному на жителей Верхне-Колымска.
    24 нюня — предпоследний день жизни Черского — оказался одним из самых насыщенных дней по количеству пройденных пунктов и собранных образцов.
    Исполняя предсмертную волю начальника, гребцы, налегая на весла, стремились вперед. Мимо береговых обнажений, мимо извилистых струй мелких речек, впадающих в Колыму, мимо остатков древних строений быстро плыл карбас, и Марфа Павловна заносила в дневник свои наблюдения, брала на стоянках образцы горных пород, отыскивала кости вымерших животных.
    Настало 25 июня. Крутые обрывы не давали возможности пристать к берегу. Лишь к середине дня, когда берег стал пологим, умирающего вынесли на сушу. Вечером Черский скончался. Разразившаяся ночью буря не прекратилась и к утру. Тело Черского было заботливо укрыто от непогоды корой деревьев. Черская не хотела хоронить мужа на безлюдном, угрюмом берегу, и как только погода немного улучшилась, плавание возобновилось. Пристав к устью реки Омолон и похоронив своего начальника близ юкагирского урочища, экспедиция под руководством М. П. Черской проследовала дальше и закончила свои работы, как и было предусмотрено в маршруте, в Нижне-Колымске. Все записи в дневнике Черской и после смерти мужа так же подробны и регулярны. Ни одно указание покойного ученого не было забыто.
    Почетен список имен русских подвижников науки. Среди этих имен по праву должны стоять имена супругов Черских, подлинных энтузиастов долга.
    О подвиге М. П. Черской свидетельствует замечательный документ — ее путевой дневник, каждая страничка которого, посвященная разносторонним исследованиям, одновременно является и редкостным человеческим документом, говорящим о необыкновенной стойкости духа простой русской женщины.
    Экспедиция Черских обогатила русскую науку ценными геологическими коллекциями и дала описания природы Якутии и быта населяющих ее народов. В этом путешествии впервые были определены направления горных цепей, в целом составляющих громадную горную систему.
    По воспоминаниям Марфы Павловны об ее тяжелом обратном путешествии на собаках и оленях по зимней дороге можно судить о тонкой наблюдательности путешественницы и об ее умении в короткой, но четкой форме давать яркое представление о всем виденном и пережитом.
    Но тогдашнее положение «женщины из народа» закрывало для Марфы Павловны, со смертью мужа, все пути к научной деятельности.
    Даже в глубокой старости Марфа Павловна продолжала страдать от сознания, что ей пришлось расстаться с научной работой. «Я очень сожалею, — писала она через 35 лет в своей автобиографии. — что смерть мужа не дала мне возможности к дальнейшим научным исследованиям».
    Черская с сыном прибыли в Якутск в январе 1894 года и после трехнедельного отдыха направились дальше через Иркутск в Петербург, где Марфа Павловна надеялась, что Академия наук и друзья Черского помогут ее сыну получить должное образование.
    В Иркутске работники Географического общества тепло встретили осиротевшую семью и вручили Марфе Павловне солидную сумму денег. Это были пожертвования, поступившие со всех уголков России, как только стало известно, что вдова и сын погибшего ученого остались без всяких средств. Но Марфа Черская отказалась от этих денег, попросив передать их нуждающейся учащейся молодежи.
    В Петербурге Александр Черский и в гимназии и в университете обучался как стипендиат Академии наук.
     Марфа Павловна Черская прожила долгую жизнь. Ей довелось увидеть новую, социалистическую эпоху и дожить до тех счастливых дней, когда советские люди отдали дань уважения заслугам И. Д. Черского, назвав открытые им горные цепи «хребтом Черского».
                                                                             * * *
    Вся жизнь и деятельность Прончищевой, Невельской, Потаниной и Черской являет пример беззаветного служения науке во имя блага родины.
    С законной патриотической гордостью вспоминаем мы эти имена теперь, когда в нашей свободной стране женщинам созданы все условия для развития их дарований.
    Окруженные сталинской заботой, смело и уверенно идут широкой дорогой к знаниям и славе советские женщины, показывая непревзойденные образцы героизма во всех областях мирного созидательного труда.
    В осуществлении величественного сталинского плана преобразования природы участвуют тысячи и тысячи советских женщин разных профессий и специальностей и среди них в первых рядах — исследовательницы, нередко возглавляющие научные экспедиция.
    Советские женщины все свои силы отдают строительству мирной и счастливой жизни, и поэтому так страстно звучат их призывы к трудящимся женщинам всех стран бороться за мир и демократию во всем мире.
    /Вокруг света. № 3. Москва. 1951. С. 51-53./



Отправить комментарий