Google+ Followers

понедельник, 6 июня 2016 г.

Эдуард Пекарский. Из якутской старины. Старые писатели о якутах. Койданава. "Кальвіна". 2016.



                                                          ИЗ ЯКУТСКОЙ СТАРИНЫ
                                                            (Старые писатели о якутах)
    Вряд ли кто из занимающихся ныне исследованием быта северных инородцев Сибири имеет под руками старинное «Путешествие в Америку» Хвостова и Давыдова, — вряд ли кто из них подозревает, что в І-ой части этого путешествия содержится довольно много интересных сведений об образе жизни якутов и, главное, о таких обычаях, которые ныне уже среди якутов не встречаются. Говорю вряд ли потому, что даже в «Материалах для библиографии Якутской области» (Ирк. 1893) покойного В. Л. Приклонского нигде не значится названное «Путешествие». Это объясняется, конечно, тем, что почтенному библиографу и в голову не пришло искать сведений о якутах в специальном сочинении, посвященном описанию путешествия в Америку, куда, на самом деле, путешественники ехали через Сибирь: добравшись до Охотска сухим путем, они продолжали оттуда путь на судах Американской Компании. Знакомством с «Путешествием» Хвостова и Давыдова я обязан любезному указанию студента С. - Петербургского университета С. И. Руденко, предоставившего мне для использования и самую книгу — ныне библиографическую редкость (издана не ранее 1803 года; заглавный лист данного экземпляра утерян).
    На первый раз привожу, с сохранением стиля подлинника, извлечение из второй главы первой части «Путешествия» (стр. 127-138), содержащее сведения о том, что автор (Давыдов) «мог сам видеть или с достоверностью узнать о якутах».
    Эд. Пекарский
    Якуты, как известно, происходят от татарского поколения; сходство языка их с татарским и многих обычаев может послужить достаточным тому доказательством [Современные исследователи склоняются к тому мнению, что якуты составляют монголо-тюркское племя]. Я описал уже зимние их юрты [Вот это описание, помещенное на стр. 43 главы 1-ой: «юрта строится четвероугольною из стоячих несколько наклонных деревьев, с внутренней стороны обтесанных; снаружи обкладывается землею, по большей же части навозом; крышка делается ровною, а полу почти никогда не бывает. В середине находится очаг, с выведенною вверх трубою из тонких жердей, обмазанных глиною, что и называется в сих местах чувалом. В нем зимою всегда держат огонь, от чего юрта бывает тепла, суха и представляет большие для проезжих выгоды в жестоком климате, где огонь совершенно необходим. Сверх сего в юртах не знают угару, чему подвержены большая часть изб в здешних местах».]; летом же большая часть якутов живет там, где сено запасают. Все сенокосы обыкновенно обгорожены. Князцы [Наслежные (сельские) старосты.], у которых очень много рогатого скота и лошадей, не всех их кормят сеном, но большую часть держат в степях, где они, разгребая снег, кормятся оставшеюся под оным травою; ибо невозможно запасти довольного количества сена, когда у некоторых князцов находится до тысячи и более лошадей и рогатого скота [В настоящее время такие богатые скотоводы в Якутской области уже не встречаются.].
    Многие якуты носят длинные, а все женщины еще и того длиннейшие косы, привязанные у самого затылка [Обычай, совершенно исчезнувший у якутов-мужчин; женщины хотя и заплетают свои волосы в косы или собирают в пучок, но затем укрепляют их на затылке; только у девочек волосы, собранные в один или два пучка, свободно свешиваются на плечи, оканчиваясь разными металлическими подвесками и разноцветными ленточками или лоскутками материй. Сомнительно, чтобы и в старину якуты привязывали косы, — вернее видеть в словах автора неудачный способ выражения.]. Якуты летом одеваются в короткие кафтаны китайчатые, суконные или плисовые, обложенные вокруг, в три или четыре пальца шириною, чем-нибудь только особенным от цвету кафтана. Сапоги шьются из бычачьих кож, с мягкою подошвою, или из лошадиных, называющихся сарами [По-якутски: сāры.]. Сары так плотно и крепко сшиваются, что, по удобству для мокрого времени, большая часть жителей Якутска носят оные в дорогах или даже и в городе. Кожаные штаны, рукавицы и шапка довершают одеяние якутов. Женщины в летнее время одеваются точно так же, как и мужчины. Зимнее платье якутов делается из теплых фуфаек, штанов, полушубков и длинных сапог, которые носят шерстью вверх и называют торбасами [По-якутски: тыс äтäрбäс, т.-е. обувь из камысов (шкурок с оленьих или лошадиных ног).]; сверху же всего надевают в дорогу санаях [По-якутски: саҥыjах, саҕыjах.], род тулупа из оленьих кож, также шерстью вверх. Притом, во время больших морозов, закрывают (особо приделанными из мехов лоскутками) лоб, щеки, уши, нос и бороду, так что только глаза остаются не закутанными; на колени же надевают, сверх торбасов, еще так называемые сутуры [По-якутски: сутуруо.]. То же делают и русские во время путешествий своих по пустыням восточной Сибири, где морозы неимоверно жестоки. Якутки носят зимою парки, опушенные лисицею или соболем. Парка шьется из оленьих кож и имеет образ длинной рубашки, к которой по большей части приделывают стоячий воротник. Зимние платья богатых якутов, особливо шапки, бывают дороги.
    Якуты очень добронравны, гостеприимчивы, вообще чрезвычайно трусливы, ленивы, когда могут быть такими, обжорливы до чрезмерности и столько же воздержны, когда нужда или бедность их до того доводит. Многие якуты большую часть времени питаются унданом [По-якутски: ымдан или умдан — кислое молоко (суорат), разбавленное водою. «Питье сие довольно хорошо, особливо в жаркое время» — говорит автор в другом месте (стр. 60).] и сорою [По-якутски: суорат — кислое молоко, варенец.], род кисловатого масла [Несомненная опечатка вместо: молока.]; но сии же самые люди могут съесть невероятно много. Мне сказывал весьма достоверный человек, что сам видел, как четыре якута съели в два дня прежирную лошадь. Обжорство их причиною, что они не бросают, как я говорил [Вот что читаем у автора на стр. 112 — 115: «Мы остановились не далее трех верст от той речки, где лошади наши утонули, почему некрещеные якуты, взяв котел, отправились назад, дабы поесть досыта лошадиного мяса. Известно, что якуты великие обжоры, и жирная лошадь самый лакомый для них кусок; но крещеные показывают при русских, что не употребляют сего кушанья, хотя в улусах живут точно так же, как и все другие. Якуты едят не токмо тех лошадей, коих нарочно убивают, но и колеющих, даже иногда от заразы, от чего после и сами умирают. В третьем [1800] году Алданские якуты поехали на сенокос, в которое время они обыкновенно пируют, то ест едят сколько могут. У сих была жирная лошадь. Она вдруг упала; якуты подбежали посмотреть и нашли ее, к удивлению своему, мертвою. По обыкновенному суеверию, вздумали, что дьявол убил ее, что, однако, не помешало им отведать мертвечины. Спустя несколько часов показалась у всех на теле опухоль, а потом и раны. Чрез двое или трое суток многие померли, а у иных места, где были раны, совсем выгнили. То же самое случилось и в то же время на Амге и Аллах Юне, где был падеж на лошадей, которых якуты не переставали до того времени есть, покуда сами многие перемерли. Тогда прибегли они к своим шаманам; сии упрашивали дьяволов, чтобы не умерщвляли более лошадей, но зараза от того не менее продолжалась до самой осени. Между рогатым скотом и лошадьми оная также открывалась опухолью, претворявшеюся потом в раны, и столь была сильна, что если кто до опухоли дотрагивался рукою, то на оной делались прыщи, а после раны. Сей случай выучил якутов, и ныне они не ели уже падающих лошадей, хотя на Аллах Юне зараза и много оных переморила».], мертвых лошадей и всякую падалину. Мясо сырое, жареное или вареное — все почти равно для них. Они съедают и самую кожу с быка, бросив только оную в горячую золу, дабы шерсть обгорела, и все то делают ни мало не от голоду. Якуты любят кротов [Кротами называют местные русские водяных крыс; ныне в пищу они не употребляются.], но всего более свиное сало которого иной может съесть до пуда. Обжорство у них даже в чести; они с уважением говорят про обжору: Утіо Асатчи Хиси [ӱтӱö асāтчы кісі — букв.: добрый едящий человек.] то есть добрый едок; над теми же, кои мало едят, смеются, говоря: что ты за человек!
    Но, дабы дать большее понятие об обжорстве якутов, я опишу все их обряды, бывающие на свадебных праздниках.
    Когда кто у них сватается, то уговаривается наперед заплатить отцу невесты колым [По-якутски: халӹм или сулȳ.], состоящий из нескольких быков и лошадей, половина которых отдается обратно жениху в приданое за невестою. Свадьба и пир бывают в доме тестя, но насчет жениха; праздник сей обыкновенно продолжается два дня и на оный собираются родные с обеих сторон и приятели. Богатый потчивает гостей вином, но кто беднее — кумысом. После сего съедают несколько лошадей или быков, а иногда множество кротов, почитаемых за лакомое блюдо; пьют опять вино или кумыс и принимаются расхлебывать сало. К празднику собирают оное всякого рода, мешают вместе и кладут в чан. Когда придет курум (праздничный обед или свадебный стол), то растапливают все сало и садятся вокруг чана. Пребольшая ложка, или, лучше сказать, уполовник, называемый хамыяк [По-якутски: хамыjах.], ходит по очереди до того времени, как кто откажется. Сыскиваются такие охотники, которые выпивают по 120 хамыяков растопленного сала, и надобно припомнить, что сие бывает уже в конце стола, после жирного обеда, на коем, конечно, ни один якут не побережет своего желудка.
    Кумыс делается из кобыльего молока, которое мешают пополам с водою, наливают в кожаный мешок и оставляют повешенным в юрте до того времени, как оное скиснется. Тогда берут мутовку, сделанную из выдолбленного на подобие чашки дерева, с просверленными в оной четырьмя или пятью скважинами и с палкою, вставленною в дно ее. Сею мутовкою сбивают скисшееся молоко до того, как на дно сядет род творога; оставшаяся же жидкость называется кумыс [По-якутски: кымыс.], подобный крепостью пиву.
    При свадьбе якутов нет никаких обрядов. Если колым весь заплачен, то молодая в провожании многих женщин идет в мужнин дом; в противном же случае остается у отца, а муж в свой уходит. Всякий раз, как он пригоняет часть колыму, остается несколько суток с женою, а при возвращении получает половину назад. Тесть никогда не дает дочери без выплачения всего колыма, хотя бы то несколько лет продолжилось; по заплате же оного, жена, как выше сказано, идет в мужнин дом в провожании многих женщин, и тогда опять бывает двухдневный праздник. Колым простирается иногда до восьмидесяти скотин.
    Многие из якутов празднуют и рождение сына или дочери точно таким же образом.
    Якуты, особливо бедные, очень неопрятны; зимою в юртах своих держат рогатый скот, а посему можно судить о запахе в домах их. Летом делают они ступы из коровьего кала, а зимою, облив внутренность оных водою и дав ей замерзнуть, толкут в таковой посуде сосновую кору, употребляемую ими в пищу.
    Народ сей и поднесь еще сохранил некоторые свои странные обычаи, например: якут, бывший в отлучке, входя в юрту свою, (ни с кем не здоровается, но садится как будто незнакомый; жена сварит ему есть и потчивает как гостя, а поевши уже хорошенько — он делается хозяином дома.
    Деверь, в присутствии невестки, непременно должен быть в шапке; иначе ее и себя обесчестит. Если он сидел в юрте без шапки, то надевает оную, когда невестка входит [Ныне якуты уже не придерживаются указанных «странных обычаев».].
    Якуты верят колдунам своим или шаманам, которые отправляют скрытным образом суеверные обряды, ибо священники, узнав о том, представляют колдунов сих к суду. Якуты, однако, и ныне верят им и боятся их. Иногда шаман, чрез год или некоторое время по смерти какого-нибудь якута, приносит в дом его наряженную статую и сказывает, что это покойник, требующий корову или звериных мехов или тому подобное, который переест всех в случае отказа. Трусливые люди сии дают все требуемое, что шаман и уносит вместе с статуею. Якуты рассказывают чудеса про колдунов своих и, между прочими, про некоего Качиката, что он будто протыкал насквозь себя несколько ножей; отнимал у людей руки и вешал оные на деревья, ни мало не причиняя тем боли; что когда в дороге случался недостаток в пище, то он спрашивал товарищей, хотят ли они что-нибудь поесть? и тогда, прокричав некоторые слова, растворял руки, в которые обыкновенно падал какой-нибудь лакомый кусок, например часть жирной кобылы или симирь с маслом. (Симирем называют кожаный мешок, в котором по дороге возят ундан и сбивающееся само собою масло или, по-якутски, хаяк [Якутское сырое масло, смешанное с водою и пресным или кислым молоком.]. Коровье же или топленое масло называется ары). Сей же Качикат предузнавал, сказывают, всегда за два или за три дня, что с ним случится; уверяют еще, будто он сделал деревянную кукушку, поставил ее на дерево, и она три года куковала, то есть до того времени, как русские сожгли ее и с деревом; что, по смерти Качиката, якуты возле могилы его вырыли яму, положили в нее шаманское платье, которое три года по вечерам звенело. Словом, сей Качикат столько наделал чудес, что якуты боялись его более Боэная [Баjанаі — лесной дух, покровитель охотников и звероловов. На стр. 59 автор замечает, что «якуты своего Бога называют Боенай, а русского Танара», т. е. Тангара.]; да должно сказать, что многие и из русских не менее якутов тому верят.
    Когда у князца их состарится любимая лошадь, то он отпущает ее на волю; но если она и после того проживет еще столько, что начнет зубы ронять, то князец убивает ее, собирает родных своих и съедает с ними ту лошадь. Обыкновеннее же случается, что для пиршества князец заколет другую скотину, а любимую лошадь свою похоронит, положа, в вырытую близь того места яму, всю принадлежавшую к ней сбрую [Несоблюдаемый ныне обычай.], как то: седло, узду, переметные сумы, лук со стрелами и пальму. Переметные сумы бывают почти у всякого в дороге; они перекидываются чрез седло и висят таким образом, что не мешают ни мало седоку. Пальмою называется нож более поваренного, вставленный в деревянный череп длиною около аршина. Пальму возят обыкновенно для рубки дров.
    Когда якуты увидят на дороге медведя, то снимают шляпы, кланяются ему, величают Тоионом [Тоіон значит начальник. Прим. автора.], стариком, дедушкою, и другими ласковыми именами. Просят непокорно, чтобы он их пропустил; что они не думают трогать его и даже слова худого про него никогда не говорили. Если медведь, не убедившись сими просьбами, бросится на лошадей, то будто поневоле начинают стрелять по нем и, убив, съедают всего с великим торжеством. Между тем делают статуйку, изображающую Боэная, и кланяются оной. Старший якут становится за деревом и кривляется. Когда мясо сварится, то едят оное каркая как вороны и приговаривая: не мы тебя едим, но тунгусы или русские, они и порох делали, и ружья продают; а ты сам знаешь, что мы ничего того делать не умеем. Во все время разговаривают по-русски или по-тунгусски и ни одного сустава не ломают. Когда же съедят медведя, то собирают кости, завертывают вместе со статуею Боэная в березовую кору или во что иное, вешают на дерево и говорят: дедушка! русские (или тунгусы) тебя съели, а мы нашли и косточки твои прибрали. Из сего обряда можно заключить, сколько якуты опасаются мщения медведей или духа оных, даже и по истреблении.
    Некоторые якуты еще и ныне, сварив в дороге кушанье, поднимают оное на руках, говорят речь [По-якутски: алгыс — славословие, заклинание. Теперь произнесение алгысов в пути не наблюдается, но до сих пор сохранился упоминаемый автором на стр. 59 обычай приносить духу данного места жертву (бä1äх = подарок) «за то, что допустил благополучно подняться на гору. То же самое делают якуты при всяком трудном и крутом подъеме, от чего лошадь, сходившая несколько раз в Охотск, остается почти без гривы и хвоста».] к духу того места, ставят потом кушанье, каждый плещет первую ложку в огонь, а потом начинают есть. Якуты всякому месту полагают хозяина [іччі, ітчі = хозяин.], который не Бог и не дьявол, но особый дух.

    /Живая Старина. Періодическое изданіе отдѣленія этнографіи Императорскаго Русскаго Географическаго Общества. Вып. IV. С.-Петербургъ. 1909. С. 495-500.
    Трощанскій В. Ф. и Пекарскій Э. К.  I. Якуты въ ихъ домашней обстановкѣ. Этнографическiй очеркъ. IІ. Изъ якутской старины. Старые писатели о якутахъ. [Изъ журнала «Живая Старина», выпуск III и IV, 1908 г.] С.-Петербургъ. 1909. 32 с./


                                                                       СПРАВКА


    Эдуард Карлович Пекарский род. 13 (25) октября 1858 г. на мызе Петровичи Игуменского уезда Минской губернии Российской империи. Обучался в Мозырской гимназии, в 1874 г. переехал учиться в Таганрог, где примкнул к революционному движению. В 1877 г. поступил в Харьковский ветеринарный институт, который не окончил. 12 января 1881 года Московский военно-окружной суд приговорил Пекарского к пятнадцати годам каторжных работ. По распоряжению Московского губернатора «принимая во внимание молодость, легкомыслие и болезненное состояние» Пекарского, каторгу заменили ссылкой на поселение «в отдалённые места Сибири с лишением всех прав и состояния». 2 ноября 1881 г. Пекарский был доставлен в Якутск и был поселен в 1-м Игидейском наслеге Батурусского улуса, где прожил около 20 лет. В ссылке начал заниматься изучением якутского языка. Умер 29 июня 1934 г. в Ленинграде
    Кэскилена Байтунова-Игидэй,
    Койданава.



Отправить комментарий