Google+ Followers

воскресенье, 30 июля 2017 г.

Коренные народы Сибири. Памяти Эдварда Пекарского. Койданава. "Кальвіна". 2017.







    Б. С. Шостакович
                      ВКЛАД ПОЛЯКОВ В НАУЧНОЕ ИЗУЧЕНИЕ ВОСТОЧНОЙ СИБИРИ:
                          РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЙ ПОСЛЕВОЕННОГО ПЕРИОДА,
                                 АКТУАЛЬНЫЕ ЗАДАЧИ ДАЛЬНЕЙШЕГО ИЗУЧЕНИЯ
    Материалы по истории исследования проблематики вклада поляков в научное познание и развитие Сибири автором данного очерка рассматриваются в дискурсе наблюдаемых в современной историографии названной проблематики двух параллельно сосуществующих исследовательских тенденций.
    С одной стороны, многие специалисты исходят из устоявшихся и широко распространенных на настоящее время представлений о всей тематике польско-сибирской истории как о некоем неизменном нарративно-содержательном блоке, представляющем составную часть столь же очевидной и неоспоримой структуры пресловутой «истории поляков в Сибири» [1]. Исследователи, придерживающиеся подобных взглядов на данную тему, экстраполируют их и на изучение любых конкретных аспектов последней, в том числе и исторического вклада поляков в научное изучение той или иной части обширного региона, где они отбывали политическую ссылку. Как следствие, это порождает восприятие всей накопленной обширной историографии изучаемой тематики сугубо в дискурсе непреложной «внутренней, фактологической конкретики» нарративного контента истории пребывания поляков в Сибири, абстрагируясь от любых проявлений признаков ее самостоятельной исторической проблемно-тематической сущности. С позиций подобного восприятия указанной темы задачи ее дальнейшего изучения на практике сводятся по преимуществу к спорадическому заполнению еще остающихся в ней отдельных фактических лакун выявляемой, до сих пор остававшейся неизвестной источниково-факгографической конкретикой. Также это связывается и с некоторой популяризацией данной проблематики в целом. Такого рода общие тенденции в изучении темы автор статьи определяет как «традиционалистский подход».
    Однако в последний период начинают складываться и все более заметно проявлять себя совершенно иные по концептуальной сущности исследовательские взгляды на рассматриваемую тему в целом и на вытекающие из таковых практические приемы и методы разработки отдельных аспектов содержания первой. Эти концептуальные подходы опираются па новейшие представления, накопленные современной исторической наукой в отношении интересующей нас проблематики. Важнейшей чертой, определяющей принципиальную сущность новейшего подхода к научному изучению и осмыслению польско-сибирской исторической проблематики (крайне важно подчеркнуть, что исследование истории научного изучения Сибири пребывавшими в этом обширном крае поляками органически входит в ее круг), является воссоздание таковой как политсматического комплекса во всей максимально возможной полноте отличающих ее многомерности и взаимосвязей. Отмеченные сущностные в концептуальном и типологическом отношениях принципы новейшей разработки истории изучения польскими исследователями Сибири рассматриваются автором очерка как сущностная основа современного научно-исследовательского дискурса, им же условно именуемого как «модернизационный» («реформистский»).
    При этом сам автор данного очерка (его первичная версия была представлена им в пленарном докладе на конференции, посвященной памяти Э.К. Пекарского) считает принципиально важным подчеркнуть научную значимость и перспективность именно новейшего из рассмотренных выше научных подходов к дальнейшему исследованию польско-сибирской истории. Именно в русле этого последнего оказывается возможным воссоздание в наиболее адекватном виде сложной и многообразной проблематики таковой с позиций современного научного концептуального ее видения как системного многоаспектного исторического феномена. В рамках указанной концептуальной парадигмы и научное осмысление польских научных исследований Сибири соответственно позволяет максимально адекватно проанализировать и оценить их место и органически им присущую неотъемлемую, системообразующую роль.
    Таким образом, научно-исследовательская деятельность в Сибири выходцев из региона исторической Речи Посполитой (по укоренившейся традиции, их всех именуют обобщенно поляками) в современном научном понимании не может рассматриваться изолированно, вне безусловной органичной взаимосвязи с контекстом значительно более широкой и многообразной комплексно-системной польско-сибирской истории. Иными словами, указанный подход исключает подмену первой любыми произвольными переложениями и сводками фактологических констант, достаточно давно уже установленных в рассматриваемом тематическом русле. Вполне очевидно, что к таковым рассматриваемая история не может быть никоим образом сведена, а тем более - ими ограничена.
    Далее с изложенных здесь современных научно-исследовательских позиций попытаемся взглянуть на сложившуюся к настоящему времени историографию освещаемой научной темы. При этом в данном очерке отнюдь не предполагается всесторонне полный обзор таковой (в связи с этим автор заранее приносит извинения всем исследователям темы, не отмеченным поименно в приводимых далее его перечневых обобщенных ретроспекциях), как и, тем более, полнообъемный и всесторонний его анализ (последний предполагает особую целенаправленную научную работу), обозначим лишь наиболее характерные черты, отличающие указанную историографию. Автором данного очеркового обзора уже давно было отмечено фактическое начало изучения данной темы в отечественной историографии, связываемое с появлением во второй половине 1950-х- 1960-е гг. сборных монографических научных изданий, посвященных Яну (И. Д.) Черскому и Александру (А. Л.) Чекановскому. В них вошли как относящиеся к каждому из обоих выдающихся ученых неопубликованные материалы, так и научные статьи о них и их деятельности, наряду также с исследовательскими разработками иных аспектов указанной тематики [1]. Так в советской историографии началось изучение научной деятельности в Сибири поляков, преимущественно из контингента политических ссыльных. Естественно, в тот период указанная тема далеко еще не рассматривалась и не характеризовалась как целостный исторический процесс. Тогда еще преимущественно велось накопление относящегося к ней общего фактического материала. В частности, в послевоенный период воссоздавались и получали современную на тот период времени аналогичную научную характеристику отдельные биографии участников научного изучения польскими иолитссыльными обширного сибирского региона их принудительного там пребывания - в связи с их юбилейными годовщинами. Среди таких публикаций рассматриваемого периода можно отметить и первый в новейшей историографии специальный очерк об Э. К. Пекарском как об ученом-этнографе, которому посвящена настоящая конференция [2].
    Несколько позднее в разработке данного научного направления началось первоначальное продвижение к внутритематической систематизации. Эту тенденцию отразил цикл советско (российско)-польских исследовательских сборников статей и очерков но истории роли и места поляков в ряде отраслей научного знания с XVIII до начала XX столетия. Указанные работы преимущественно затронули научные области природоведения и народоведения, в значительной мере относящиеся к восточным регионам Сибири. Выходили они в виде публикаций материалов нескольких международных научных конференций, подразделяемых по соответствующему предметно-тематическому принципу и периодически проводимых (с конца 1960-х и в 1970-е гг.) в тогдашних СССР и ПНР. Однако же, несмотря на достаточно заметное участие в указанных научных работах отечественных специалистов, наряду с их польскими коллегами, отмеченные публикации выходили в основном в Польше, а в России (СССР) - только в единичных случаях [3]. Данный оригинальный научный замысел так и не достиг уровня полномасштабного совместного польско-российского научного проекта, равнозначного осуществленным документально-исследовательским сериям по истории польского конспиративного освободительного движения в межповстанческий период и в эпоху подготовки и развития Январского восстания 1863-1864 гг.
    Далее в рассматриваемом тематическом русле все чаще проводилась работа польских историков науки, результаты которой воплощались в ряде монографических изданий по отдельным аспектам, связанным с освещением жизни и деятельности некоторых видных польских естествоиспытателей в сибирских регионах, включая и восточносибирский [4]. Отметим и некоторые труды российских историков советского периода в аналогичной тематической области [5].
    Уже в самом конце советского периода наметилось возвращение к рассмотрению проблематики истории польских научных исследований Сибири как комплексного объекта изучения. Первым симптомом такого рода явилось проведение в 1989 г. весьма интересного советеско-польского научного симпозиума на Байкале. Его организаторы из Лимнологического института ВС филиала Сибирского отделения РАН привлекли большой коллектив отечественных и польских специалистов в различных областях науки - из тогдашнего СССР и Польши. В структуре рассмотренных ее участниками материалов о научных достижениях поляков в Сибири наблюдалось в основном достаточно традиционное превалирование фактических данных и имен из истории естествознания в соответствующем тематическом дискурсе. Однако отдельные вопросы истории изучения польскими учеными в том же регионе гуманитарной тематики на симпозиуме все-таки оказались затронуты, хотя и спорадически.
    На взгляд автора данного аналитического обзора, весьма показательна самая попытка организаторов упоминаемого симпозиума увязать таковой с достаточно типичным для послевоенного советского периода неким «юбилейным поводом» как своего рода «реперной точкой отсчета» для осуществления «суммарного подытоживания польского вклада» в историю научного освоения Восточной Сибири. Именно такой тематический ракурс рассматриваемого симпозиума и был обозначен его организаторами как «100-летие исследований поляков в Восточной Сибири и на Байкале» [6].
    Безусловно, в строго научном понимании, рассматриваемая формулировка нс вполне адекватна исторической действительности (ведь на момент проведения указанного симпозиума история научных исследований поляками названных природно-территориальных объектов уже заметно перешагнула вековой рубеж). Но в данном случае историографам-аналитикам более интересна собственно непосредственная тенденция соотнесения исследуемой проблематики с ее конкретным историко-хронологическим контекстом. Впрочем, в рассматриваемый период комплексная специфика указанной темы еще не получила сколько-нибудь целенаправленно выраженного системного исследовательского развития.
    Необходимо отметить, что на рубеже ХХ-ХХ1 вв. уже начинается разработка указанной темы в двух параллельных дискурсах. Сущность одного представляет традиционалистское развитие изучения отдельных конкретных сюжетов в русле рассматриваемой тематики, в частности, по биографистике и исследовательскому наследию видных деятелей польской науки в Сибири (включая и Восточную Сибирь, в историческом, широком понимании этого определения, - по Дальний Восток включительно) [7]. Другой же дискурс заметно отличается новым, прежде не применявшимся комплексным системным исследовательским подходом к той же теме, который был уже охарактеризован нами в начальной части настоящего же обзора. Таковой охватывает весь спектр практически предпринятого или намеченного к данному времени рассмотрения и анализа этой же темы, в соответствии с новыми методологическими принципами, также изложенными выше.
    Начало указанному новому способу рассмотрения темы - как составного компонента системного многоаспектного цельного контента польско-сибирской истории - положили практические результаты проведенной в Иркутске в сентябре 2000 г. международной научной конференции. Именно в концептуальной логике компонования программы и материалов научного форума, собравшего более 130 участников, автором данного обзора прослеживаются впервые предпринятые практические шаги по моделированию принципиально нового в методологическом смысле историко-интегративного поля исследований всей многообразной сибирско-польской проблематики (как «сибирско-польской истории» с позиций се восприятия с позиций современности» [8]) наряду с обозначением основной ее содержательной структуры и задач ее изучения [9]. При этом в предложенном почти 15 лет назад автором данного очерка собственном определении основной сущности польско-сибирской истории (или как по традиции, недостаточно корректно, с современной научной точки зрения, в широком обиходе до сих нор принято ее называть историей поляков в Сибири) указывалось, что это «в современном <...> научном понимании есть не что иное, как комплексный <и> многообразный <межэтнический> социокультурный исторический процесс» [10]. Соответственно современному дискурсу осмысления и исследования польско-сибирской истории как интегральной мегатемы, в опубликованном сборнике материалов указанной конференции работы по проблематике истории польского изучения Сибири (в максимальном историко-пространственном охвате последней) сгруппированы в специальном разделе как неотъемлемый, органический компонент данной широкой, многоаспектной системной истории [11].
    В последние несколько лет состоялись еще два заметных научных обсуждения данной тематики российскими и польскими учеными. Они проводились в Иркутске в ноябре 2008 г. и в июне 2011 г. в форме международных научных конференций и привлекли внимание, вызвав отклики как в сообществе специалистов, так и в более широкой общественной среде [12]. В процессе обеих отмеченных научных встреч автором данного обзора предпринимались непосредственные попытки акцентирования и актуализации внимания специалистов именно к новейшему научному дискурсу изучения данного тематического направления. В частности, в русле нового научного «прочтения» автором тематических сюжетов рассматриваемой проблематики, в устоявшемся «традиционалистском» восприятии неизменно трактовавшем ее как «в целом достаточно уже изученную, к тому же вторичную на фоне основного исторического содержания», показан ряд вполне конкретных, реально упущенных из прежнего исследовательскою поля зрения аспектов, вокруг которых ныне ведется весьма острая полемика в общественной среде; представлен также и некоторый результативный опыт анализа последних на уровне современного понимания указанной проблематики.
    Весьма симптоматично, что в целом обе конференции обнаружили очевидную неготовность большинства их участников к восприятию концепции нового исследовательского дискурса, а тем более - непосредственного следования ему в своих конкретных разработках. В связи с данным выводом здесь представляется целесообразным привести достаточно красноречивый фрагмент из введения к сборнику материалов иркутской конференции 2008 г., подготовленного ответственными редакторами последнего. «Конференция подтвердила очевидный интерес научной общественности к истории поляков в процессе становления и развития науки в Сибири, - говорится в нем, -<...> ее участники выявили целый ряд новых аспектов <...> исследовательского направления, нередко еще воспринимаемого <...> как давно устоявшийся и в основном уже изученный «классический жанр», от которого будто бы трудно ожидать новизны». Авторы того же введения отмстили «обнаруживаемую в ряде публикаций сборника <...> тенденцию, вызывающую естественную обеспокоенность. Имеется в виду явно недостаточная осведомленность отдельных исследователей о научной литературе, вышедшей в целом за последние полтора-два десятилетия по рассматриваемой тематике за пределами их собственной страны, в научном пространстве страны-партнера» [13].
    Многие материалы конференции «Вклад польских ученых в изучение Восточной Сибири и озера Байкал», посвященной исполнившемуся в 2011 г. 160-летию создания Восточно-Сибирского отделения Русского географического общества (ВСОРГО), также указывают на устойчивую приверженность авторов традиционным схемам интерпретирования рассматриваемой проблематики. За малым исключением, большинство работ вокруг последней сводятся к той или иной стороне фактологического контента темы - от пополнения такового выявленными новыми фактическими данными, - до очередных нарративных версий достаточно уже распространенных и ранее публиковавшихся сюжетных его компонентов.
    Приходится констатировать, что материалы как недавних иркутских конференций, так и ряда более ранних, обнаруживают в значительном большинстве очевидную дисперсность представленных в их рамках конкретных сюжетных объектов исследований в обозначенном общем тематическом русле. Они откровенно свидетельствуют об отсутствии сколько-нибудь отчетливых представлений у значительного числа специалистов, изучающих соответствующую проблематику, относительно общей концептуальной теоретико-методологической связи между указанными их конкретными разработками, равно как и о хотя бы каких-то последовательно сформулированных общих исследовательских перспективных задачах будущего развития указанного тематического направления в целом.
    Таким образом, проведенное в данном очерковом обзоре обобщенно-системное знакомство с состоянием изучения истории польских научных исследований Сибири показывает, что эта область научной разработки испытывает заметный кризис ее осмысления в качестве неотъемлемой части более широкого интегрального междисциплинарного предмета изучения - польско-сибирской истории, как уже достаточно давно последнюю определил автор данного заключения. Па основании проведенного общего краткого обзора рассматриваемой сферы научного изучения автор пришел к выводу, что одной из кардинальных причин возникших затруднений в планомерном развитии дальнейшей разработки обозначенной проблематики является стойкая недооценка (по существу, - полное игнорирование) нового тематического дискурса ее научного осмысления. Основы этого дискурса, очерчивавшиеся на протяжении уже без малого четверти века автором данного обзора, были представлены в самом его начале. Естественно, что наряду с этим серьезнейшим на данный момент упущением в разработке рассматриваемой проблематики, параллельно существует и целый ряд иных. В качестве примера такого рода вновь напомним процитированные уже ранее в настоящем же обзоре наблюдения научных редакторов сборника материалов конференции 2008 г. в Иркутске (см. фрагмент данного текста в связи с примеч. 13).
    В заключение остается рассмотреть рекомендации наиболее первостепенных, по мнению автора, организационных мер по оптимизации ближайших исследований в русле обозреваемого тематического направления. Здесь следует начать с напоминания о том, что автор уже многократно предпринимал попытки конструктивного разрешения затруднений вокруг дальнейшей научной разработки последнего. Участвуя во многих из ранее упоминавшихся научных конференций, он регулярно вносил соответствующие конкретные предложения. Резолютивные одобрения подобных рекомендаций всеми, без исключения, упомянутыми конференциями в итоге, к сожалению, оказались всего лишь чисто формальными декларациями. Ни к каким практическим шагам в развитии научных исследований в интересующем нас тематическом русле они так и не привели.
    Для получения некоторого конкретного представления об упоминаемых инициативах автора ниже приводится выдержка из резолюции конференции, проходившей в Иркутске 20 ноября 2008 г. [14]. В частности, в ней были высказаны рекомендации: 1) периодического проведения в Иркутске польско-российских научных встреч (в различных формах) по проблематике польско-сибирского исторического наследия; 2) создания при Иркутском госуниверситете Сибирского координационно-информационого научного центра по проблематике польско-сибирской истории (в его рамках, среди прочего, предполагалось осуществление двустороннего обмена научно-библиографической информацией и новинками изданий по обозначенной тематике); 3) подготовки и осуществления издания (в двуязычной (возможно, триязычной) версиях - русской, польской (и английской)) - документально-исследовательской серии работ о наиболее крупных польских ученых в восточносибирском регионе - Бенедыкте Дыбовском, Юльяне Талько-Хрынцевиче, Эдварде Пекарском и др.
    С сожалением приходится признать, что до настоящего времени все отмеченные предложения, за исключением давно и последовательно реализуемых самим автором данных строк (и по его же собственной инициативе) системных исследований комплекса тематических вопросов вокруг научно-документального наследия Б. Дыбовского, не вызвали каких-либо заметных откликов в среде непосредственных исследователей проблематики истории польского вклада в научное изучение сибирского региона. А значит, в изучении указанного тематического направления по-прежнему еще доминирует традиционалистский стереотип ее восприятия в качестве прикладного произвольно-перечислительного набора дисперсных фактов, уже откровенно малопродуктивный на современном этапе развития историографии темы. Совершенно неизбежно это ведет к назреванию конфликта и дискуссии между двумя тенденциями в научном раскрытии и осмыслении рассматриваемой нами тематики.
    Между тем, учитывая тематическое посвящение нынешней конференции памяти Э. К. Пекарского, автор очерка полагает чрезвычайно уместным и практически бесспорно целесообразным остановиться в его заключительной части еще на одном аспекте анализируемой темы. Имеется в виду первичный анализ источниковой базы для воссоздания научного и человеческого портрета названного крупного ученого, ссыльного деятеля российского освободительного движения, поляка по происхождению. Обозначенная область изучения представляется автору обзора в своем роде достаточно типичной и показательной.
    Подобно тому, как автор практически в одиночку ведет уже многолетнее противостояние инерции представления аналогичного Эдварду Пекарскому политссыльного поляка Бенедикта Дыбовского, выдающегося исследователя Восточной Сибири и поразительно многогранную личность, оставившую свой след во многих сферах научной, профессиональной и общественной деятельности, вместе с тем даже на уровне энциклопедических словарей сугубо лишь как «польского зоолога», - так и фигура Э. Пекарского ожидает своих аналитиков-биографов, наряду со специалистами по систематизации оставленного им документально-исторического наследия.
    Общеизвестна устоявшаяся характеристика Э. Пекарского как «языковеда - составителя словаря якутского языка». Справедливо, что к этому определению его в новейшей «Исторической энциклопедии Сибири» добавлено еще и атрибутирование его же как «этнографа и фольклориста». Там же в адрес Э. К. Пекарского высказаны утверждения, что «сближение с якутами на поселении (в 1881 г.) в Ботурусском улусе», наряду с «увлечением якутской культурой», «переросло в глубокое и серьезное исследование якутского языка, этнографии и фольклора якутов, чему способствовали протоиерей Д. Д. Попов и товарищ по ссылке В. М. Ионов» [15].
    В целом не оспаривая приводимых определений и формулировок, относящихся к биографии ученого, заметим, однако же, что они могут быть значительно дополнены и уточнены на базе значительного комплекса сохранившихся ценных документальных первоисточников о нем, оставшихся до сих пор почти нс введенными в широкий научный, общественно-культурный и познавательный обиход. В первую очередь речь идет об отдельном объемном персональном фонде источниковых материалов Эдварда Пекарского, хранящемся в Санкт-Петербургском филиале архива Российской Академии наук (далее СПБФА РАН) [16]. Первичная обзорная ретроспектива данных материалов освещалась автором настоящего очерка в отдельном докладе на упомянутой петербургской конференции «Эдвард Пекарский. Источниковое наследие ученого в сфере его научной деятельности в якутской ссылке». В настоящем же очерке отметим только наиболее существенные положения таковой.
    Фонд Э. Пекарского содержит письма к нему многочисленных соратников по революционной деятельности и ссылке в восточносибирский регион. В числе подобных отметим, в частности, таких корреспондентов Пекарского, как В. Н. Богораз (Тан), М. Венгер, Измайлова, Л. Г. Левенталь, С. Лянды, С. Ф. Михалевич, Г. Ф. Осмоловский, Г. Н. Потанин, А. Серебренников, М. П. Шебалин и другие. Параллельно могут быть сгруппированы письма его корреспондентов по деловым вопросам научного и общественно-публицистического характера В. Л. Котвича, С. (З.) Ф. Либровича, С. (З.) В. Пшиборовского. В. Б. Шостаковича. Безусловно, исследователям данных материалов еще предстоит кропотливая работа по их текстоведческому анализу, комментированию и последующему публикованию.
    В данном источниковом массиве особенно выделяется рукописный текст мемуаров Э. Пекарского. Как следует из вводных пояснений к нему, он был записан в 1924 г. под диктовку самого мемуариста его добровольным секретарем Я. А. Рынейской. В архиве указанная рукопись озаглавлена: «Воспоминания Э. К. Пекарского о жизни в якутской ссылке (1881 г. - ...)». Содержание воспоминаний настолько оригинально и интересно, что, вне всяческих сомнений, заслуживает специального отдельного публикования. В настоящем очерке приводится только несколько начальных отрывков из них. Однако же они позволяют составить определенное представление об этом произведении.
    Воспоминания начинаются с пояснений Э. Пекарского о том, что известному деятелю российского освободительного движения В. С. Панкратову, «шлиссельбуржцу» (то есть прошедшему через заключение в «государевой тюрьме» Шлиссельбурге. - Б. Ш.), «пришла счастливая мысль предложить своим товарищам, бывшим в политической ссылке «старикам», оставить в назидание потомству свои записки не только об их революционной деятельности, о которой в литературе все-таки имеется достаточно сведений, но и об их ученой, общественной и культурно-просветительной деятельности. При этом каждый может и не ограничиваться описанием своей только деятельности, а сообщать и материал, хорошо ему известный, о деятельности других товарищей».
    «Заброшенный в 1881 году в отдаленный Якутский край, в один из улусов Иркутского округа, где мне предстояло пробыть неопределенное число лет, а может быть, и до самой смерти, и зная, что я буду жить среди населения, совершенно не понимающего по-русски, я прежде всего обратил внимание, можно сказать, с первых дней своего прибытия, на необходимость ознакомления с языком того племени, с которым я невольно должен буду близко соприкасаться, то есть с якутским языком. С этою целью я с самого же начала, преследуя чисто личные практические цели, обзавелся двумя тетрадками, в одну из которых стал выписывать якутские слова и их значение, а в другую <->русские слова с якутскими значениями.
    Первым моим учителем якутского языка был слепой старик по прозвищу «Очокуп», отец содержателя междудворной станции 1-го Игидейского наслега (Ботурусского улуса), в котором я был водворен на поселение. За отсутствием другого помещения и для вящего за мною наблюдения, меня пришлось разместить в той же юрте, где жил содержатель станции и где происходили так называемые наслежные (общественные) собрания, то есть сельские сходы. Старик «Очокуп» очень охотно обучал меня якутскому языку, указывая мне на все ближайшие к нему предметы. Таким образом, я сразу же узнал названия частей человеческого тела жилища, одежды, незатейливой якутской пищи и всего того, на что мне мог указать мой учитель, лишенный зрения, при помощи всех остальных своих 4-х чувств. Уже одно это обогатило меня некоторым запасом слов, при помощи их я уже мог добиваться названия таких предметов, которых не мог мне определить мой учитель. В то же время я поспешил внести в свои словарники все слова, какие только мне удавалось выудить из постоянно приобретавшихся мною печатных книг, как то: Якутская грамматика Хитрова, Евангелие, книга Бытия, Деяния Апостольские, Псалтырь, Часослов, Требник, Катехизис, Священная история и проч. (на первое время некоторые из перечисленных книг еще посчастливилось добыть, не выезжая из наслега).
    Мои занятия языком шли настолько успешно, что через несколько месяцев я мог, конечно, с большими дефектами по части грамматики, не только объясняться с якутами, но даже и служить переводчиком при переговорах наслежного начальства с немногими уголовными поселенцами <...> - или жившими в наслеге, или возвращавшимися после недолгой отлучки на прииски <...>» [17].
    Приведенные отрывки воспоминаний Э. Пекарского представляют чрезвычайно ценные, что называется, из первых уст, лаконичные и безыскусные свидетельства героя нашего исследования о первоначальном периоде его жизни политссыльного в якутской глубинке. Как откровенно показывают воспоминания, Пскарский-ссыльный поначалу вовсе и не помышлял о какой-либо научной работе, так же как и был еще весьма далек от «увлечения якутской культурой». Все это придет к нему позднее. Пока же молодым ссыльным поляком-народником двигала элементарная, по его же собственному выражению, «чисто личная практическая цель» - освоиться и устроить жизнь на «неопределенное число лет, а может быть, и до самой смерти» в незнакомой ему среде «населения, совершенно нс понимающего по-русски». «Я прежде всего обратил внимание, можно сказать, с первых дней своего прибытия, на необходимость ознакомления с языком того племени, с которым я невольно должен буду близко соприкасаться» (выделено мной. - Б. Ш.), указывает сам мемуарист.
    Внимательный читатель воспоминаний не может не отметить и очевидные исследовательские наклонности будущего ученого. В условиях, казалось бы, совершенно нс способствующих какому-либо последовательному, основательному освоению языка, он проявляет незаурядные самообладание и изобретательную находчивость вместе с упорством и очевидными склонностями (что крайне важно для исследователя!) к систематизации выявляемого материала. Привлечение слепого старика-якута в качестве первоучителя языка и применяемые им при этом приемы, - все это наглядно демонстрирует, как ссылка в места, будто бы самой природой уготованные служить «естественной тюрьмой без стен и решеток», для пытливых, молодых умов политических противников царского режима становилась и «школой жизни», и «университетом в изгнании». Вне сомнения, воспоминаниям Э. Пекарского, после полного их опубликования, надлежит занять одно из ведущих мест в мемуарной литературе эпохи политической ссылки в Сибирь деятелей народнического движения.
    Таким образом, рассмотренные в данном очерковом обзоре основные дискурсы и конкретные тематические направления изучения истории научного освоения поляками (как повелось традиционно именовать всех выходцев из геополитической пространственности исторической Речи Посполитой) и всей Сибири в целом, и каждого из отдельных ее регионов, в особенности, восточносибирского, дают автору основание сделать вывод о крайней важности преодоления все еще довлеющих в указанном поле научных разработок рассматриваемой проблематики традиционалистских, фактолого-регистрационных подходов. Безусловно, в ближайшем будущем таковые должны смениться модернизационными комплексными междисциплинарными прочтениями и соответствующими современными проблемно-теоретическими осмыслениями данного многослойного, широкого исторического научно-культурного общественного феномена.
    Рассмотренные же в заключительной части очерка оригинальные и до сих пор еще не вводившиеся в надлежащий научный оборот документальные материалы богатейшего источникового наследия Э. Пекарского, как и аналогичного ему же наследия других выдающихся польских ученых, оставивших свой неизгладимый след в истории и сибирского края, и международной истории многообразных польско-российских связей в прошлые столетия, должны быть освоены с указанных выше новейших научных позиций. Конечной целью этого должно явиться широкое освещение данных источниковых материалов и в научном, и в общественно-культурном аспектах, при соответствующей их популяризации. Все указанные задачи являются крайне актуальными в сложную эпоху ныне переживаемого непростого состояния современных польско-российских отношений. Накопленный в прошлые столетия богатейший исторический опыт достижений высокого уровня в сфере польско-российских межэтнических и межрегиональных научных, общественных и культурных связей должен служить базисным ориентиром в поступательном конструктивном выстраивании подобных же отношений в современности, а также и залогом успешного преодоления любых осложнений и преград на их пути.
                                                                          Примечания
    1. См.: Черский И. Д. Неопубликованные статьи, письма и дневники. Статьи о И. Д. Черском и А. И. Черском. - Иркутск, 1956; Чекановский А. Л. Сборник неопубликованных материалов А. Л. Чекановского. Статьи о его научной работе. - Иркутск, 1962. Подробнее об этом см.: Шостакович Б. С. Историография политической ссылки поляков в Сибирь в XIX - начале XX века // Ссыльные революционеры в Сибири (XIX в. февраль 1917 г.). Иркутск, 1985. Вып. 9. С. 12.
    2. Гурвич И. С., Пухов И. В. Пекарский Э. К. (К столетию со дня рождения) // Сов. этнография. - 1958. - № 6. - С. 54-60.
    3. См., в частности: Historia kontaktów polsko-rosyjskich w dziedzinie geologii i geografii. - Wrocław; Warszawa; Kraków; Gdańsk, 1972; Historia kontaktów polsko-rosyjskich w dziedzinie etnografii. - Wrocław; Warszawa; Kraków; Gdańsk, 1976; а также: История русско-польских контактов в области геологии и географии: тезисы докладов. Польско-советский симпозиум в Варшаве. Б. м., 1969; Русско-польские связи в области наук о земле. - Москва, 1975.
    4. В качестве примеров могут быть названы циклы монографий польских историков науки - профессоров З. Вуйчика (в частности: Wójcik Z. Aleksander Czekanowski. - Lublin, 1982; Idem. Jan Czerski. - Lublin, 1986; и иные его монографические труды об известных польских естествоиспытателях) и А. Кучиньского (Kuczyński A. Syberyjskie szlaki. - Wrocław; Warszawa; Kraków; Gdańsk, 1972; Idem. Syberia: Czterysta lat polskiej diaspory. Wrocław. - Warszawa. - Kraków, 1993; также и многочисленные иные его работы в данной области).
    5. Среди немногих отечественных работ такого рода, безусловно, выгодно выделяется последовательный системный подход к изучаемой проблематике в монографии видного отечественного специалиста по истории и этнографии северо-востока Сибири: Иванов В. Н. Народы Сибири в трудах Ф. Я. Кона. - Новосибирск, 1985.
    6. 100-летие исследований поляков в Восточной Сибири и на Байкале. Сов.-польск. симпозиум: тез. докладов. - Иркутск, 1989.
    7. В рамках данного обзора затруднительно представить сколько-нибудь полный перечень подобных работ. Опуская за неимением места ряд последних, в данном случае отметим только отражающие наиболее характерные отечественные исследовательские тенденции в указанном ракурсе, относящиеся к 2000-м гг. Во-первых, подразумевается выпуск в 2000 г. сборника материалов проведенных еще в середине 1990-х гг. в Иркутске научных «Чтений памяти ученого-байкаловеда Бенедикта Дыбовского». Это обозначило продолжение иркутской традиции выпуска тематических научных сборников, посвященных выдающимся польским исследователям природы и общественной жизни Восточной Сибири (см. прим. 1 к тексту данного очеркового обзора) - уже на новом уровне научных представлений о рассматриваемой проблематике как комплексном объекте изучения. (См.: Бенедикт Дыбовский / под рсд. проф. О. М. Кожовой и проф. Б. С. Шостаковича, НИИ биологии при ИГУ. - Новосибирск: Наука, 2000. - 296 с.). Во-вторых, имеется в виду весь информационно-справочный массив, относящийся к связанным с Сибирью польским деятелям науки и культуры. Подготовленный коллективом российских научных исследователей, он был включен в новейшую энциклопедию данного российского региона (см.: Историческая энциклопедия Сибири / ред. В. И. Молодин: [в 3 т.]. - Новосибирск, 2009).
    8. Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов междунар. науч. конф., Иркутск, 11-15 сентября 2000 г. / отв. ред. Б. С. Шостакович. Иркутск, 2001. - 365 с.
    9. Шостакович Б. С. «Сибирско-польская» история и современный взгляд на ее содержание, задачи изучения и популяризации // Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы: сб. материалов междунар. науч. конф., Иркутск, 11-15 сент. 2000 г. - Иркутск, 2001. - С. 28-36.
    10. См. там же - С. 32-33.
    11. См. соответствующий раздел в сб.: Сибирско-польская история и современность: актуальные вопросы...
    12. См.: Польские исследователи Сибири / Отв. ред. Б. С. Шостакович, М. Волос, И. Глушковский. - СПб.: АЛЕТЕЙЯ, 2011. - 168 с. [Материалы Междунар. научн. конфер. Иркутск, 20 нояб. 2008 г.]; Вклад польских ученых в изучение Восточной Сибири и озера Байкал: матер. Междунар. науч.-практ. конфер. / Отв ред. Л. М. Корытный, Б. С. Шостакович, Н. А. Никулина. - Иркутск-Байкал, 23-26 июня 2011 г. - 208 с.
    13. Шостакович Б., Волос М., Глушковский И. Изучение истории участия поляков в научном освоении Сибири: новейшие результаты и перспективы // Польские исследователи Сибири... - С. 7-8.
    14. Текст приводится по копии, хранящейся в личном архиве автора.
    15. Селютина И. Я., Туманик Е.Н., Широбокова Н. Н. Пекарский Эдвард (Эдуард Карлович) // Историческая энциклопедия Сибири. - Новосибирск, 2009. - Т. 2. - С. 594.
    16. СПБФА РАН. Ф. 202. Архив Э. К. Пекарского.
    17. Там же. Ф. 202, оп. 1, д. 127, л. 1-3.
    [С. 4-14.]
    В. И. Иванов
                                            ВКЛАД ПОЛЬСКИХ ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ
                                           В РАЗВИТИЕ НАУКИ О ЯКУТОВЕДЕНИИ
                                                            (XVII - начало XX вв.)*
                            [* Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ
                                      в рамках научного проекта № 15-04-00496(а).]
    Недавно совершенно случайно я наткнулся на одну публикацию в газете «Московский комсомолец. МК Байкал» (31. 07 - 07. 08. 2013 г.) под названием «Другая планета. Польские исследователи и путешественники ищут в Сибири надежду на примирение народов». В ней речь идет об итало-польском исследователе, путешественнике и журналисте, члене Русскою географического общества и члене Королевского географического общества в Лондоне Яцеке Палкевиче, который приехал со своей командой в Иркутск с идеей заняться изучением наследия польских исследователей в Сибири в рамках гуманитарного проекта «По следам польских исследователей в Сибири». Итогом экспедиции станет книга, главная задача которой, по словам Яцека Палкевича, - вернуть «хорошие взаимоотношения между русскими и поляками», «приблизить Польшу к России». Я приветствую этот замечательный замысел и уверен, что и наша сегодняшняя конференция будет работать в этом гуманистическом ключе, в формате, далеком от политизации истории. Кстати, в прошлом году в сентябре в Северо-Восточном федеральном университете мы провели научную конференцию на тему «Польский след в истории Якутии», и ее работа тоже была проникнута этой идеей и стала продолжением наших непрекращающихся научных предприятий, начатых с 1997 г. по инициативе польского общественного объединения «Полония» и посвященных изучению истории польско-якутских контактов с XVII в. до XX в.
    Сегодня в исторической литературе достоверно установлено, что «присутствие польского фактора» в якутской истории обнаружено уже с XVII в., когда Ленский край стал впервые известен остальному миру. Представители польского народа (Самсон Новацкий и Антон Добрынский) активно участвовали в открытии «Незнаемой Ленской землицы», т.е. стояли у истоков крупного события в истории России и Якутии вхождения Якутии в состав Русского государства. В дальнейшем немало лиц польского происхождения участвовали в открытии и освоении новых территорий на северо-востоке Сибири. Установлено «польское присутствие» и в истории Якутии XVIII в. (Людвиг Сенницкий, Юзеф Матушевский и др.). Что касается XIX в., то его первая половина в связи с тем, что в Якутию ссылка носила вообще единичный характер, не располагает конкретными фактами «польского присутствия» в истории Якутии, но вторая половина века резко меняет картину, когда участники восстания поляков в 1863-1864 гг. (255 чел.) в массовом порядке попадают в якутскую ссылку. В конце XIX - начале XX вв. в Якутию ссылают представителей различных течений социалистического движения.
    Таким образом, страницы трехвековой истории Якутии сохранили уникальный исторический факт участие представителей польского народа в историческом творчестве народов Ленского края. Оно обогатило содержание этой истории новыми фактами и событиями, не характерными для традиционной истории народов региона и главное - именами новых исторических личностей, деятельность которых была связана с историей Польши и России, а через них - с историей мира. Историки установили разнообразие занятий ссыльных поляков в местах их проживания, широту их интеллектуальных интересов и высокую планку их человеческих качеств. Признано, что наибольший вклад ссыльные поляки внесли в исследование вопросов истории и этнографии якутского народа в познание одного из крупных этносов на огромном пространстве Сибири. Это один из важнейших аспектов многосторонней деятельности поляков в Якутии. Тема, конечно же, заслуживает специального изучения.
    К сожалению, до сих пор якутская историография не располагает крупными монографическими, обобщающими работами о вкладе польских исследователей в становление и развитие гуманитарных знаний о народах Якутии, несмотря на то, что авторы работ по истории и этнографии, языку и фольклору, историографии и источниковедению весьма активно обращаются к их краеведческому и научному наследию. Мы имеем довольно разрозненную информацию об участии представителей польского народа в познании Якутии; не имеем системной картины научных открытий и конкретных достижений, произведенных польскими авторами по материалам истории и этнографии народов Якутии; у нас нет полноценной, объективной оценки роли польских исследователей в развитии науки о Якутии.
    С удовлетворением хочу признать, что нас в этом деле опережают наши коллеги из Польши. Достаточно напомнить, что в 1977 г. в г. Вроцлав в издательстве Польской академии наук на польском языке вышла в свет книга сотрудника Института библиотековедения и научной информации Витольда Армона «Польские исследователи культуры якутов» [1], в которой воссоздана впервые в истории этнографической науки систематическая история участия представителей польского народа в познании Якутской области и ее жителей на протяжении продолжительного времени - трех веков. Я оценил ее так: «Такой работы история этнографической науки до В. Армона не знала, потому сразу отметим, что одно из научных достоинств рассматриваемого сочинения состоит в воссоздании наиболее полной картины польского исследовательского фактора в якутской историографии» [1. С. 166].
    Хочу подчеркнуть, что особенностью работы В. Армона является то, что она написана с позиции истории этнографических исследований. И это неслучайно. Он не был свободен в выборе подхода, ибо рассматриваемые им работы отражали определенную тенденцию в накоплении и развитии знаний о народах, а именно - этнографическую. Это было время становления и развития российской этнографии, формирования принципиальных положений, базовых установок, которые составляют кредо подлинной науки - уважительное отношение к обычаям и обрядам, мировоззрению всех народов, понимание ценности и уникальности любой культуры, ибо каждая внесла свой вклад в материальное и духовное наследие человечества, каждая является частью общечеловеческой истории и культуры [2]. Как показывают научно-справочная литература, использованная авторами исследований, само содержание сочинений, абсолютное большинство польских исследователей Якутии проповедовало эти принципиальные установки формирующейся тогда этнографической науки. Именно в этой исторической обстановке польское якутоведение, если можно так выразиться, сложилось в последней четверти XIX в. и представлено было именами таких выдающихся личностей, как В. Л. Серошевский, Э. К. Пекарский, Н. А. Виташевский, С. В. Ястрсмский, Ф. Я. Кон и др.
    Но у них были предшественники. Речь идет в первую очередь об Адаме Каменском-Длужике, взятом в плен в 1660 г. в битве под Могилевом и сосланном в Якутск, прожившем здесь в 1662-1668 гг. Он известен как автор сочинения под названием «Дневник пленения московского, городов и мест» [3], в котором описал зырян, вогулов, остяков, тунгусов, якутов, гиляков и чукчей. Якутам автор посвятил две страницы дневника, но они представляют интерес как первое польское сочинение о якутах, причем написанном па польском языке.
    Для XVIII в. - это имена двух поляков: Людвига Сенницкого и Юзефа Матушевского. Первый из них - тоже пленный ссыльный поляк, проживший в Якутске в 1710-1722 гг. и оставивший двухстраничное описание якутов в большой книге, посвященной сравнительному изучению католицизма. В сочинении речь идет о происхождении, занятиях, верованиях и принятии якутами христианства, об их отношениях с тунгусами. Сочинения Адама Каменского-Длужика и Людвига Сенницкого являются классическими примерами ранней описательной литературы, но они представляют большой интерес с точки зрения собирания и накопления донаучных знаний, из которых впоследствии вырастет наука. Как раз этот процесс вырастания науки наблюдается в сочинении Юзефа Матушевского - российского поручика, генерального адъютанта, служившего в Тобольске, Иркутске и Якутске (в последнем - в качестве смотрителя провинциального архива г. Якутска). Он составил «Описание быта и нравов народов Якутии, сочиненное в г. Якутске в 1768 и 1785 гг.» [4]. Особенность описания в том, что оно выполнено по заказу Иркутского губернатора И. В. Бриля во исполнение указа Екатерины II для составления известий о племенах, живущих на подчиненных ему территориях. Описание составлено строго по вопросникам, которых оказалось 28 и охватывающих самые различные вопросы от происхождения народа до его праздников [5]. Эти анкеты берут свое начало от научного анкетирования в описании сибирских народов, разработанного в свое время Г. Ф. Миллером и усовершенствованного М. В. Ломоносовым. И потому описание Юзефа Матушевского содержит элементы научного исследования и обладает большей степенью достоверности, чем сочинения его предшественников.
    В дальнейшем некоторый отрывочный, но содержательный материал о якутах мы находим в книгах таких авторов, как Юзеф Копец и Тадеуш Хречыне, которые в начале XIX в. проездом останавливались в Якутске и решили поделиться своими впечатлениями об увиденном и пережитом. Значение их информации состоит в том, что они перебросили мост из XVIII в. в XIX в. в познании якутского этноса как объекта этнографических интересов.
    Как говорилось выше, вторая половина XIX в., особенно его последняя четверть, это время доминирования «польского якутоведения» в истории изучения Ленского края. Оно связано, прежде всего, с новой, невиданной до сих мор волной польской политической ссылки в Якутскую область участников известного восстания 1863-1864 гг. Первый период этой ссылки оставил имена Александра Чекановского, Зигмунда Венгловского, Ивана Черского и других, которые оставили свой заметный след в познании якутской земли [6]. Несколько особняком стоит имя Томаша Августиновича, выпускника Вильнюсской медико-хирургической академии (1835), в 1874-1877 гг. побывавшего в Якутии и давшего превосходное описание Якутска, колымских, вилюйских и олекминских якутов. В отличие от предыдущих, книга Августиновича основана на большом объеме фактического материала, на использовании письменных источников и снабжена добротным научно-справочным аппаратом. Ее вполне можно отнести к типу научных исследований [7].
    По последним данным, в якутской ссылке побывали 255 лиц, причастных к польскому национально-освободительному восстанию 1863-1864 гг. Они были размещены в различных точках огромного края.
    Несмотря на то, что существовали специальные правила, регулирующие вид занятий этой категории ссыльных, прежде всего им не разрешалось заниматься умственной работой, в особенности обучением детей из коренного населения. В зависимости от срока пребывания они приспосабливались к местным условиям, в частности занимались ремеслами, «мелкими домашними работами», мелкой торговлей; некоторым удавалось найти работу на олекминских и витимских золотых приисках. Непреходящее значение имело их занятие хлебопашеством, которое поощрялось даже местными властями. Что касается их взаимоотношений с местными жителями, то первоначально они были сложными, но со временем они переросли во взаимопонимание и сотрудничество.
    Однако самым выдающимся достижением ссыльных поляков этого периода являлась их деятельность по научному изучению края, хотя им запрещалось заниматься научной работой. Среди них было немало студентов разных факультетов университетов, были и лица, занимавшиеся самообразованием и оказавшиеся на уровне современной им науки. Каждый из них оказался полезным краю, их исследованиями пользовалась даже местная администрация. Их поддерживали и помогали им интеллигентные якуты, заинтересованные в научном познании своего родного края и родного народа, нуждавшегося в переменах по улучшению своей жизни.
    Из большого числа ссыльных, проявивших себя в научных исследованиях, можно назвать таких, как Адам Шиманский, Вацлав Серошевский, Эдуард Пекарский, Николай Виташевский, Сергей Ястремский, Феликс Кон, Ян Строжецкий и Казимир Рожновский, большинство из которых достигло именно здесь наивысшего уровня в науке и навечно оставило свое имя в истории якутоведения. Из этой когорты польских исследователей последней четверти XIX в. и начала XX в. мне хотелось бы выделить особо двух - В. Л. Серошевского и Э. К. Пекарского, поднявших науку о якутах до уровня мировой гуманитарной науки.
    Вацлав Леопольдович Серошевский (1858-1945) в ссылке находился 12 лет (1880-1892). За это время он встречался с населением Верхоянска, Среднеколымска, Намского, Баягантайского, Борогонского, Ботурусского, Мегинского, Западно-Кангаласского улусов, села Амги и г. Якутска. Где бы ни был, он интересовался происхождением и расселением, жизнью и бытом, языком и фольклором, искусством и верованиями якутов. Везде у него были информанты, в том числе «милая двадцатилетняя» красавица-якутка Анна, с которой он жил в браке два года и которая стала верной помощницей в изучении якутского языка и в его собирательской работе. Именно таким путем он собрал обширный и богатый фактический материал, обогатив его результатами своих непосредственных наблюдений. Собранный материал спровоцировал его на создание крупного исследовательского труда о якутах. Именно в этом смысле, по-видимому, он говорил о себе: «В науку я попал случайно».
    Однако мы знаем, что эта «случайность» обернулась великим достижением созданием фундаментальной этнографической монографии «Якуты», работу над которой он завершил в 1894 г. Весьма примечательно, что еще в рукописной стадии работа получила высокое признание она была удостоена малой золотой медали Императорского Русского географического общества. В 1896 г. рукопись издали в Санкт-Петербурге под редакцией профессора Н. И. Веселовского [8]. Тогда же книга получила высокую оценку рецензентов, и началось се шествие по миру.
    В монографии 15 глав, названия которых раскрывают ее содержание: «О южном происхождении якутов»; «Расселение»; «Физические особенности племени»; «Экономические основы быта»: «Пища»; «Платье»; «Постройки»; «Ремесла и искусства»; «О распределении богатства, условиях труда и найма»; «Родовой строй»; «Семья»; «Дети»; «Брак и любовь»; «Народное словесное творчество»; «Верования». Как видно, мы имеем классическую схему этнографического изучения народов, с помощью которой создана полная научная этнографическая картина якутов конца XIX в. До В. Л. Серошевского никем не была создана подобная работа, он - первый в истории монографических исследований по этнографии якутов. Мало того. В 1993 г. доктор исторических паук С. А. Степанов писал: «Почти столетие спустя мы можем констатировать, что ни одно из этнографических сочинений на эту тему не сопоставимо с трудом Серошевского. До сих пор его монография является наиболее полным исследованием по этнографии Якутии. По существу, Ссрошсвский оставил потомкам уникальный свод фактического материала, охватывающего все стороны жизни якутов конца XIX века» [9]. Я полностью разделяю точку зрения С. А. Степанова с оговоркой, что и по истечении 20 с лишним лет после его оценки ситуация в этнографической науке о якутах не изменилась.
    Да, «Якуты» действительно уникальная работа. Ее уникальность я вижу, прежде всего, в том, что в ней использован тогда еще «живой», традиционный этнографический источник, не «испорченный» влиянием иной этнической культуры, новых этносоциальных веяний. Это свойство труда не было повторено современниками Серошевского, оно не будет повторено никем и никогда. Это чувствовал и сам автор, не зря же он в 1901 г. подготовил к печати II том своего труда, включающий все источники, с которыми он работал и не успел еще обработать. К сожалению, рукопись тома нашла свое убежище в архиве Географического общества с перспективой на «вечный покой». Но я сегодня привез вам преприятную новость - главный научный сотрудник НА РС (Я) А. А. Калашников нарушил этот «покой», подготовив рукопись тома к печати, которая увидит свет до конца этого года, точнее - в начале 2015 г. Научное якутоведение получит бесценный дар.
    Кроме своего главного труда В. Л. Серошевский оставил после себя много других сочинений: сборники «Якутские рассказы» (1895), «В краю Саха» (1902), рассказы о якутах и Якутии в столичных журналах. Все они знакомят широкий круг читателей в России с Якутией, с якутами. Литературные произведения Серошевского богато обрамлены этнографическим колоритом, придающим достоверность его научным достижениям с точки зрения реалий жизни.
    В целом польский исследователь В. Л. Ссрошевский внес фундаментальный вклад в развитие научных исследований о якутах. Ему удалось преодолеть ограниченности описательных работ своих предшественников и предложить на основе изучения обширнейшего, в большей части нетронутого фактического материала, изучения, какого не предпринимал еще ни один исследователь якутов, новое систематическое, связное прочтение явлений традиционной жизнедеятельности якутского этноса. В постановке и решении им этой задачи сказалось влияние современной ему российской и европейской этнографической науки. Об этом свидетельствует научно-справочный аппарат монографии, который включает имена и работы многих известных тогда исследователей-этнографов. Одним словом, ему принадлежит заслуга превращения эмпирических знаний о якутах в науку, которая стала точкой отправления и опоры для дальнейшего развития этнографической науки о якутах. Не будет преувеличением сказать, что поляка В. Л. Серошевского вполне можно презентовать как отца якутской научной этнографии.
    Другой исследователь польского происхождения, политический ссыльный Эдуард Карлович Пекарский (1858-1934) прибыл в Якутскую область в 1881 г., поселен на жительство в I Игидейском наслеге Ботурусского улуса. Сразу же проявил интерес к якутскому языку, тесно общался с местным населением, женился на якутке. Уже в 1882 г. начал работу над составлением словаря якутского языка. В 1894-1896 гг. участвовал в работе известной Сибиряковской историко-этнографической экспедиции, а в 1903 г. Аяно-Нельканской экспедиции. В 1905 г. по ходатайству РАН переезжает в Петербург, работает в этнографическом отделе Русского музея, в Музее антропологии и этнографии АН, в Русском географическом обществе. В 1927 г. избран членом-корреспондентом АН СССР, в 1931 г. почетным академиком. После выезда в Петербург он никогда не прерывал связи с Якутией.
    Э. К. Пекарский вошел в историю науки как составитель фундаментального «Словаря якутского языка», первый выпуск которого он издал в 1899 г.; полностью же «Словарь» был напечатан в 1930 г., в 13 частях, затем объединенных в три больших тома; содержит около 25 тыс. слов [10]. Его словарь - плод огромной собирательской работы со знатоками всего богатства якутского языка, помощи коллег и многих ориенталистов страны. Обращает па себя внимание отношение самого Пекарского к своему детищу. Казалось бы, словарь - это памятник лингвистической науки, но он по-иному оценивал содержание труда, исходя из того, что «язык племени является отражением всей его жизни, это музей, где собраны все богатства его культурной и интеллектуальной жизни», что «в работе над словарем соединились интересы лингвиста и этнографа» [11]. Этот подход автора словаря единодушно воспринят современными исследователями, которые сходятся в том, что «данный труд - единственный в своем роде, по сути - это энциклопедия народной культуры якутов» [1]. Таким образом, Э. К. Пекарский, составитель «Словаря якутского языка», предстает перед нами как выдающийся этнограф якутского народа, мобилизовавший весь лексический состав якутского языка как надежный источник этнографических знаний.
    Э. К. Пекарского занимали и другие проблемы этнографии якутов из области духовной культуры и социальной организации. Он проявлял особый интерес к народному творчеству якутов, который реализовал в трех выпусках «Образцов народной литературы якутов» [12]. Эта антология, подготовленная Пекарским, была первой по-настоящему научной публикацией текстов якутского богатырского эпоса, прежде всего олонхо, в оригинале [1]. Уникальность издания состоит в том, что оно сохранило и сделало достоянием науки тексты замечательных памятников эпического наследия якутов конца XIX начала XX вв. Кроме того, Пекарский обратился к вопросам рода, семьи и свадебных обрядов у якутов. Из этих работ выделяется по своему значению статья, написанная в 1893 г. в соавторстве с Г. Ф. Осмоловским [13], в которой прослеживается историческая эволюция рода как ячейки социальной организации якутов. Это была новая проблема в якутской этнографии, изучение которой до сих пор не получило продолжения у современных этнографов. Пекарский затрагивал и другие темы, которые имели тогда не только научный, но и практический интерес.
    В целом же напрашивается вывод о том, что Э. К. Пекарский внес выдающийся вклад в развитие этнографических исследований о якутах. Его «Словарь якутского языка» - замечательный памятник мировой словаристики, наполненный словниками с этнографической нагрузкой - представил якутский народ мировой общественности во всем богатстве его языка и культуры. В этом великая заслуга его перед якутским народом, его этнографией.
    Менее известный, чем Серошевский и Пекарский, политический ссыльный польского происхождения Николай Алексеевич Виташевский (1857-1918) попал в якутскую ссылку в 1883 г. и отбывал ее в Баягантайском и Ботурусском улусах; выехал из Якутии в 1897 г. Живя в улусах, он близко сошелся с местными жителями и. наблюдая за тяжелыми условиями их существования, выступал в защиту обиженных и оскорбленных, что направило его интересы к изучению правовых обычаев якутов, особенно по земельным отношениям. Когда принимал участие в работе Сибиряковской историко-этнографической экспедиции, ему было поручено разработать вопросы юридического быта якутов. Для этого он использовал архивные материалы улусов, собственные полевые исследования и данные специальной литературы. Одним из результатов его занятий стала большая незавершенная работа «Якутские материалы для разработки эмбриологии права», которую он начал публиковать с 1908 г. [14]. В центре его внимания были вопросы о формах владения землей и их использования, системе родства и имущественных прав и т. д. [15]. Как видно, Виташевский внес в развитие якутской этнографии новую тему - обычное право и его взаимодействие с официальным правом. Обычное право - один из главных элементов народной жизни и традиционный объект этнографических исследований. Виташевский восполнил этот пробел в этнографическом изучении якутов и, опираясь на свои наблюдения в этой сфере, попытался разработать сложную теоретическую проблему о якутской общине. Таково место Виташевского в истории якутской этнографии.
    Сергей Васильевич Ястремский (1857-1941), тоже политический ссыльный польского происхождения, побывал в ссылке в 1886-1896 гг. в Ботурусском, Мегинском и Дюпсюнском улусах. В ссылке в совершенстве овладел якутским языком, участвовал в работе Сибиряковской историко-этнографической экспедиции. Результатом этих занятий стала его «Грамматика якутского языка» (1900). Одновременно он обратился к изучению якутского фольклора и собрал: три олонхо, четыре песни, одну формулу клятвы, 424 загадки и 223 поговорки. Некоторые из этих находок были опубликованы в его «Грамматике» в качестве приложения. А в 1929 г. издана книга Ясгремского «Образцы народной литературы якутов», которая содержала тексты и переводы на русский язык пяти олонхо, 425 загадок, 223 поговорок, четырех песен [16]. Так, благодаря исследовательским усилиям Ястремского в научный оборот были введены памятники фольклора - одного из важных разделов этнографии якутов. Надо иметь в виду, что эти материалы были собраны в 1890-х годах, и их ценность в том, что они относятся к ранним записям этих памятников, сохранившим творчество их создателей в их первоначальном варианте. Ястремский, таким образом, сумел также восполнить пробел в изучении одного из интересных разделов якутской этнографии.
    Труды всех остальных исследователей польского происхождения, по сравнению с вышеназванными, «имеют намного меньшее, в основном только дополняющее значение». Речь идет о трудах Адама Шиманского, Яна Строжецкого, Феликса Кона и некоторых других. В основном соглашаясь с мнением Витольда Армона [1], хочу уточнить, что в моей монографии, вышедшей из печати в 1985 г., на основе новых материалов выяснено, что научное наследие Ф. Я. Кона оказалось довольно обширным и многообразным, и что он внес заметный вклад в изучение этнографии якутов [17].
    Итак, предпринятый нами обзор работ дает общее представление о вкладе польских исследователей в становление и развитие науки о якутоведении на протяжении трех веков польско-российских отношений. Получилась интересная история накопления знаний и превращения их в науку, богатая выдающимися личностями и оригинальными трудами о якутах. Они представлены главным образом политическими ссыльными и результатами их исследовательских занятий. В конце XIX в. произошло преодоление эмпирических знаний всего предшествующего времени и возникла наука об этнографии якутов. Выдающиеся труды В. Л. Серошевского, Э. К. Пекарского, Н. А. Виташевского, С. В. Ястремского и других свидетельствуют о доминирующей роли представителей Польши в этом процессе. Они заложили основы целых исследовательских направлений, которые определили развитие не только якутской, но и отечественной этнографии в XX в. Мало того, благодаря польским исследователям якутская этнография стала достоянием мировой этнографической науки.
                                                                     Примечания
    1. Армон В. Польские исследователи культуры якутов / Пер. с польского К. С. Ефремова. - Москва : МАИК «Наука / Интерпериодика», 2001.
    2. Некрылова А. Ф. Вера Николаевна Харузина и этнография ее времени // Харузина В. Н. Этнография. Лекции. - Санкт-Петербург : Тропа Троянова, 2007. - С. 3.
    3. Каменский-Длужик А. Дневник пленения московского, городов и мест написанный ... // Варта. Сборник, посвященный кс. Ф. Бажынскому... - Познань, 1874. - С. 378-388; Полевой, Б. П. Забытый источник сведений по этнографии Сибири XVII в. (о сочинении Адама Каменского-Длужика) // Советская этнография. - 1965. - № 4. - С. 122-129.
    4. Описание Сибири XVIII в. (Материалы Л. Сеиницкого о сибирских аборигенах и их культуре // Советская этнография. - 1972. - № 2. - С. 31-38.
    5. Окладников А. П. К истории этнографического изучения Якутии. Описание быта и нравов народов Якутии, сочиненное в 1768 и 1785 гг. // Сборник материалов по этнографии якутов. -Якутск, 1948. - С. 17-48.
    6. Подробнее о них см.: Армон, В. Польские исследователи. - С. 43-52.
    7. Августинович Т. Три года в Северо-Восточной Сибири // Древняя и Новая Россия. 1880. Т. 18. - № 12. - С. 614-733.
    8. Серошевский В. Л. Якуты. Опыт этнографического исследования. - СПб., 1896. - Т. 1.
    9. Степанов С. А. В. Л. Серошевский и Якутия // Серошевский В. Л. Якуты. Опыт этнографического исследования. - Москва, 1993. - С. XVII. - Т. 1.
    10. Пекарский Э. К. Словарь якутского языка. - Вып. 1-13. - Санкт-Петербург, 1930.
    11. Пекарский Э. К., Попов И. П. Работы политических ссыльных по изучению якутского языка во второй половине XIX в. // 100 лет якутской ссылки. Москва, 1934. - С. 349.
    12. Образцы народной литературы якутов, издаваемые под редакцией Э. К. Пекарского. - Т. I-III. - Санкт-Петербург, 1907-1916.
    13. Пекарский Э. К., Осмоловский Г. Ф. Якутский род до и после прихода русских // Памятная книжка Якутской области на 1896 год. Вып. 3. Якутск, 1895. С. 1-48.
    14. Виташевский Н. А. Якутские материалы для разработки эмбриологии права // Павлинов Д. М., Виташсвский Н. А., Левенталь Л. Г. Материалы по обычному праву и общественному быту якутов. - Ленинград, 1929. - С. 89-220.
    15. Виташевский Н. А. Способы разложения сбора податей в Якутской общине // Материалы ... - С. 63-77; Он же. Основные правила распределения земли у якутов Дюпсюнского улуса // Материалы... - С. 78-88.
    16. Ястремский С. В. Образцы народной литературы якутов. Ленинград, 1929.
    17. Иванов В. Н. Народы Сибири в трудах Ф. Я. Кона. - Новосибирск : Наука, 1985.
    [С. 14-22.]
    F. Nowiński
                                         SYBERIA W POLSKIEJ TRADYCJI I HISTORII
     Na wstępie pragnę wyjaśnić, w kilku słowach, w jaki sposób tematyka syberyjska znalazła się w moich zainteresowaniach naukowych. To, że zająłem się tematyką zesłań, było zasługą nieżyjącego już profesora Instytutu Słowianoznawstwa Akademii Nauk w Moskwie Włodzimierza Djakowa, Baszkira z pochodzenia, ale nie Polaka. Po raz pierwszy spotkaliśmy się z profesorem w Uniwersytecie Gdańskim, na konferencji poświęconej 150 rocznicy powstania dekabrystów. W czasie swobodnej rozmowy usłyszałem stwierdzenie, które głęboko mnie poruszyło. Jego sens sprowadzał się do tego, że polscy historycy wnikliwie badają dzieje naszej emigracji w Europie Zachodniej, zachwycają się karierami Polaków za oceanem, a niewiele uwagi poświęcają największym polskim patriotom walczącym o niepodległość, których skazano i zesłano na Syberię. To właśnie oni zapłacili najwyższą cenę za swoją postawę i działalność. Byłem wtedy młodym naukowcem, miałem już sprecyzowany temat pracy doktorskiej, ale obiecałem profesorowi, że na kolejnym etapie mojej kariery naukowej, zajmę się właśnie syberyjskimi zesłaniami Polaków. Obietnicę zacząłem wypełniać po 10 latach...
    Dokładnie w roku śmierci, patronującego naszemu spotkaniu Edwarda Piekarskiego, Feliks Gross na lamach miesięcznika „Droga” apelował, że nic powinniśmy zapominać i kontynuować rozpoczęte przez polskich zesłańców badania Syberii i Azji. Gross pisząc to w latach trzydziestych XX w., wskazywał na możliwość powołania specjalistycznych towarzystw naukowych, takich jak Polski Instytut Azjatycki lub Polskie Towarzystwo Azjatyckie. W tych badania mogliby uczestniczyć żyjących jeszcze wtedy starzy badacze syberyjscy, ale postulował także wciągnięcie do tego młodych uczonych. Uważał, że „w ten sposób uratujemy kapitał naukowy, który lekkomyślnie w tej chwili tracimy'’. Proponował, podobnie jak starzy zesłańcy, zająć się przede wszystkim etnografią. Celowym, w jego opinii, byłoby „Ponowne zbadanie Jakutów i zilustrowanie w lat 40 po pracach Sieroszewskiego zmian kulturalnych, rozwoju form itp., przy uwzględnieniu jego prac, byłoby naprawdę eksploracją jedyną w swoim rodzaju” [34]. Myślę, że my na tym sympozjum we właściwy sposób wypełniamy ten apel i kontynuujemy to, co chciałby widzieć nasz rodak E. Piekarski. Jest to tym bardziej celowe i wskazane, że skromny szkic Witolda Armona, o dokonaniach naukowych Polaków w Jakucji, ciągle czeka na uzupełnienie i poszerzenie [35].
                                                                      Примечания
    33. F. Gross, Sybir, zesłanie, nauka, „Droga”, 1934, nr 9, s. 808-810.
    34. W. Armon, Polscy badacze kultury Jakutów, Wrocław 1977.
    [С. 34, 44.]
    K. Takaahaj
                                                   DWIE POSTACIE - DWA LOSY:
                                                 Wacław Sieroszewski i Edward Piekarski
    W dniach 21-26. VIII. 2013 nad jeziorem Bajkał, odbył się cykl się polsko-syberyjskich debat. Jeden z warsztatów nosił nazwę „Polacy i Syberia - kolonizatorzy czy ofiary imperium?” Zapowiedzią tego syberyjskiego seminarium były debaty na Wydziale „Artes Liberales” na Uniwersytecie Warszawskim (7. VI. 2013), gdzie również zajmowano się tematem „Polacy w dziejach Syberii. Ofiary systemu czy współtwórcy Imperium?”.
    Następnie w Jakucku (18-19. IX. 2013) odbyła się konferencja ku czci najbardziej znanych w Jakucji polskich badaczy: Wacława Sieroszewskiego i Edwarda Piekarskiego, zorganizowana w 155-rocznicę ich urodzin: «Polski ślad w Jakucji: XIX-XX wiek». Te trzy wydarzenia stały się inspiracją do napisania niniejszego artykułu.
    Chciałabym w nim przedstawić losy tych niewątpliwie wybitnych postaci oraz przeanalizować historyczne dane z dystansu, z perspektywy dnia dzisiejszego, w kontekście pytania: ofiary Imperium czy współtwórcy kolonizacji? (nie umniejszając ich osiągnięć dla kultury narodu Sacha).
    Losy tych znanych w historii Jakucji osób, do czasów jakuckiej zsyłki były podobne. Obaj urodzili się w 1858 roku, stąd właśnie uroczystości jubileuszowe ku ich czci w Jakucku odbywają się wspólne. 150 rocznicę obchodzono w 2008 roku [1], a 155 rocznicę w 2013 roku [2]. Obaj przyszli na świat w polskich rodzinach, na terenie dawnego Imperium Rosyjskiego (dzisiaj tereny różnych krajów).
    Edward Piekarski urodził się 25 października 1858 roku w polskiej rodzinie szlacheckiej zamieszkałej w Smilowiczi, pod Mińskiem (obecne Republika Białorusi). Jego ojciec miał na imię Karol, matka - Teresa (z domu Domaszewicz). Po odbyciu zesłania w Jakucji (1881-1905) Edward Piekarski stał się znany jako autor „Słownika języka jakuckiego” w 13 wydaniach (1899-1930) [3]. Trzeba dodać, że w 1895 roku nie skorzystał z możliwość powrotu z zesłania do europejskiej części Rosji i przeniósł się z Boturusskiego ułusu do miasta Jakuck, aby kontynuować pracę nad Słownikiem. W latach 1894-1896 uczestniczył w Jakuckiej Ekspedycji zorganizowanej przez Wschodnio-Syberyjski Oddział Cesarskiego Rosyjskiego Towarzystwa Geograficznego (IRGO) i finansowanej przez „złoto-przcmysłowca” - mecenasa A. M. Sybirjakowa. Po ekspedycji Piekarski robi karierę naukową w Cesarskim Rosyjskim Towarzystwie Geograficznym (IRGO) jako sekretarz oddziału etnografii, a następnie w Cesarskiej Akademii Nauk. W czasach radzieckich kontynuuje pracę w Akademii Nauk ZSSR - od 1927 roku jako Członek Akademii, a od 1931 roku - jako Honorowy Członek Akademii. Umiera 29 czerwca 1934 roku w wieku 76 lat w Leningradzie.
    Zdobył najwyższe uznanie w środowisku naukowym w Imperium Rosyjskim, a później w Związku Radzieckim. Jest pochowany na Smoleńskim luterańskim cmentarzu w Sankt-Peterburgu [4].
    Wacław Sieroszewski urodził się 24 sierpnia 1858 roku, w Wólce Kozłowskiej pod Warszawą (obecnie Rzeczpospolita Polska). Jego ojcem był Leopold Kajetan Sieroszewski, a matką - Waleria Sieroszewska, z domu Ciemniewska. Majątek rodzinny został skonfiskowany z powodu uczestnictwa ojca Wacława w powstaniu styczniowym (1863).
    Wacław Sieroszewski zmarł 20 kwietnia 1945 roku w wieku 87 lat pod Warszawą. Został pochowany na Powązkach.
    Sieroszewski został zesłany do Jakucji (1880-1892), gdzie zdecydował się zostać pisarzem „niedoli”. Z powodu dwóch nieudanych ucieczek, przesiedlano go w różne miejsca na terenie Jakucji. Jego monografia „Jakuty. Opyt etnograficzeskogo issledowania” (1896) została nagrodzona złotym medalem Rosyjskiego Towarzystwa Geograficznego, co dało mu możliwość powrotu do Ojczyzny. W Polsce znów aktywne zaczyna uczestniczyć w podziemnych ruchach, w wyniku czego zostaje znów aresztowany i grozi mu kara zesłania na Syberię. Później karę zamienieno na ekspedycję na tereny zamieszkałe przez Ajnów (1903-1905), gdzie dołączył do Bronisława Piłsudskiego. Po powrocie znów włącza się w walkę o niepodległość Polski. Wstępuje do Legionów (1914-1917), w 1918 roku zostaje Ministrem Informacji i Propagandy, a następnie Prezesem Polskiej Akademii Literatury (1933-1939).
    Podejmując badania na Uniwersytecie Warszawskim, zainteresowałam się się odpowiedzią na pytanie: Jaki jest poziom wiedzy o tych dwóch postaciach we współczesnej Polsce?
    Z zaskoczeniem dowiedziałam się, że w Polsce te dwa nazwiska znane są jedynie wąskiemu gronu osób, ludzi zajmujących się tematyką historii polskich zesłań na Syberię albo badaniami rdzennych ludów Syberii. Starsze pokolenie Polaków czasami wspomina nazwisko Wacława Sieroszewskiego albo najbardziej znane jego opowieści w języku polskim: Na kresach lasów, Bajka o żelaznym wilku i Dary wiatru północnego. Powieści te są zwykle znane z uwagi na fakt, że były lekturami szkolnymi w ramach programu polskiej literatury z okresu Młodej Polski 1891-1918. W innym przypadku nazwisko Sieroszewskiego kojarzą jedynie znawcy polskiej literatury.
    Chcę przytoczyć pewną ciekawą sytuację, która przydarzyła mi się podczas festiwalu kina Rosyjskiego w Warszawie zatytułowanego: „Sputnik nad Polską” (2012). Wygłosiłam tam prelekcję związaną z filmem „Rzeka” (2002), w reżyserii Alekseja Bałabanova, zrealizowanym na podstawie opowieści Wacława Sieroszewskiego. W wersji rosyjskiej film nosi tytuł „Granica żalu” (Предел скорби). Jeden z widzów, zauważywszy na wystawie książkę Sieroszewskiego w polskiej wersji zatytułowaną „Dno nędzy”, zareagował: „Aaa to ci którzy byli na służbie u Moskali i Imperium Rosyjskiego?! Wszyscy oni byli zdrajcami Polski!”. Zaczęłam się zastanawiać jak różne może być postrzeganie tych nazwisk w Polsce, w Rosji i w Jakucji, w zależności od dominującej narracji i kontekstu.
    W Jakucji pamięć o nich przeszła próbę czasu. Dzieła Sieroszewskiego i Piekarskiego są cytowane i wznawiane. Są Polakami, którzy przyczynili się do rozwoju jakuckiej kultury i nauki. Zrobili to przy tym żyjąc w ciężkich warunkach obcego kraju, o czym nie można zapominać. Takie, a nie inne jest podejście do tych nazwisk w Jakucji.
    W Republice Sacha, w sferze edukacji i kultury, w mediach, publikacjach naukowych, muzeach, w opisach historii Jakucji, poświęca się wystarczająco dużo uwagi roli działalności zesłańców politycznych końca XIX i początku XX wieku. Podkreśla się wartość prowadzonych przez nich badań naukowych (etnograficznych), twórczości literackiej, działań społecznych. Zachowały się w jakuckiej świadomości historie ich uczestnictwa: w edukacji lokalnej ludności (prywatnie uczyli gramatyki), w badaniach regionalnych, w muzealnictwe, w rozwoju teatru, bibliotek i idei samorządu. Wspólnie z rdzenną ludnością uczestniczyli oni w pracach nad rozwojem rolnictwa w trudnych warunkach klimatycznych oraz angażowali się w organizowanie opieki medycznej dla lokalnej ludności. Wszystkim tym zasłużyli sobie na szacunek miejscowych.
    Niemniej jednak, badając w Polsce dziedzictwo polskich zesłańców do Jakucji, nie można zapominać, że XIX wiek jest postrzegany przez Polaków jako czasy carskiego ucisku. Na dzieje Polski pod zaborami patrzy się w z punktu widzenia walki o niepodległość. I wtedy pojawiają się kategorie «patriotów», którzy pozostali w kraju, walcząc z Imperium. Zesłańcy polityczni, z których część robiła karierę w systemie państwowym Imperium, nie wpisywali się w tą kategorię. Jako „słudzy Imperium” byli automatycznie usuwani z nowoczesnej polskiej historii, niezależnie od ich zaangażowania w działalność patriotyczną. Ich historia staje się historią „milczącą” - silent.
    W dzisiejszej Polsce niewiele osób pamięta Sieroszewskiego, ale jeszcze mniej Piekarskiego, ponieważ ten ostatni w polskiej świadomości zapisał się jako człowiek robiący karierę w Imperium Rosyjskim. Dla porównania, na stronie polskiej Wikipedii można znaleźć informacje o Sieroszewskim, a Piekarski jest praktycznie nieobecny.
    Niespodziewanie można znaleźć informacje na temat Piekarskiego w języku białoruskim, ponieważ obszary, gdzie się urodził, należą dziś do Białorusi. W tym kontekście warto przywołać fragment z czasopisma «Nowa Polska»: «W Jakucku, stolicy Autonomicznej Republiki Sacha, stoi dziś pomnik Piekarskiego. Podobnie jak i Czerskiego, uznają go za rodaka nie tylko Polacy, ale także Białorusini. Nasz rodak Edward Piakarski (tak brzmi jego nazwisko po bialorusku - od red.) dal Jakutom słownik, a na pomniku napisano „Wielkiemu polskiemu podróżnikowi”, - skarżył się Prezydenckiej gazecie „Białoruś dzisiaj”, podróżnik-polarnik Wladzimirz Drabo, kierownik białoruskiej ekspedicji do Jakucji w 2004 roku. - Ale kiedyś my odzyskamy historyczną sprawedliwość» [5].
    Mikrohistorie [6], według Carlo Ginzburga i Giovanniego Levi, sprzeciwiają się dominującej narracji historycznej i ujawniają zjawiska lub zdarzenia, które nie pasują do określonego schematu proponowanej odgórnie formuły lub konstrukcji. Dominujące ideologiczno-polityczne narracje hierarchizują historyczne wydarzenia i fakty, w razie potrzeby odnosząc się jedynie do wydarzeń historycznych, które są korzystne i wygodne dla dalszego konstruowania historii. W tym kontekście, mikrohistorie, zachowane w jakuckiej i białoruskiej pamięci pozwalają rozważyć szczegółowo nit tylko historyczne chwile życia dwóch politycznych wygnańców, ale także dają możliwość przedstawienia polifonicznej różnorodności historii w Rosji i Polsce.
    Tak więc, po powrocie z syberyjskiego wygnania w Warszawie, Sieroszewski musi udowadniać, że jest pisarzem polskim, a nie rosyjskim. Wątpliwości budził fakt otrzymania przez niego medalu od Cesarskiego Rosyjskiego Towarzystwa Geograficznego oraz uzyskanie prawa do powrotu do Polski, dzięki „Jakutom”, napisanym w języku rosyjskim [7]. Mimo ataków, Sieroszewski znów zaczyna walkę o niepodległość Polski, jako Minister Informacji i Propagandy Rządu Tymczasowego Rzeczypospolitej Polskiej (Lublin 1918), a w odrodzonym Polskim państwie, staje się współpracownikiem Józefa Piłsudskiego i zajmuje się propagandą jego działań. Właśnie dzięki działalności Sieroszewskiego każda wieś, każde miasto w Polsce miało pomnik i ulicę Piłsudskiego. Niestety o działalności patriotycznej Sieroszewskiego, mało osób pamięta. Stąd, wybór przedmiotu badań nie był dla mnie trudny. Sądzę, że w Polsce warto wyjaśniać kim był Sieroszewski i o czym pisał.
    Gdy zaczęłam badać «jakuckich polskich zesłańców», postawiłam pytanie: Czy ci dwaj Polacy (Sieroszewski i Piekarski) znali się osobiście i jakie mieli relacje?
    Jak wcześniej wspomniano, byli rówieśnikami, obaj zainteresowali się rewolucyjnymi ideami politycznymi, przez co zostali zesłani na Syberię. Różnili się wykształceniem: Piekarski, będąc studentem wydziału weterynarii w Charkowie, zaangażował się w idee narodowców, za co został wydalony ze studiów i zesłany do Jakucji. Sieroszewski, będąc ślusarzem na kolei w Warszawie, zainteresował się ideami socjalistycznymi. Piekarski został zesłany do Boturusskiego ulusu (Centralna Jakucja), w miejsce największej koncentracji zesłańców politycznych. Sieroszewskiego natomiast cały czas przesiedlano w różne części Jakucji, za „niespokojne” cechy jego charakteru. Dwa razy próbował uciec na Alaskę z pomocą Sacha i właśnie dlatego zaczął się uczyć języka Jakutów. Z Wierchojańskiego ulusu przeniesiono go do Sredniokołymskiego (Północna Jakucja), a następnie do Bajagantajskiego (obecnie Ust-Ałdanski), skąd trafił do Namskiego (Centralna Jakucja). Czy Sieroszewski i Piekarski mogli się kiedykolwiek poznać?
    Są na to świadectwa Sieroszewskiego, w jego wspomnieniach z 1939 roku [8]. Opisując swoje kolejne przesiedlenia na zesłaniu w marcu 1885 roku, wspomina wyjazd do zesłańców z sąsiedzkiego Boturusskiego ułusu (obecnie Tattinski). W pamiętnikach pisał: „skupiona dość duża grupa zesłańców” i „tu skoncentrowana jest polityczna i intelektualna działalność wygnańców, tu przychodziły najnowsze polityczne wiadomości z Rosji, projektowane były przyszłe działa zesłańców, czytano i dyskutowano ich prace”. „Była tam mała biblioteka zesłańców” [9], gdzie znalazł książki Middendorfa po niemiecku i inne potrzebne dla swojej pracy naukowej pozycje [10]. Swoją pracę etnograficzną „Jakuci” poświęca później Middendorfowi, z którym koresponduje prywatnie.
    Sieroszewski wspomina również spotkanie z kilkoma zesłańcami, wymienia ich nazwiska, z podaniem ich narodowości i przynależności politycznej. Polaków klasyfikuje na podstawie stosunku do interesu narodowego i idei wyzwolenia, a także do języka polskiego.
    Spotkanie z Piekarskim opisuje następująco: „W bibliotece porzucił kilka książek, w tym słownik języka jakuckiego i gramatykę O. Butlinkga [11]. Ich na czas odstąpił mnie E. Piekarski, tworzywszy szczegółowy słownik jakuckiego. Piekarski był Polakiem i jeszcze trochę mówił po polsku, ale postanowił pracować wyłącznie na rzecz nauki rosyjskiej. Był obojętny wobec polskiej idei narodowej, tak samo jak Switycz, który pisał powieści w języku rosyjskim, choć całkiem dobrze mówił i po polsku, i Witaszewski który po polsku rozumiał, ale nie mówił. Z tamtejszych zesłańców tylko dr. Kostecki i K. Bagrinowski byli patriotami Polski. Siostra Switycza mówiła po polsku i uważała się za Polkę, ale poślubiła Rosjanina na wygnaniu, a synów wychowała na Rosjan. Wszyscy ci Polacy pochodzący z Kijowa, Żytomierza, Odessy, Nikołajewa - z naszych dawnych wschodnich kresów, pogranicza lub z nad Czarnego morza” [12]. Jeszcze raz wspomina w swoich pamiętnikach Piekarskiego: „Już rozpoczął w tym czasie zbierać materiał do swojego słownika języka jakuckiego” [13]. Mikołaja Witaszewskiego opsuje jako „zrusyfikowanego Polaka, który uważał siebie za Rosjanina” [14].
    O rosyjskim narodowcu W. M. Ionowie, Sieroszewski pisze, że pochodził z rodziny popa, «i sprawiał wrażenie fanatyka w duchu rosyjskim: zbyt logiczny i bezkompromisowy”. Ich nazwiska powrócą w dalszej części artykułu.
    I tak po publikacji książki „Jakuci” w 1896 roku, w języku rosyjskim, po wielu pozytywnych recenzjach i medalach Rosyjskiego Towarzystwa Geograficznego, pojawiły się pierwsze krytyczne komentarze na temat pracy Sieroszewskiego. Witold Armon w książce „Polscy badacze kultury Jakutów” (1977) wzmiankuje, że pierwszym sygnałem była mała uwaga E. Piekarskiego w artykule „Middcndorf i jego jakuckic teksty” (1908), że „niestety, naukowa wartość dużej pracy Sieroszewskigo nie odpowiada wysokim zasługom podróżnika (Middendorfa). któremu ta praca została poświęcona” [15].
    Uważani, że było to dość ostre ukłucie dla „przyjaciclskich” relacji z czasów zesłania. Dalej już posypała się krytyka na Sieroszewskiego ze strony, „bliskiego grona” Piekarskiego. W czasopiśmie „Żywaja Starina” (1909), którego redaktorem był Piekarski, opublikowany został artykuł M. Witaszewskiego, w którym autor ostro krytykuje niektóre fragmenty pracy Sieroszewskiego i wini go za brak wiedzy nie tylko na temat etnografii, ale też języka jakuckiego [16]. W tym samym czasopiśmie, redagowanym przez Piekarskiego, ukazał się 55-stronicowy artykuł W. M Ionowa [17] (1914), z krytykujący artykuł Sieroszewskiego o wierzeniach Jakutów i jego monografię „Jakuci”. Ionow, który współpracował z Piekarskim przy tworzeniu Słownika języka jakuckiego i uczestniczył z nim w Jakuckiej Sibiryakovskicj Ekspedycji (1894-1896) [18] ostro krytykuje błędy w pisowni wyrażeń jakuckich w monografii Sieroszewskiego.
    Używanie jakuckich słów i wyrażeń nie było mocną stroną pracy Sieroszewskiego, na co później zawsze brano poprawkę. 80-letni Sieroszewski w wspomnieniach, stwierdzał, że nie miał zdolności językowych: „...francuskie słowa pomagały, z gramatyką kulałem, co kosztowało mnie wiele wysiłku, bo nigdy nie miałem zdolności do języków” [19]. Jednocześnie, oprócz polskiego, potrafił czytać i komunikować się po rosyjsku, francusku, niemiecku i angielsku, nic mówiąc już o jakuckim [20].
    Ionow w swoim krytycznym artykule, wyprowadza oszałamiający wniosek, że książka „Jakuci” Sieroszewskiego jest „zwykłą kompilacją nie wiadomo dla kogo i że nie można odwoływać się do niej w ogóle” [21]. Następny z petersburgskiej plejady „Siberjaków” W. G. Tan-Bogoraz (Nathan Mendelejewicz Bogoraz, 1865-1936) wspólnie z Piekarskim uczestniczył w Sybirjakowskiej ekspedycji IRGO. W 1931 roku, z okazji jubileuszu 50-lecia naukowej działalności Piekarskiego, ukazał się artykuł W. G. Tan-Bogoraza w czasopiśmie „Sowiecka etnografia” pt: „Etnograficzna beletrystyka”, w którym autor pisze o pracy Sieroszewskiego: „w bardzo ciemnych kolorach przedstawił życie inorodców, a Jakuci zostali scharakteryzowani jednostronnie i opisani bardzo subiektywnie - przez pryzmat percepcji młodego polskiego zesłańca” [22].
    Witold Armon w książce „Polscy badacze kultury Jakutów” pisze, że nadszedł czas żeby zająć się tymi „krytycznymi” notatkami. Powołując się na osobiste rozmowy z profesorem Janem Czekanowskim [23], Armon ujawnia krytykę pochodzącą z określonego źródła, cytuje słowa W. Ionowa, że „wszyscy zainteresowani jakuckim bytem (Witaszewski, Levental, Jastrzębski, Troszczański, Ionow) zawsze zwracali się po wyjaśnienia do Piekarskiego i nie wiadomo dlaczego tylko Sieroszewski, który jakiś czas blisko z nim mieszkał (mając na myśli Bajagantajski ułus - K.T.) nie korzystał z jego usług i to odegrało fatalną rolę”. I daje kolejne argumenty na istnienie „dramatis personae” między Sieroszewskim i Piekarskim [24].
    Odpowiedź na pytanie Armona, możemy znaleźć we fragmentach korespondencji Sieroszewskiego z rodziną A. W. i G. N. Potaninów, prowadzonej od 17. VI. 1893 roku [25]. Mówi on tam, że chce wysłać do przejrzenia swoją książkę różnym ekspertom, w zależności od rozdziału, dodając: „Jaka szkoda, że niema Grzegorza Nikołajewicza - pewnie by się zgodził przejrzeć pozostałe części, wtedy byłbym spokojny. Tu nie ma nikogo, do kogo mógłbym zgłosić się z taką prośbą, a nie ma nikogo, kto miałby odpowiedni autorytet. Z całej masy tych, którzy napisali i piszą o okręgu jakuckim, tylko dwóch: Middendorf i Maak [26], pozostaną na zawsze jedynymi filarami dla przyszłych badań, reszta nie wiem dlaczego, nie robi na mnie dobrego wrażenia. Wszystko te same materiały, jak moje i nie wiem dlaczego mają być traktowane priorytetowo...” [27]. W tym samym liście dzieli się następującą myślą: „ale nie tracę nadziei, że książka, dzięki masie nowego materiału, jak również szerokim, bezpośrednim kontaktom (z Jakutami - K.T.) [28] - będzie stanowić wartość i będzie niezłym wprowadzeniem do terytorialnych badań Sibirjakowa” [29] (tłumaczenie - K.T.). Z listu wynika, że Sieroszewski zamierzał uczestniczyć w wyprawie Sibirjakowskicj, jednak nie trafił ostatecznie do składu grupy.
    W kontekście debaty zorganizowanej na Uniwersytecie Warszawskim przez „Artes Liberales” (7. VI. 2013) p.t. «Polacy w dziejach Syberii. Ofiary systemu czy współtwórcy Imperium?”, można dodać, że zesłańcy polityczni, w jakimś sensie, wszyscy byli ofiarami Imperium. Ich intelektualny i fizyczny potencjał został włączony w imperialną politykę kolonialną, posłużył badaniom i rozwojowi nowych, skolonizowanych terenów Syberii. Były to przede wszystkim badania zasobów naturalnych oraz możliwości zarządzania i zasiedlenia nowych ziem. Dla realizacji tego celu potrzebne były badania rdzennych ludów i ich kultur oraz terytoriów przez nie zamieszkałych.
    Cesarskie Rosyjskie Towarzystwo Geograficzne odegrało wielką rolę w badaniach Syberii, Dalekiego Wschodu. Azji Środkowej i oceanów. Jako przykład można tu wymienić wzmiankowaną już „Jakucką Ekspedycję” zorganizowaną przez IRGO (1894-1896) i sfinansowaną przez „złoto-przemysłowca”, mecenasa I. M. Sibirjakowa. Brali w niej udział również i polscy zesłańcy polityczni: E. Piekarski, F. Kon, M. Witaszcwski, S. Jastrzęski, Z. Troszczański i inni. Następnie cała plejada naukowców rekrutujących się spośród byłych zesłańców, poświęciła się karierze naukowej w Rosyjskiej Akademii Nauk.
    Mikrohistorie Sacha.
    Z punktu widzenia mikrohistorii Sacha na głęboką analizę zasługuje dokument autorstwa twórcy nowoczesnej jakuckicj literatury, filozofa Alekscja E. Kułakowskiego (Өкcөкүлээх Өлөксөй) zatytułowany: „List do jakuckiej inteligencji” [30] (1912) [XIV].
    W liście tym, między innymi, dość ostro przedstawił on E. Piekarskiego: „...Na przykład, jeden subjekt, słynący jako znawca jakuckicgo regionu, jego Aborygenów oraz ich języka, i który się tym szczyci, wyraził, jako autorytet, pomysł, ekstrawagancki dla nas, ale odpowiedni dla jego odbiorców: myśl, że naród jakucki powinien przenieść się na Północ do morza, a ich ojczyznę należy wypełnić przesiedleńcami. Niektórym z Was, może być, projekt tego Pana wydawać się będzie dziwnym, ale panom Nuczczalarom (tj. Rosjanam), wydawał się idealnym. Cóż, ze swego punktu widzenia mają oni rację: ziemie przesiedleńcom są potrzebne, ale jeśli osiedlić ich w pobliżu morza, to zamarzną na śmierć; do wspólnego życia z Jakutami - brakuje ziemi, jeśli jednak, zamiast nich, przesiedlić na północ Jakutów, to oni przeżyją, bo jak powiedział ten kompetentny orator, oni są już zaaklimatyzowani i nie będą wymierali w takim stopniu, więc nie ma na co czekać - pogońmy Jakuciszków i tyle!...
    Może interesujesz się czytelniku osobą tego mówcy, który tak dobrze, od podszewki zna wszystkie nasze tajemnice i który powiedział tych kilka słów na zjeżdzie naukowców w Tomsku. Szkoda, jak na złość, zapomniałem jego nazwiska, ale kiedy go opiszę szybko go poznacie.
    Gościł on u nas długo: przybył jako młodzieniec o gorącym umyśle, a wyjechał jako zjadliwy starzec. Na wspólnych posiłkach bywał z nami przez dziesiątki lat, chwaląc naszą «tar», «uere» i «butugas.» Chwalił on i kochał naszą piękną panienkę (już nieżyjącą), z którą spędzał długie zimowe wieczory w akompaniamencie muzyki północnej zamieci. Będąc młodym i pełnym potrzeb życiowych, zafascynował się dzikuską i bardzo irytował się, kiedy ona nic rozumiała jego myśli i... pragnienia, a on - jej. Po pierwsze dlatego, a po drugie, bo nie miał co robić, zaczął spisywać bełkot swojej dziewczyny i uczyć ją języka swojego, ale popadł całkowicie pod jej urokliwą władzę i nie był w stanie nauczyć jej własnego języka, a wręcz przeciwnie - nauczył się od niej mówionego i pełnego miłości języka Jakutów. Język ten uczynił swoim konikiem, na którym najpierw pojechał do Petersburga, a teraz jedzie w górę - drogą sławy i wielkich zaszczytów...» [31].
    Profesor historii W. N. Iwanow [32] wyjaśnia, że E. K. Piekarski wystąpił z kontrargumentami w czasopiśmie „Sibirskie woprosy” (1910, 44), nazywając imputowany mu przez Kułakowskiego pomysł „potwornym”. Wyjaśnił, że mowa była o „historycznym procesie naturalnego rozprzestrzeniania się Jakutów pod wpływem różnych czynników ekonomicznych”. Profesor W. N. Iwanow sugeruje, że Kułakowski do maja 1912 nie wiedział o odpowiedzi Piekarskiego. Z drugiej strony, domyśla się zaistnienia jakiegoś rozejmu między nimi, ponieważ ich dalsze relacje były dobre.
    I tu ponownie dotykamy mikrohistorii Sacha związanej z twórcą alfabetu języka jakuckiego, rodowitym Sacha Siemionem A. Nowgorodowem (1892-1924). Przed rewolucją istniało kilka wersji jakuckiego alfabetu. Były to alfabety G. Popowa i D. Hitrowa, utworzone dla potrzeb misyjnych Cerkwi Prawosławnej na podstawie cyrylicy. Natomiast w 1851 roku, w fundamentalnej pracy akademika O. Betlinga: „O języku Jakutów», została opracowana kolejna wersja jakuckiego alfabetu. Przy jej użyciu została dokonana przed rewolucją edycja tomów «Przykładów literatury ludowej Jakutów» i części „Słownika języka jakuckiego” E. K. Piekarskiego. Rozpoczęto również wydawanie pierwszych gazet w języku jakuckim: „Jakucki kraj”, „Jakuckie życie” i magazyn „Mowa Sacha”. Alfabet Betlinga używany był jednakże tylko do celów naukowych.
    Na podstawie alfabetu Betlinga i Międzynarodowej fonetycznej transkrypcji (angielski International Phonetic Alphabet), S. A. Nowgorodow tworzy w latach 1917-1929 nowy jakucki alfabet, przystosowany do szybkiego masowego nauczania. Nowgorodow pragnął, żeby ten ujednolicony alfabet został przyjęty dla języka jakuckiego i posłużył do zwalczania analfabetyzmu, gdyż proponowane wcześniej alfabety były trudne w zapisie i nie za dobrze uzasadnione naukowo. Wielu przedstawicieli jakuckiej inteligencji pod wodzą pisarza A. E. Kułakowskiego broniło cyrylicy, ale Piekarski popierał akademicki alfabet Betlinga.
    Równocześnie, równolegle z główną pracą nad przygotowaniem do publikacji podręczników jakuckich, S. A. Nowgorodow przez dwa lata (od 1 maja 1921 do 1 maja 1923), brał czynny udział w opracowywaniu i przygotowaniu 2 wydania fundamentalnego «Słownika języka jakuckiego». Był też wówczas oficjalnym asystentem E. K. Piekarskiego. Zachowała się korespondencja S. A. Nowgorodowa [33] z maja 1923 r., w której skarży się, że Piekarski obiecał umieścić na okładce słownika jego nazwisko, jako współautora, ale zwolnił go. Ponadto Piekarski nie płaci mu pensji, przez co on zmuszony jest znosić trudności i głód. Rok po zwolnieniu przez Piekarskiego Nowgorodow zmarł z powodu choroby, w wieku 32 lat.
    E. Piekarski poświęcił się wyłącznie opracowaniu słowmika i był powszechnie znany jako znawca języka jakuckiego, jednak W. Armon powołując się na list w książce „Jakuccy przyjaciele A. M. Gorkiego” (Jakuck, 1970) twierdzi, że rodowity Sacha i badacz - jakutolog G. W. Ksenofontow, w prywatnych rozmowach poinformował, że Pekarski nie znał dobrze języka jakuckiego i unikał mówienia po jakucku [34].
    Nie umniejszając etnograficznych zasług E. Piekarskiego chcę, w ślad za W. Armonem [35], podkreślić jego talent do idealnej organizacji pracy, polegający na umiejętności profesjonalnego doboru współpracowników, kontroli zgromadzonego przez nich materiału i jego publikacji w czasopiśmie „Żiwaja Starina”, którego był redaktorem.
    Słownik języka jakuckiego powstał w wyniku pracy wielu autorów i informatorów - Jakutów, których nazwiska poszły w zapomnienie i nie znalazły stosownego miejsca na jego stronie tytułowej. To temat do osobnych, skrupulatnych badań, zwłaszcza w ramach wspólnych jakuckich obchodów 155 rocznicy Sieroszewskiego i Piekarskiego.
    Ciekawie, jak oni sami by zareagowali na wspólne jubileusze?
    Istnieje jeszcze jeden wspólny punkt w biografii tych dwóch pamiętanych w Jakucji ludzi. Historycznie znany fakt „związku małżeńskiego” z jakuckimi inorodkami (od inaczej urodzonymi). Z pomocą „jakuckich żon” obaj szybko nauczyli się języka jakuckiego, zaczęli zbierać materiały do swoich badań i szybko dostosowali się do środowiska jakuckiego; żony inorodki również prowadziły gospodarstwa.
    W Wierchojańsku Sieroszewski (1880) poznał Jakutkę Annę Ślepcową - młodszą siostrę żony zesłańca politycznego z powstania styczniowego - Jana Zaborowskiego. Wnuk pisarza, Andrzej Sieroszewski [36] w swojej książce pisze, że pobrali się według lokalnych zwyczajów. Sam Wacław w pamiętnikach pisze, że „zaczęli żyć razem”. W 1882 roku urodziła się im córka Maria. W wieku 5 lat Maria z matką Anną opuszczają Wierchojańsk, aby dołączyć do Sieroszewskiego, którego z powodu dwóch nie udanych ucieczek z 1883 przesiedlano do rożnych ułusów. Wkrótce po przybyciu do Kangałasskiego ulusu. jakucka żona Sieroszewskiego umiera (gruźlica i zapalenie płuc). W latach 1887-1892 Sieroszewski z córką mieszka w Namskim ulusie, skąd, w 1890 roku, listownie informuje swoją siostrę Paulinę o formalnej zgodzie carskiej nadania jego córce Marii nazwiska Sieroszewska. W wieku 10 lat (1892) Maria wraz z ojcem opuszcza Jakucję. Oboje przenoszą się do Irkucka. Maria Sieroszewska zmarła w Moskwie w wieku 82 lat (1964) [37].
    W swoich wspomnieniach Sieroszewski, pisze: „może być, źle zrobiłem, kiedym z czasem wyrwał ją ze swojego zwykłego otoczenia. Może ona byłaby szczęśliwa tam, gdzie zawsze wybijała się pięknem i inteligencją” [38].
    W Baturusskom ułusie Piekarski dwukrotnie miał rodzinę. Jego wybór padł na jakuckie dziewczyny: najpierw na Annę Szestakową (mieszkał z nią przez 13 lat), a po niej na - Christinę Ślepcową. Pomagały mu one w gospodarstwie i opanowywaniu języka jakuckiego. Z Anną miał dwoje dzieci: Zuzannę (ur. w 1894 roku) i Mikołaja (ur. 1895). Rodzeństwo oficjalnie zarejestrowane zostało jako „nie mające ojca”, ale później, po śmierci ich matki, Piekarski oficjalnie uznał swoje ojcostwo tylko wobec syna.
    W 1904 r. w Jakucku Piekarski oficjalnie poślubił zamożną Elenę A. Kugajewską [39] po czym wyjechał z Jakucji zabierając ze sobą syna baturusskej Jakutki Anny Szestakowej. Mikołaj E. Piekarski ukończył w Petersburgu klasyczną szkołę, a następnie - Leningradzki Instytut Wschodni. Pracował w Archiwum RAN, w Urzędzie Artylerii oraz w Urzędzie Portu Morskiego. Następnie relacje między ojcem i synem pogorszyły się, a w końcu nastąpił ostateczny rozłam. Miesiąc przed śmiercią Piekarski napisał ostatni list do syna: «Mikołajowi E. Piekarskiemu. Wiele lat temu. miałeś okazję wybić się na ludzi, uzyskać średnie wykształcenie klasyczne i skończyć dwa fakultety z wyższym dyplomem. Po długiej przerwie, przez stronę trzecią, podejmujesz działania w celu przywrócenia utraconego, całkowicie z twojej winy, pokrewieństwa. Bez zamiaru obudzenia w tobie synowskich uczuć na skutek opóźnionej świadomości, co nieuchronnie wiązałoby się z poniżaniem poczucia twojej własnej wartości, a dla mnie i mojej żony podobne wyrzuty całkowicie nie są potrzebne - proponuję tobie i twoim towarzyszom przestać dalej się kłopotać. Do życia dano ci wszystko, co potrzebne, a mianowicie: 1) nazwisko; 2) wychowanie; 3) dobre wykształcenie. Spróbuj wykorzystać to wszystko z korzyścią dla społeczeństwa. Ze względu na charakter mojej choroby, potrzebuję spokoju. Uszanuj to i zostaw mnie i moją żonę, tego się spodziewamy. 21 maja 1934 rok.» [40]
    W Jakucji dotychczas temat „jakuckich żon-inorodok” jest dość emocjonalnie dyskutowany w różnych mediach i na portalach internetowych. Na przykład, ostre wypowiedzi profesora historii, specjalisty w zakresie zsyłki politycznej P. L. Kazariana na temat jakuckich „żon” zesłańców, wzburzyły jakucką opinię publiczną (2013).
    Zamiast zakończenia.
    Wacław Sieroszewski - pisarz, który wyprzedził swoją epokę. Na przełomie 19-20 wieku w Europie dominowały teorie Darwina i Morgana, na podstawie których pisali swoje prace prawie wszyscy zachodni naukowcy. Jak wiadomo, Sieroszewski był samoukiem, i paradoksalnie może właśnie to było dla niego dobre, bo nie miał wpojonych szablonów typowych dla wykształconych naukowców jego czasów, chociaż stosowaniem określenia „dzikusy”, podkreśla on swój związek z kulturą europejską. I jeśli pominąć ten hołd autora wobec epoki, to poprzez pryzmat jego pracy można zobaczyć człowieka podziwiającego unikatową, wyjątkową kulturą małego narodu na Syberii, który należy zachować. I to będąc w Jakucji, postanawia on zostać pisarzem ludzkiej „niedoli”. Jego jakuckie opowieści nie stosują głównej kliszy tamtych czasów, typowej dla tzw. „literatury egzotycznej”, składającej się z opowieści o zachodnim „białym” człowieku, który trafia „tam” i obserwuje życie, jakiegoś dzikiego plemienia. Wszystkie jego opowieści od razu zanurzają czytelnika w świat i życie Jakutów, bez pretensji do „egzotyczności”, pokazują świat z punktu widzenia Sacha. W swoich pracach Sieroszewski dotyka uniwersalnych problemów filozoficznych i społecznych, aktualnych do dzisiaj. Kiedyś kolonialne imperia stworzyły mocno zniekształcony obraz „egzotycznych” ludów. Te kolonialne szablony przetrwały do 21 wieku stając się stereotypami postrzegania Innego, z którymi bardzo trudno się rozstać.
    Czas formułowani postkolonialnych teorii w etnologii i antropologii kulturowej otwiera nowe możliwości podsumowania twórczości Sieroszewskiego, ponownego jej odczytania i poszukiwania jej nowych możliwości aktualizacji z perspektywy współczesności.
    Pamięć Sacha o Polakach nie jest związana z kolonizacją czy martyrologią. Zachowała się natomiast pamięć o bohaterstwie i polskości (inności), dzięki którym Jakuci mogli lepiej zobaczyć niesprawiedliwość polityki kolonialnej Imperium wobec rdzennych ludów Syberii i skupić się na badaniu wyjątkowości i oryginalności własnej kultury.
                                                                         Примечания
    1. 150-летний юбилей Серошевского и Пекарского в Якутске (06. 11. 2008). «В Якутии память Серошсвского и Пекарского чтят больше, чем на родине», - потрясен посол Польши Ежи Бар». URL: http://sakhalife.ru/node/8167. (data dostępu: 18.01.2014).
    2. Научная конференция (18-19. 09. 2013) к 155-летию Серошевского и Пекарского в СВФУ в Якутске http://www.s-vfu.ru/news/detail.php7SECTION_ID=17&ELEMENT ID=14272. (data dostępu: 18.01.2014).
    3.Словарь якутского языка: [сайт] http://sakhatyla.ru/books/pуkarskiy-l. (data dostępu:18.01.2014).
    4. В рамках Дней Якутии в Санкт-Петербурге восстановлена могила Е. Пекарского. Президент и Правительство Якутии возложили венки. (07.12.2007) http://www.epochtimes.ru/content/ view/14007/3/. (data dostępu: 18.01.2014).
    5. Потоцкий Михаил. Польские ссыльные Сибири // Новая Польша. Май 2013. URL:http:// www.novpol.ru/index.php?id=1862 (data dostępu: 18.01.2014).
    6. Медик Ханс. Микроистория / Пер. Дудниковой Т. И. // Thеsis. 1994. [вып. 4]. - С. 193-202. URL:http://igiti.hsc.ru/data/426/313/1234/4_3_3Mcdick.pdf (data dostępu: 18.01.2014).
    7. Z powodu braku zainteresowania polska wersja wyszła później; została wydana w 1900 roku pod tytułem: „Dwanaście lat w kraju Jakutów»
    8. Ссрошсвский В. Якутские рассказы. Воспоминания. - М.: Кудук, 1997. - С. 515-516. Sieroszewski W. Dzieła. Tom XVI. Pamiętniki. Wspomnienia. Pod red. A. Lama, Wydawnictwo Literackie, Kraków 1959. str.432-434.
    9. Tamże .
    10.  A. Midendorf: “Reise in den aüssersten Norden und Osten Sibiriens wahrend den Jahre 1843-1844» [w:] «Mémoires de l’Academie des Sciences», 1847. Jej rosyjska wersja wyszła później: Миддендорф А. Ф., „Путешествие на Север и Восток Сибири: Север и Восток Сибири в естественно-историческом отношении». СПб.: Типография Императорской Академии наук. - Ч. I, отд. 1: География и гидрография. - 1860; Ч. 1, отд. 2: Орография и геогнозия. - 1861; Ч. 1, отд. 3: Климат Сибири. 1862; Ч. 1, отд. 4: Растительность Сибири. 1867; Ч. 2, отд. 5: Сибирская фауна. 1869; Ч. 2, отд. 5: Сибирская фауна (окончание). Домашние и упряжные животные, повозки, суда, рыболовство и охота. - 1877; Ч. 2. отд. 6: Коренные жители Сибири. (Окончание всего сочинения). - 1878;
    11. Бётлингк, Отто Николаевич (niem.: Böhtlingk, Otto Nikolaus von), 30 maja 1815 - 19 marca 1904 niemiecki i rosyjski indolog, sanskrytolog; jego książka na języka jakuckiego: Über die Sprache der Jakuten («О языке якутов») (3 tomy, Санкт-Петербург, 1849-1851). Piekarski wziął tę książkę jako podstawę do stworzenia «Словаря якутского языка».
    12. Серошевский В. Якутские рассказы. Воспоминания. - М., 1997. - С. 516; Sieroszewski W., «Dzieła». Tom XVI: «Pamiętniki. Wspomnienia». Pod red.: A. Lama, Wydawnictwo Literackie, Kraków 1959. str. 434.
    13. Серошевский В. Якутские рассказы. - С. 554; Sieroszewski W., «Pamiętniki. Wspomnienia», str. 501.
    14. Серошевский В. Якутские рассказы. - С. 515. Sieroszewski W., «Pamiętniki. Wspomnienia», str. 432.
    15. Пекарский Э. К. Миддендорф и его якутские тексты, «Записки Восточного отдела Имп. Русского Археологического Общества». Т. 18. 1908. - С. 45., Cytat według Armona W. «Polscy badacze kultury Jakutów», Wroclaw-Warszawa, PAN, 1977, str.95.
    16. Виташевский Н. A. Брак и родство у якутов // Живая Старина. Р. 18. 1909. № 4. С. 44-45, cytat według Armona W. «Polscy badacze kultury Jakutów», Wrócław-Warszawa, PAN, 1977, str. 95.
    17. Ионов B. M. Обзор литературы по верованиям якутов // Живая Старина. 1914. С. 323, 372, cytat według Armona W. „Polscy badacze kultury Jakutów», Wroclaw-Warszawa, PAN, 1977, str. 95.
    18. Астахова И. «Эта безрассудная затея...». История организации Якутской (Сибиряковской) экспедиции 1894-1896 гг. // Илин. № 6. 2005. URL: http://ilin-yakutsk.narod.ru/2005-6/28. hlm (data dostępu: 18.01.2014).
    19. Sieroszewski W., «Dzieła». Tom VII: «Pamiętniki. Wspomnienia». Pod red.: A. Lama, Wydawnictwo Literackie, Kraków 1959. str. 111.
    20. Pracując nad napisaniem dysertacji po polsku zrozumiałam znaczenie słów Sieroszewskiego: „niе mam zdolności do języków». Niе mając żadnych zdolności językowych zmuszona jestem pracować z naukowymi materiałami napisanymi po polsku, rosyjsku, angielsku i jakucku. Tylko poczucie ważności tematu i pragnienie odpowiedzi na naukowe pytania może stanowić motywację do napisania rozprawy w obcym języku. W takim przypadku znajomości języka przechodzi na drugi, techniczny plan.
    21. Ионов B. M. Обзор литературы по верованиям якутов // Живая Старина. 1914, str. 323, 372.; cytat według Armona W., «Polscy badacze kultury Jakutów», Wroclaw-Warszawa, PAN, 1977, str. 96.
    22. Тан-Богораз В. Г. Этнографическая беллетристика // Советская этнография. 1931. № 3-4. Str. 137.
    23. Czеkanowski Jan (1882-1965) polski antropolog, lingwista i etnograf; członek PAN od 1924 r.
    21. Armon W. «Polscy badacze kultury Jakutów», Wrocław-Warszawa, PAN, 1977, str. 96.
    25. [oprać.] В. Koc, «Syberyjscy mistrzowie Szieroszewskiego. Listy do G. N. i A. W. Potaninów», przekład z j. rosyjskiego N. Perczyńska, «Blok-Notes Muzeum Literatury im. Adama Mickiewicza» 1999, nr 12/13, s. 329-360.
    26. Richard Maack (1825-1886), rosyjski przyrodnik, badacz Syberii i Dalekiego Wschodu, pedagog. Uczestnik Ekspedycji Wilujskiej (1854-1855); Маак P. K. Вилюйский округ Якутской области, ч. 1-3, СПб, 1877-1887.
    27. [оргас.] В. Кос, «Syberyjscy mistrzowie Szieroszewskiego. Listy do G. N. i A. W. Potaninów», przekład z j. rosyjskiego N. Perczyńska, «Blok-Notes Muzeum Literatury im. Adama Mickiewicza» 1999, nr 12/13, S. 350.
    28. Potanin Grigorij Nikołajewicz (1835-1920) - rosyjski geograf, etnograf, publicysta, folklorysta i botanik; żona: Aleksandra Wiktorowna Potanina (1843-1893) - podróżniczka, badaczka mało znanych obszarów Azji Centralnej, pierwsza kobieta przyjęta jako członek do Rosyjskiego Towarzystwa Geograficznego.
    29. «Syberyjscy mistrzowie Szieroszewskiego. Listy do G. N. i A. W. Potaninów», str 348; Sieroszewski we wspomnienniach opisuje swoich jakuckich informatorów (Серошевский В. «Якутские рассказы. Воспоминания». М.: Издательский дом «Кудук», 1997. s. 592.); w Jakucji w ostatnim czasie pojawiają się prace (M. I. Starostina, S. A. Tretjakowa, U. A. Winokurowa i inni) podejmujące temat roli jakuckich informatorów w badaniach etnograficznych prowadzonych w XIX i XX wieku, mające na celu uwiecznienie ich zasług, zob. np.: Старостина М. И. «Вацлав Ссрошсвский и клан колымских Слепцовых» //Якутский архив. 2007, №1. Стр. 8-17. URL: http://igi.ysn. ru/fi1еs/publicasii/arhiv/1 -2007.pdf (data dostępu: 20.01.2014).
    30. Кулаковский A. E., Письмо к якутской интеллигенции. «...Если некоторые из вас и солидарны со мной...» 1912 г.. URL: http://www.sakhaopenworld.org/ilin/1993-94/kul.htm (data dostępu: 19.01.2014); według A. E. Kułakowskiego, Piekarski był zwolennikiem idei przesiedlenia Jakutów na północ; Kułakowski opierał się na anonimowej informacji w zamieszczonej w periodyku «Сибирские вопросы» (1910. №42-43); na temat wykładu Kułakowskiego: «О расселении якутов по Якутской области» na posiedzeniu IRGO zob.: URL: http://sakha.gov.ru/node/16851 (data dostępu: 19.01.2014). URL: http://wwrw.nlib.sakha.ru/kulakovskiy/o_pisme.htm (data dostępu: 19.01.2014)
    31. Tamże.
    32. Иванов B. H. Письмо «Якутской интеллигенции» A. E. Кулаковского; URL: http://sakha. gov.ru/node/16851 (data dostępu: 19.01.2014).
    33. Лингвист Семен Андреевич Новгородов: хаартыскалар, докумуоннар, ыстатыйалар/ Сост. С. А. Попов. - Якутск: Бичик, 2007, str. 72, 84, 111, 118, 126, 196
    34. Armon W. «Polscy badacze kultury Jakutów», Wrocław-Warszawa, PAN, 1977, str. 113.
    35. Tamże str. 112.
    36. Sieroszewski Andrzej, «Słowo i czyn. Życie i twórczość Wacława Sieroszewskiego», Warszawa-Wrocław, 2008. s. 52.
    37. URL: http://www.vecherniy.com/post=l 1722 (data dostępu: 20.01.2014).
    38. zob. mój artykuł: Такасаева K. P. „Письма Марии Серошевской», «Якутский Архив». 2013.
    39. Щербакова Т. А. Пекарский Э. К.: «Новое о семейных отношениях», «Якутский Архив». № 4. 2010, str. 27-39. URL:http://igi.ysn.ru/files/publicasii/arhiv/4-2010.pdf (data dostępu 20.01.2014).
    40. Tamże, str. 35.
    [С. 68-79.]
    М. Х. Белянская
                           ВКЛАД ПОЛЬСКИХ УЧЕНЫХ В ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКОВ
                             ТУНГУСО-МАНЬЧЖУРСКИХ НАРОДОВ РОССИИ
    Сибирь и коренное население этой части России на протяжении нескольких веков притягивали ученых, посвятивших свою жизнь изучению азиатских народов, тем самым внося вклад в формирование научных знаний по истории, географии, этнографии, лингвистике и т.д. К такой категории ученых относится плеяда польских исследователей - это Э. Пекарский, В. Серошевский, Б. Пилсудский, А. Чекановский и многие другие.
    В данной статье рассматривается деятельность российско-польского ученого Владислава Людвиговича Котвича (Wladyslaw Kotwicz, март 1872 - окт. 1944 гг.), занимавшегося изучением языков алтайской группы.
    В. Л. Котвич родился 20 марта 1872 г. в деревне Оссовье, около Лиды (ныне территория Белоруссии); более 30 лет, с 1891 по 1923 г., жил и работал в Петербурге-Петрограде и трудился для науки. Нами обнаружена единственная биографическая статья о нем, опубликованная в Польше в 1953 г. его учеником Марианом Левицким [8].
    Приехав в Петербург, в 1891 г. В. Л. Котвич поступил в университет на факультет востоковедения, стал изучать языки монгольской группы, а также маньчжурский и китайский языки. Его работа в университете началась после защиты докторской диссертации в 1900 г. и получения звания приват-доцента, в тот же год его назначили на должность заведующего кафедрой монгольской филологии. За многочисленные научные труды, успешную экспедиционную деятельность и подготовку учеников в 1923 г. ему присвоили звание профессора [3].
    Будучи увлеченным наукой, Владислав Людвигович неоднократно участвовал в экспедициях в Калмыкию (в 1894, 1896, 1910, 1917 гг.). Однако значимым для него путешествием была поездка в Северную Монголию в 1912 г., где впервые подверглись изучению древнетюркские рунические надписи, для чего он посетил монастырь Эрдэни-Дзу, построенный в XVI в. (данный монастырь расположен в четырехстах километрах к западу от Урги (ныне Улан-Батор)) [3].
    С 1917 г. В. Котвич работает над созданием Института живых восточных языков, и осенью 1920 г. его назначают директором новообразованного учреждения [4]. В 1922 г. ему поступило два приглашения па работу в польских университетах - из Ягеллонского в Кракове и имени Яна Казимира во Львове. Владислав Людвигович делает выбор в пользу последнего, ректорат которого, обрадовавшись перспективе появления у них такого известного специалиста, как В. Л. Котвич, пообещал создать институт востоковедения, где он смог бы продолжить научную деятельность собственного направления. Заручившись такой поддержкой, Владислав Людвигович в 1923 г. возвращается на родину, в Польшу, а через год становится заведующим кафедрой филологии Дальнего Востока университета им. Яна Казимира [4]. На протяжении длительного времени В. Л. Котвич являлся одним из ведущих специалистов по алтайской языковой семье, опубликовавшим около 150 научных работ по языку и фольклору народов монгольской языковой группы и научные материалы по другим этносам.
    Рассмотрим подробнее его исследовательскую деятельность в области лингвистического изучения тунгусо-маньчжурского сообщества. Отправной точкой, подтолкнувшей ученого из Петербурга к этому, стали собственные исследования маньчжурского языка и полевые материалы его учеников. Изучив языковую ситуацию среди носителей данного этноса, он пришел к выводу, что маньчжуры Китая в начале XX в., кроме небольшого количества проживавших на севере страны, перешли на язык доминирующего населения. Также В. Л. Котвич выявил, что «живой маньчжурский язык сохранился в разных тунгусских наречиях» [6. С. 206], а поездка его ученика, студента факультета восточных языков Петербургского университета Федора Муромского, в мае 1906 г. в северо-западные области Китая и собранный им полевой материал позволили Владиславу Людвиговичу убедиться в правоте своих суждений.
    Лингвистические сведения, собранные Ф. Муромским у сибо, стали основополагающими данными для дальнейшей работы В. Л. Котвича в области тунгусоведения. Для полноты картины, раскрытия тематики статьи ознакомимся с историей материалов Ф. Муромского, ставших частью исследовательской работы Владислава Людвиговича по языкам тунгусо-маньчжурских народов России и сопредельных территорий. Студент Петербургского университета Ф. Муромский за четыре месяца поездки посетил семь поселений сибо, живших в верховьях реки Или, записал сказки, песни и многочисленную лексику, проводя также записи лингвистических материалов у дагуров и солонов. Следующая поездка Ф. Муромского была более продолжительной по времени, с июня 1907 г. по август 1908 г., но завершилась его болезнью, вследствие которой он в 1910 г. скончался. Таким образом, за эти две поездки ученик В. Л. Котвича собрал в рукописном виде 45 сказок, 4 песни, около 1500 слов народа сибо и тексты на языке носителей [5; 8], выполняя наказ своего учителя: «Необходимо фиксировать разные тунгусские наречия, учитывая факт быстроты, с какой тунгусские роды и племена забывают свой родной язык» [6. С. 211].
    Долгое время полевые записи Ф. Муромского находились в забвении, перейдя в 1910 г. в пользование В. Котвича, который увез их в Польшу и, как считает С. Калзинский (8. Каluzуnski), вполне возможно, что известный ученый намеревался эти материалы опубликовать [5; 8]. После смерти В. Л. Котвича весь исследовательский архив перешел его дочери Марии, планировавшей заняться издательской деятельностью. Одну из первых реальных попыток обработки этих материалов предпринимал другой его ученик - М. Левицкий, но преждевременная кончина помешала ему довести работу по исследованию текстов Ф. Муромского до конца. И только в 1967 г. они попали в руки С. Калузинского, который в 1977 г. опубликовал их в Варшаве на немецком языке [5]. Автором данной статьи самостоятельно осуществлен перевод на русский язык интересных моментов труда В. Муромского; к сожалению, весь материал книги до сих пор у нас в стране не опубликован. Но стоит заметить, что работа С. Калузинского пополнила бесценными сведениями по лингвистике тунгусо-маньчжурских народов начала XX в., обогатив научный фонд в целом.
    Возвращаясь к тематике нашего исследования, отметим, что В. Л. Котвич изучал «тунгусские наречия», используя имеющийся уже немногочисленный материал по этой научной сфере. Он дополнил свой материал обработанными сведениями экспедиционных рукописей учеников-студентов, создавая единую картину научного изучения языков учеными России в разнос время. Результатами проведенной им работы стала статья фундаментального характера «Материалы для изучения тунгусских наречий», изданная в 1909 г. [6].
    Одной из основных ценностей данной статьи стали подробные сведения по историографии обследования тунгусо-маньчжурских языков. В. Л. Котвич указывал, что с 1660-х гг. такими изучениями занимались разные исследователи случайно или попутно с другой работой [6. С. 207]. Проведя кропотливую работу с архивными материалами, научными публикациями разных авторов того времени, В. Л. Котвич писал, что первым собирателем «тунгусских слов» был голландец Николай Витзен, позже Г. Д. Миссершмидт, Ф. Страленбсрг, Г. Георги, В. Радлов и многие другие, отмечая заслуги в этом деле Екатерины II, давшей «толчок» для целенаправленного собирания таких научных сведений [6. С. 207]. Вывод данной статьи убедил В. Л. Котвича в правоте своих утверждений, что маньчжурский язык в начале XX в. сохранился в разных тунгусских наречиях [6. С. 206]. Он писал: «Гольдский язык (совр. нанайский язык) наиболее близок к маньчжурскому литературному», аргументацией этого стали примеры из этого языка - несколько оригинальных текстов с переводом на русский язык [6. С. 211-218]. Таким образом, изучая маньчжурский язык, его сохранность и значимость для носителей, В. Л. Котвич внес весомый вклад в развитие тунгусоведения, создав первую полноценную историографию изучения вышеуказанных языков того времени, что имеет неоспоримую научную ценность и сегодня. Публикации В. Л. Котвича актуальны и для современных исследователей. Обладая академическими знаниями в сфере лингвистики, владея восточными языками и имея незаурядные индивидуальные способности, Владислав Людвигович стоял у истоков лингвистического тунгусовсления, в части академического изучения ученых, изучавших в разнос время языки народов этой группы.
    Еще к одному из весомых вкладов Владислава Людвиговича относится теория общего происхождения всех алтайских языков. Эта точка зрения в то время из-за недостатка фактического материала считалась спорной и неоднократно критиковалась. Однако В. Л. Котвич был убежден в своей правоте, предполагая существование в далеком прошлом тесной языковой общности, охватывавшей три группы: тюркскую, монгольскую и тунгусо-маньчжурскую, о чем писал в своем труде «Studia nad językami ałtajskimi» [7. С. 313-314]. Намного позже его точку зрения подтвердили научные изыскания других учсных-лингвистов и специалистов из других научных сфер [1. С. 46]. Так, этнограф Н. В. Ермолова считала, что в едином географическом ареале с монгольскими и тюркскими народами шло формирование тунгусо-маньчжурских, основная масса которых ныне расселена на территории России [2. С. 122].
    Обобщая вышесказанное, отметим незаурядные способности лингвиста В. Л. Котвича, выражавшиеся в его исследованиях и по тунгусоведению, результаты которых несправедливо забыты современными учеными России. В настоящее время рукописи и другие материалы, оставшиеся после его смерти, находятся в научном архиве Польской Академии Наук в Варшаве и Кракове [3]. В заключение отметим года жизни В. Л. Котвича, демонстрирующие научную и педагогическую деятельность:
    1923 - член-корреспондент Российской академии паук;
    1920-1922 - первый директор Петроградского института живых восточных языков;
    1922-1936 - действительный член Польской академии знаний, председатель Польского востоковедческого общества;
    1923- 1940 - профессор Львовского университета;
    1927 - редактор журнала «Rocznik Orientalistyczny».
    Основные научные публикации В. Л. Котвича:
    1902 - Лекции по грамматике монгольского языка. СПб.;
    1905 - Калмыцкие загадки и пословицы;
    1909 - Материалы для изучения тунгусских наречий // Живая старина;
    1911 - Обзор современной постановки изучения восточных языков за границей;
    1914 - Краткий обзор истории и современного политического положения Монголии;
    1915 - Опыт грамматики калмыцкого разговорного языка. Петроград (2-е изд.: Жевница под Прагой, 1929);
    1917 - Монгольские надписи в Эрдени-дзу // Сб. Музея антропологии и этнографии при Российской АН. Т. V. Вып. 1, Петроград;
    1919 - Русские архивные документы по сношениям с ойратами в ХVII-ХVIII вв. // Известия Российской Академии наук. № 12-15;
    1936 - Les pronoms dans les langues altaïques, Kraków;
    1939 La langue mongole, parlée par les Ouigours Jaunes près de Kan-tcheou, Wilno.
    1948 - Contribution à l’histoire de l’Asie Centrale // Rocznik Orientalistyczny.
    1951 Studia nad językami ałtajskimi // Rocznik Orientalistyczny. 1951. № 16. S. 1-317.
                                                                     Примечания
    1. Василевич Г. М. Материалы языка к проблеме этногенеза тунгусов // Кр. сообщ. Ин-та этнографии. - 1946. I. - С. 46-50.
    2. Ермолова И. В. Возвращаясь к тунгусской проблеме: поиск этнических истоков эвенков и новые предположения // Сибирь. Древние этносы и их культуры. Санкт-Петербург, 1996. С. 117-145
    3. Интернет ресурсы: http:7cnc-dic.convbiography Kotvich-Vladislav-Ljudvigovich-7391. html (дата обращения - 10.09.2014 г.)
    4. Интернет ресурсы: https://ni.wikipedia.org/wiki/Котвич_Владислав_Людвигович (дата обращения - 10.09.2014 г.)
    5. Kałużyński S. Die Sprachcdes mandschurischcn Stammes Sibc aus der Gegend von Kuldscha. - Warszawa. 1977.
    6. Koтвич В.Л. Материалы для изучения тунгусских наречий // Живая старина. 1909. XVIII. - Вып. 2-3, отд. 1-2. - С. 206-218.
    7. Котвич В. Л. Studia nad językami ałtajskimi (Исследования алтайских языков) // Rocznik Oncntalistyczny. 1951. № 16. - S. 1-317.
    8. Lewicki M. Władysław Kotwicz (20.III 1872 - 3.Х 1944) // Rocznik Orientalistyczny. - 1953. - № 16. - S. 11-29.
    [С. 79-83.]
    А. М. Певнов, А. Ю. Урманчиева
                       Э. К. ПЕКАРСКИЙ - СОСТАВИТЕЛЬ УНИКАЛЬНОГО СЛОВАРЯ
                                                          ЯКУТСКОГО Я ЗЫКА
    Прежде чем перейти к научной оценке словаря Эдуарда Карловича Пекарского, мы бы хотели вкратце сказать о том, какому удивительному языку он посвятил не одно десятилетие своей жизни.
    Якутский язык своеобразен во многих отношениях. В целом тюркские языки, к числу которых относится якутский, нельзя назвать экзотическими, обладающими какими-то редкими или уникальными фонетическими, грамматическими и лексическими особенностями. В основном это языки очень строгого, можно даже сказать, математического типа в них всё логично, чётко, исключения из правил отсутствуют или бывают крайне редко. Такая лингвистическая «строгость» в полной мере характеризует и якутский язык, однако при этом в нём есть немало такого, что просто поражает лингвиста, ознакомившегося с якутским не поверхностно, не по краткому справочному описанию и не по словарю типа школьного.
    Главная причина своеобразия якутского языка кроется в его истории она настолько сложна, необычна и загадочна, что неравнодушный лингвист просто не может не быть очарован этим языком.
    Парадоксальная особенность якутского заключается в том, что он, с одной стороны, ближе остальных современных тюркских к древнетюркскому, точнее, к языкам тюркских рунических памятников. С другой же стороны, такая архаичность вовсе не мешает ему быть во многих отношениях одним из самых инновационных тюркских языков, причем инновации эти обусловлены преимущественно контактами с другими языками.
    Якутский язык всегда заимствовал много и охотно, причем из разных источников из монгольского языка, из эвенкийского, а также из какого-то давно исчезнувшего и неизвестного науке языка (вероятно, палеоазиатского). Приведём некоторое количество якутских слов неизвестного происхождения:
    дьиэ 'дом', дьахтар 'женщина', оҕо 'ребенок’, олоҥхо 'олонхо (якутский героический эпос)', мас 'дерево’, өрус 'большая река', маҥан 'белый', буруо 'дым', ардах 'дождь', бэс 'сосна', тайах (й носовое) 'лось', куобах 'заяц', суор 'ворон', кини 'он', ити 'этот’, тоһо 'сколько? ' туох 'что? '.
    Как видим, слова эти отнюдь не являются периферийными, так что контакты древнеякутского с неизвестным языком поверхностными назвать нельзя.
    Монгольский язык оказал существенное влияние на якутскую грамматику и лексику, при этом в лексике представлено большое количество монгольских по происхождению образных слов. Приведем несколько примеров:
    сонтой 'иметь большой мясистый нос';
    быгдай - 'иметь приподнятые широкие плечи и очень короткую шею';
    мэрбэй 'напряженно растягивать губы, опуская углы книзу (собираясь заплакать)';
    дьоппой 'вытягивать губы трубочкой';
    мөрөй - 'иметь широкое плоское лицо с широко растянутым ртом';
    мөлөөрүй - 'медленно поворачивать удлиненное выпуклое лицо';
    мадьардаа - 'энергично вышагивать слегка кривыми ногами';
    талкый 'бесцельно и неумело возиться с каким-либо механизмом, например, бесконечно лязгать затвором ружья'.
    Образные слова придают речи необычайный колорит, в европейских языках их отсутствие в определённой степени компенсируется наличием более или менее богатой фразеологии, которая, заметим, имеется и в якутском языке.
    Что касается эвенкийского влияния на якутский язык, то оно весьма ощутимо в фонетике и в грамматике: якутский язык многое воспринял из эвенкийского в относительно далёком прошлом, когда предки якутов пришли с юга на свою новую, северную родину.
    В последние три столетия большое влияние на якутский оказывал русский язык, причем влияние это очень заметно в лексике, чего нельзя сказать ни о звуковой, ни о грамматической системах.
    Русских по происхождению слов в якутском очень много - немалая их часть была заимствована еще на начальных этапах языковых и культурных контактов русских с якутами. Особенностью якутского языка является основательная фонетическая адаптация заимствуемой лексики. Нередко бывает трудно узнать в каком-нибудь якутском слове его русский прототип. Например, не так легко догадаться, что якутское слово лук (в словосочетании лук мас) это первоначально русское 'дуб', ньадырал это 'генерал', дьааһык - это 'ящик', бырааһынньык - это 'праздник'; однако, пожалуй, самые замысловатые звуковые трансформации некогда претерпели в якутском языке русские имена: Илларион - это Дарабыан, Фома - это Куома, Ксенофонт - это Сэлипиэн, Агафья - это Алаапыйа, Афанасий - это Охонооһой.
    В некоторых случаях заимствование из русского языка трудно определимо по причине существенного изменения значения на якутской почве, например: кирилиэс 'лестница' (< русск. крыльцо), мөһөөх 'сто рублей' (< русск. мешок).
    Наличие большого количества заимствований вовсе не свидетельствует о слабости языка скорее, наоборот. Известно, например, что в письменном английском или в письменном японском доля лексических романизмов в первом случае и лексических китаизмов во втором значительно превышает процент исконной лексики.
    Длительные, глубокие контакты не расшатывали и не обедняли якутский язык, а только укрепляли и обогащали его.
    Богатому и сильному якутскому языку необыкновенно повезло с исследователями - прежде всего, с таким корифеем якутской лексикографии, каким, несомненно, был Э. К. Пекарский.
    А теперь постараемся кратко рассказать об основных достоинствах главного труда Эдуарда Карловича - о «Словаре якутского языка».
    Словарь этот Э. К. Пекарский составлял на протяжении более чем тридцати лет (первые записи по якутскому языку были сделаны им в 1881 году). «Словарь якутского языка» без преувеличения можно назвать главным делом и главным трудом жизни Эдуарда Карловича. Кредо автора сформулировано в предпосланном словарю эпиграфе: «Язык племени - это выражение всей его жизни, это музей, в котором собраны все сокровища его культурной и высшей умственной жизни». Наше общее впечатление таково: словарь этот является не только инструментом перевода с якутского языка на русский, но в значительной степени превосходит эту чисто утилитарную цель; словарная статья не просто дает русские эквиваленты якутского слова, но, по сути дела, является его мини-портретом: лингвистическим, этнографическим, фольклористическим.
    Труд Э. К. Пекарского значительно превосходит рамки стандартных двуязычных словарей, и это обозначено уже в заглавии самой работы: «Словарь якутского языка». Для двуязычных словарей практической направленности и во времена Э. К. Пекарского была характерна привычная нам система именования: в заглавии книги упоминались названия обоих языков (ср. название составленного им же «Русско-якутского словаря» [Петроград, 1916]). Для этого же труда Эдуард Карлович избрал другое название, которое ориентирует читателя скорее на область энциклопедических словарей, призванных с максимальной полнотой и подробностью описать некоторую предметную область.
    «Словарь якутского языка», безусловно, характеризуется именно такой энциклопедической направленностью; его без преувеличения можно назвать «энциклопедией якутского языка», в которой в значительной степени отражена и культура якутов рубежа XIX-XX веков.
    В словаре содержится и информация о происхождении слова, и диалектные пометы; кроме того, в словарные статьи вкраплены разнообразные и интереснейшие фольклорные и этнографические материалы. В последующие годы информацию, представленную в «Словаре якутского языка», распределили бы между несколькими специальными словарями: 1) собственно двуязычным, фиксирующим словарный состав современного исследователю языка; 2) этимологическим словарем, отражающим происхождение якутских слов; 3) диалектологическим, описывающим диалектные особенности словарного состава якутского языка; 4) наконец, так сказать, «этнографическим словарем», содержащим массу четко и лаконично толкуемых терминов, относящихся как к материальной, так и к духовной культуре якутского народа. Следует отметить, что включение в один словарь столь многообразной информации объясняется сознательным выбором его автора, а не состоянием гуманитарных наук того времени. Таким образом, при составлении «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарский применял новаторский для лексикографии синтетический подход, соединяющий несколько точек зрения на предмет, несколько его проекций для получения более точного и объемного представления о нем. Очевидно, что Эдуард Карлович обладал вполне профессиональными знаниями в каждой из освещаемых им областей, и уже одно то, как системно, упорядоченно и взвешенно представлена в его словаре разнородная информация, ясно говорит о том, что он совершенно осознанно взял на себя титанический труд соединить в своей работе несколько областей гуманитарной сферы.
    Научная судьба Э. К. Пекарского без преувеличения поразительна: это путь, начатый изгоем, в политической ссылке, и приведший его в круг самых значительных петербургских ученых-востоковедов рубежа ХІХ-ХХ вв. Как пишет Эдуард Карлович, к первому знакомству с якутским языком его подтолкнули сугубо практические соображения: зная, что ему предстоит провести долгое время в этих краях, он хотел получить возможность общаться с жившими вокруг него якутами, которые тогда почти совершенно не владели русским языком. Он начинал с того, что, общаясь знаками со стариком-якутом, выяснял у него названия самых элементарных вещей. Эти свои записи он пополнял данными из других источников опубликованных работ по якутскому языку и на якутском языке. Первых тогда было ничтожно мало, и, по оценке самого Эдуарда Карловича, они не принесли ему большой практической пользы; вторые представляли собой прежде всего тексты священных книг, переведенных на якутский язык.
    Переломным моментом, вероятно, следует считать знакомство Э. К. Пекарского с якутско-немецким словарем Отто фон Бётлингка (словарь, включающий примерно 5 тысяч слов, является приложением к якутской грамматике того же автора). Работа Бётлингка повлияла на Эдуарда Карловича двояким образом: с одной стороны, благодаря своим достоинствам, она во многом помогла ему обрести научную базу для его занятий якутским языком, с другой стороны, недостатки словаря Бётлингка, очевидные для Эдуарда Карловича, спровоцировали его на то, чтобы начать систематизировать свои собственные записи. Получив экземпляр работы Бётлингка от своего товарища по ссылке, Эдуард Карлович стал дописывать на полях те слова, которые отсутствовали у Бётлингка, и как он вспоминает, «очень скоро я должен был убедиться, что у Бётлингка нет массы самых обыкновенных слов и что мне не вместить требующиеся дополнения на полях его словаря». Именно в этот период работа над словарем начинает проводиться Э.К. Пекарским уже на определенной научной основе; Эдуард Карлович стал систематизировать и целенаправленно пополнять свой словарь, уже не столько в практических, сколько в научных целях; в частности, он начал вводить в него сведения о происхождении слов. Такое принципиальное изменение отношения Э. К. Пекарского к своей работе стало возможно и благодаря тому, что к этому времени он был уже весьма сведущ в якутском языке и мог подходить к нему не с целью практического овладения, но уже как компетентный исследователь.
    Удивительно наблюдать, как человек, изначально неискушенный в науке, знакомство которого с якутским языком было в значительной степени принудительным, становится поразительно тонким ученым-языковедом, словарь которого и сто лет спустя остается наиболее цитируемым в научных кругах словарем якутского языка.
    Этот уникальный Словарь стал трудом всей жизни Эдуарда Карловича - трудом, определившим дальнейшую судьбу своего создателя: грандиозная работа была по достоинству оценена в академических кругах Петербурга, которые не только организовали издание словаря на средства Академии наук, но и способствовали возвращению Эдуарда Карловича Пекарского в столицу.
    [С. 83-86.]
    Т.А. Щербакова (Кугаевская)
                                            Э. К. ПЕКАРСКИЙ КАК СЕМЬЯНИН
                             (по материалам Санкт-Петербургского филиала Архива РАН)
    Биография любого крупного деятеля, в частности, такой значимой личности, как Э. К. Пекарский, была бы неполной без воссоздания его социально-психологического портрета, включающего отношения с ближайшим окружением, прежде всего с семьей.
    Тема «Э. К. Пекарский как семьянин» мало освещена в литературе и, если так или иначе затрагивалась в различных публикациях, то с большой долей искажений и домыслов, идущих от недостаточной изученности вопроса.
    В 2008 г., в связи с составлением книги-родословной по линии супруги Эдуарда Карловича Елены Андреевны Пекарской (Кугаевской), родной сестры моего деда Леонида Андреевича Кугаевского, мне довелось ознакомиться с личными архивами супругов Пекарских в Санкт-Петербургском филиале архива РАН (далее СПФА РАН). Работа с фондом Э. К. Пекарского № 202 была продолжена мною в 2014 г.
    Изучение архивных источников дало массу новых, документально подтвержденных сведений о жизни Эдуарда Карловича, заставляющих по-новому взглянуть на его личность. В этом фонде содержатся семейная переписка последней четверти 19 в. - начала 20 века, дневники Эдуарда Карловича и Елены Андреевны, различные документы и их копии, фотографии. Архив Пекарских позволил увидеть полнокровную, целостную, уникальную личность Э. К. Пекарского в различных ее ипостасях: как сына, брата, мужа, отца, друга.
    На основе обнаруженных документов сложилась картина взаимоотношений Э. К. Пекарского с отцом, мачехой, сестрами и братом, с супругой Еленой Андреевной, с приемными детьми и их матерью А. П. Шестаковой. Эта картина зачастую расходится с известными положениями о частной жизни Э. К. Пекарского, опубликованными в научно-популярной литературе и в периодической печати [1].
    Остановлюсь на трех моментах: отношения Эдуарда Карловича с семьей отца; отношения с А. П. Шестаковой и ее детьми; взаимоотношения с супругой Еленой Андреевной Пекарской (Кугаевской).
    Эдуард (Эдвард) Карлович Пекарский происходил из старинного польского шляхетского рода, о чем свидетельствует хранящаяся в СПФА РАН «Выпись» из метрических книг на польском языке, составленная Тадеушем Пекарским в 1832 г. [2]. Будущий ученый родился в Минской губернии в семье обедневшего дворянина Карла Ивановича (Яновича) Пекарского 13 октября (26 октября по новому стилю) 1858 г. [3].
    Мать Эдуарда Карловича, Тересса Пекарская (урожденная Домашевич), умерла рано. Мальчика взял на воспитание состоятельный бездетный двоюродный дед Ромуальд Пекарский (дядя Карла Ивановича), который и поспособствовал дать Эдуарду образование.
    Отец женился во второй раз. Как удалось установить по семейной переписке, у Карла Ивановича и его второй жены Анны Иосифовны было пятеро совместных детей: Мария (ок. 1870-71 г.р.), Агафья (ок. 1874-75 г.р.), Антонина (ок. 1879-1880 г.р.), Иосиф (1884 г.р.), Александра (1889 г.р.). Таким образом, Эдуард был старшим ребенком в семье своего отца и всю жизнь чувствовал ответственность за младших детей.
    Какие отношения сложились у Э. К. Пекарского с отцом и его семьей?
    Весьма информативной является хранящаяся в фонде № 202 папка под названием «Письма Э. К. Пекарского к отцу» [4]. Она содержит 54 листа (с оборотами) писем, адресованных родным. Первые 9 писем с крайними датами 1867-1877 гг. написаны на польском языке в период обучения Эдуарда в Мозырской, Минской, Таганрогской и Черниговской гимназиях, а также на 1 курсе Харьковского ветеринарного института. Со страниц этих писем Пекарский - мальчик, подросток, юноша - предстает как исключительно любящий, заботливый, почтительный и благодарный отцу сын. Он сообщает отцу о своей жизни вдали от родительского дома, об учебе, не скрывая трудностей, которые испытывает. Благодарит за присылаемую отцом скромную материальную помощь.
    Очень рано Эдуарду пришлось узнать, что такое нужда и зависимость от других людей. Природные способности позволили мальчику добывать себе средства на жизнь репетиторством. В Таганрогской гимназии, занимаясь с учениками младших классов, он пользуется за это бесплатным проживанием и столом. Учась в Черниговской гимназии, он также подрабатывает уроками и теперь сам посылает деньги семье отца, живущей в крайней нужде.
    Уже в это время он, подросток, четко представляет себе смысл и цель своей жизни. В письме к отцу от 1 июня 1874 г. пишет: «...А какая моя цель это отец знает. Моя цель - стать хорошим доктором и помогать бедным людям, таким, как я, сиротам...», «...моя цель, которой я добиваюсь, - жить по заветам Иисуса Христа - помогать, сколько хватит твоих сил, особенно родителям и родным...» /* Перевод с польского мой. - Т. Щ./ [5].
    Вторая часть писем указанного дела - это письма родным якутского периода.
    В литературе утвердилось мнение, что после ареста, суда и отправки Э. Пекарского в 1881 г. в ссылку в Якутскую область родные отреклись от сына и отказались от общения с ним и помощи ему [6]. Найденные и проанализированные нами документы свидетельствуют об обратном: между сыном и отцом переписка продолжалась с начала ссылки Э. Пекарского вплоть до 1899 г. - года смерти Карла Ивановича.
    Первое письмо после приговора суда, в котором Пекарский подробно описывает свою жизнь с конца 1878 г., арест, мотивы обвинения, было послано им отцу 20 апреля 1881 г. из пересыльной Вышневолоцкой тюрьмы. Оттуда же он выслал свой фотоснимок в одежде арестанта. Далее письма шли в родительский дом уже из Батурусского улуса Якутской области. Они - свидетельства далеко не легкого существования Э. К. Пекарского в чужом суровом крае, летопись его трудов по ведению хозяйства, преодолению многочисленных трудностей, голода и холода, но постепенному приобщению к работе над Словарем якутского языка. Еще не видя своих сестер и брата, но зная об их существовании, он любит их, мечтает приехать на родину и обнять их. В одном из писем сообщает, что хотел бы после окончания срока ссылки взять на воспитание Александру и Иосифа, дать им образование. Просит отца перевести оставленное ему дедом наследство на имя малолетнего брата, в его пользу [7].
    Письма посылались нечасто, шли месяцами. По Карл Иванович старался не оставить без ответа каждое письмо сына. Его письма Эдуарду в Якутскую область хранятся также в отдельной папке [8]. Отец сообщал о семейных новостях, о состоянии здоровья и хозяйства, о рождении и смерти детей, часто сетовал на бедность и угасающее здоровье. Почти в каждом послании сыну он сообщает о состоянии дел по наследству, завещанному Эдуарду покойным дедом Ромуальдом. Эдуард Карлович ответил на все послания отца, о чем свидетельствуют его пометки о дате ответа на полученных письмах.
    После ссылки, через полгода после переезда из Якутска в Петербург, в апреле 1906 г., Эдуард Карлович спешит навестить родных в г. Пинске. В письме Елене Андреевне он подробно описывает свою поездку, радость родных - Анны Иосифовны (Пекарский называет ее матерью), сестер Антонины и Александры, брата Иосифа - после столь долгой разлуки, их замечательный прием» /* В книге Оконешникова Е. И. «Якутский феномен Э. К. Пекарского» сказано, что на тот момент остался в живых только Иосиф. Это неверные сведения./ [9].
    В этот приезд к родным, пересмотрев семейный архив, Эдуард Карлович обнаружил, что все его письма тщательно сохранялись; сохранилось даже первое его письмо к отцу от 1867 г., написанное в возрасте 8 лет, в период обучения в Мозырской гимназии [10].
    Живя в Петербурге, Эдуард Карлович, как старший брат, постоянно заботился о семье отца. Он помогал сестрам и брату Иосифу, вел переписку с Анной Иосифовной, решал ее дела. Об этой беспрерывной связи с родными говорят письма, сохранившиеся в СПФА РАН в отдельной папке «Письма к Э. К. Пекарскому» [11].
    Судьбы родных Пекарского складывались несчастливо. Из семейной переписки следует, что сестры Мария и Агафья умерли совсем молодыми. Сестра Антонина скончалась в 1918 г. в возрасте ок. 38 лет. Анна Иосифовна умерла в 1920 г. в Янушполе Волынской губернии, когда там разразился голод. Остались младшая сестра Александра, которая переехала в Сибирь, в г. Бийск, где жила с мужем-поляком и тремя дочерьми, и брат Иосиф. Последний был слабого здоровья и имел неуравновешенный характер, что заставляло его бесконечно менять место жительства и службы. Почти в каждом письме к брату он жалуется на лишения и неудачи, часто просит содействия в устройстве на работу. В 1916 г. Иосиф приезжал к Пекарским в Петербург в связи с решением дел матери Анны Иосифовны.
    Последнее по времени отсылки письмо от Иосифа послано им брату в Ленинград из Сибири, из с. Старая Барда Бийского округа в 1930 г. В нем Иосиф пишет о своем желании перебраться на постоянное жительство в Польшу. В письме упоминается ГПУ; оно написано по-польски, видимо, в целях конспирации [12].
    Таким образом, документы свидетельствуют о том, что Э. К. Пекарский никогда нс прерывал связь и поддерживал близкие отношения с родными: отцом, мачехой, сестрами, братом, переписывался с ними, оказывал им помощь, принимал участие в их судьбах.
    В литературе много неточностей и произвольных истолкований в вопросе о взаимоотношениях Э. К. Пекарского с приемными детьми и их матерью А. П. Шестаковой, которую однозначно называют женой Пекарского, пишут, что он «женился на своей домработнице, с которой имел двоих общих детей» [13]. Так ли это на самом деле?
    Известно, что Пекарский попал в Игидейский наслег Ботурусского улуса осенью 1881 г. На этот момент ему было 23 года и он был холост.
    Уже в 1882 г. у него появилась помощница по хозяйству, девушка-якутка Анна Шестакова. С нею Пекарский прожил 13 лет до 1895 г., так и не вступив в законный брак, оформлявшийся тогда священнослужителями через церковный обряд венчания. Таким образом, он никогда не был женат на Анне Шестаковой.
    Поскольку Э. К. Пекарский и А. П. Шестакова не были венчаны, дети, родившиеся у Анны Петровны, были записаны как незаконнорожденные. Дочь Сусанна, родившаяся летом 1894 г., то есть на 12-й год совместного проживания Пекарского с ее матерью, была записана на фамилию матери, а сын Николай родился осенью 1895 г. и был записан на фамилию крестного отца Николая Ивановича Оросина. Не присутствовал Пекарский и на таком важном событии, как крещение детей. Эти факты документально подтверждаются обнаруженными в личном архиве Э. К Пекарского выписками из метрических книг Ытык-Кюельской Преображенской церкви [14].
    Возникают следующие вопросы. Считал ли сам Пекарский свою помощницу по хозяйству супругой? Почему не заключил с нею церковного брака? Почему дети появились в конце отношений Пекарского с Анной Шестаковой? Были ли действительно это их общие дети?
    Ответ на последний вопрос в отношении Николая становится очевидным после прочтения записи в личном дневнике Э. К. Пекарского, сделанной им за месяц до смерти, где он прямо говорит о том, что не является биологическим отцом приемного сына Николая [15].
    Несмотря на это обстоятельство и разрыв отношений с А. П. Шестаковой, Эдуард Карлович взял детей под свою опеку с момента их рождения, обеспечивая их содержание и проявляя постоянную заботу об их будущем.
    В этом отношении весьма показательным является найденный в архиве документ «Общественный приговор» от 5 мая 1895 г. на предмет возврата покосной и пахотной земель, отведенных ранее Пекарскому обществом, которые он должен был вернуть обществу в связи с окончанием срока его пребывания в Сибири и возможным отъездом. По предложению Пекарского, решение Общества было вынесено в пользу «сожительствовавшей с ним в течение 13 лет Анны Петровой Шестаковой с малолетнею дочерью Сусанной» [16]. На тот момент Анна Пeтровна была беременна сыном Николаем.
    Еще один обнаруженный нами в архиве документ свидетельствует о постоянной и деятельной заботе Пекарского о детях. Это копия письма на имя Якутского окружного исправника Л. И. Попова, направленного против усилий Константина Григорьевича Оросина, состоятельного родовича, отнять у Пекарского пахотные и сенокосные земли, которыми он, начиная с 1897 г., пользовался от имени малолетних Николая Оросина и Сусанны Шестаковой, платя за них все подати и повинности.
    В письме он подчеркивает: «Для меня лично эта земля не нужна, но для воспитываемых мною детей эта земля составляет источник пропитания и единственно прочного обеспечения их существования в будущем». Пекарский не жалел средств на устройство будущего хозяйства детей, в письме он перечисляет предпринятые им усилия по строительству жилых и хозяйственных помещений, распашке новых участков земли, по огораживанию покосов и т. д. В конце письма он просит исправника объявить общественникам Баряйского рода его желание, чтобы за детьми было сохранено право на пользование своим наделом вплоть до их перехода в другое сословие [17].
    И надо отметить, что Пекарский своего добился; на этом же документе его рукой сделана пометка: «По этому письму последовало распоряжение исправника от 12 июня № 1 об оставлении за детьми покосов, коими они владели до сего времени».
    На некоторое время, начиная примерно с 1897 г., Пекарский сходится в гражданском браке с вдовой из Баягантайского наслега Христиной Слепцовой. Но отношения в этом союзе продлились недолго. В феврале 1902 г. он пишет жене отца Анне Иосифовне: «Та женщина ... не оправдала моего доверия к ней, и мы должны были разойтись навсегда. Дети остались, конечно, у меня, и я их собираюсь усыновить...» [18].
    К этому времени Сусанна и Николай лишились матери: летом 1900 г. А. П. Шестакова, будучи в то время женой крестьянина А. Константинова, умирает во время родов. Тот факт, что по смерти матери дети «остались круглыми сиротами», подтверждает Удостоверение, выданное Пекарскому головой Батурусского улуса Егором Николаевым 10 декабря 1902 г. [19]. Эдуард Карлович, сам выросший без матери и фактически - без участия отца, глубоко сочувствует детям и принимает на себя ответственность за их судьбу.
    Хранящиеся в СПФА РАН документы свидетельствуют о предпринятых им последовательных действиях по усыновлению обоих детей, относящихся по времени к 1901-1903 гг. Неизвестно, успел ли Пекарский добиться желаемого результата в отношении Сусанны: она скончалась 20 марта 1903 г. в возрасте неполных 9 лет, о чем Пекарский в тот же день написал своим родным в г. Пинск Минской губернии [20].
    В отношении Николая Оросина документа, подтверждающего факт усыновления, не найдено. Но доподлинно известно, что мальчик был усыновлен Э. К. Пекарским, перешел на его фамилию и получил отчество Эдуардович. Подтверждением этому служат многие документы из личного архива Эдуарда Карловича в СПФА РАН.
    Осенью 1905 г. Николай, достигший 9-летнего возраста, вместе с приемными родителями переехал из Якутска в Петербург. Эдуард Карлович и Елена Андреевна дали ему достойное воспитание и прекрасное образование. Он окончил классическую гимназию. Высшее образование получил в Ленинградском Восточном институте им. Енукидзе. По некоторым сведениям, он имел и второе высшее образование [21]. Учился в аспирантуре, но не закончил ее, был отчислен через год «ввиду слабой методологической подготовки» [22].
    В период учебы в Ленинградском Восточном институте, в 1929 г., Николай Пекарский был арестован ГПУ. Над ним нависла серьезная угроза. Эдуард Карлович начинает хлопоты по освобождению приемного сына. Он дважды пишет в ГПУ прошение об освобождении сына и поручается за него, будучи уверен в его невиновности [23]. Судьба Николая, благодаря авторитету отца и вмешательству влиятельных людей, была решена положительно, и в апреле 1930 г. он был выпущен на свободу.
    Однако отношения отца и взрослого сына нельзя назвать однозначными; под конец жизни Эдуарда Карловича они приняли драматический характер. Судя по письмам и записям в Дневнике, который он вел начиная с 1924 г., надежды Пекарского на сына, в котором он хотел бы видеть продолжателя своего дела, не оправдались. По-видимому, он в целом был разочарован не только положением, но и поведением приемного сына, пользующегося именем отца в своих целях [24].
    Об окончательном разрыве отношений с приемным сыном свидетельствует копия письма Эдуарда Карловича, датируемого 21 мая 1934 г., то есть написанного за месяц до его кончины, в котором Пекарский просит Николая не искать восстановления отношений через третьих лиц и оставить его и его супругу в покое: «...Вам для жизни дано все необходимое, а именно: 1) фамилия, 2) воспитание и 3) прекрасное образование. Старайтесь все это применить с пользой для общества. По роду моей болезни я нуждаюсь в покое. Это учтите и оставьте меня и мою жену, на что мы вправе рассчитывать» [25].
    Что послужило причиной такого трагического противостояния отца с приемным сыном? Об этом можно только догадываться. Но, вероятно, только исключительные обстоятельства и серьезные причины заставили 76-летнего Пекарского пойти на подобный шаг.
    В литературе почти не нашла освещения тема взаимоотношений Эдуарда Карловича с супругой Еленой Андреевной, урожденной Кугаевской.
    Эдуард Карлович женился в 1904 г., живя в Якутске, в возрасте 46 лет. Его супругой стала младшая дочь чиновника Якутского Областного Правления Андрея Андреевича Кугаевского Елена. Венчание состоялось 26 сентября 1904 г. в тюремной Александро-Невской церкви /* В указанной книге Оконеншикова Е. И. сказано, что венчание состоялось в Преображенской церкви. Это не соответствует действительности./. В обнаруженной в архиве копии «Свидетельства о браке» записано, что и жених, и невеста вступают в брак впервые [26]. Это и было единственное законное («перед Богом и людьми»), продлившееся до самой кончины, супружество Э. К. Пекарского.
    Счастливый союз длился 30 лет. В лице Елены Андреевны Эдуард Карлович нашел идеал женщины, соответствующий его представлениям о спутнице жизни. Свидетельством этому служат десятки сохранившихся в архиве писем Пекарского к жене, теплых, сердечных, наполненных искренним чувством. В дни разлуки он отправлял ей свои послания ежедневно, иногда по два в день. Елена Андреевна бережно хранила их до последних дней жизни - именно поэтому они оказались в архиве.
    В письмах, полных любви и заботы о жене, он ласково именует ее Лелечкой, Лельчей. Мамуськой, Королевой, Божеством, награждает ее нежными словами: милая моя, радость моя, моя незаменимая. Прощаясь и подписывая письмо, Эдуард Карлович неизменно пишет фразу: «Целую тебя бессчетное количество раз».
    Елена Андреевна, которая была на 18 лет моложе мужа, относилась к нему также с глубоким уважением и любовью, став для него женой, сестрой и матерью одновременно. 30 лет она была рачительной хозяйкой дома, верной подругой и сотрудницей мужа, помогала ему в научной работе, добровольно выполняя обязанности корректора и машинистки.
    Своих детей у Пекарских не было. Елена Андреевна очень хотела иметь ребенка, даже обращалась к родственникам в Якутске с просьбой дать им на воспитание девочку, но родные не смогли расстаться с детьми. Всю силу нерастраченного материнского чувства она отдала Эдуарду Карловичу.
    Тяжело пережила Елена Андреевна смерть Эдуарда Карловича: об этом свидетельствует запись, сделанная ею в Дневнике мужа, в лице которого она потеряла не только близкого человека, но и свою опору и защитника [27].
    Елена Андреевна умерла во время блокады Ленинграда в июне 1942 г. Похоронена на Пискаревском кладбище [28].
    Таким образом, исходя даже из небольшого количества свидетельств, представленных здесь, можно значительно расширить представления об Э. К. Пекарском как о внимательном и заботливом сыне и брате, любящем и нежном муже, как об отце, взявшем на себя всю ответственность за воспитание приемных детей.
    Как видим, имеющиеся в СПФА РАН документы выявляют новое, значительно расширяя и уточняя, представление о личности Э. К. Пекарского и его ближайшем окружении. Они дают возможность положить конец произвольному истолкованию фактов биографии ученого, касающихся его частной жизни.
                                                                  Примечания
    1. Попов А. А. О жизни и деятельности Э. К. Пекарского // Эдуард Карлович Пекарский. К столетию со дня рождения. Якутск, 1958; Оконешников Е. Н. Якутский феномен Э. К. Пекарского. - Якутск, 2008; Толстихина Л. Якутские жены политических ссыльных // Якутск вечерний. - 2010. - 23 июля. - с. 58.
    2. СПФА РАН. Ф. 202, оп. 1, ед. хр. 114, л. 8.
    3. Там же. Л. 86.
    4. Там же. Ед. хр. 113. Л. 1-16 (с об.).
    5. Там же. Л. 7-8.
    6. Оконешников Е. И. Якутский феномен Э. К. Пекарского. - Якутск, 2008. - С. 11.
    7. СПФА РАН. Ф. 202, оп. 1, ед. хр. 113, л. 17-54.
    8. Там же. Оп. 2. Ед. хр. 333. Л. 1-29. Папка «Письма к Э. К. Пекарскому его отца Карла Ивановича из Мозырского уезда».
    9. Там же. Оп. 1. Ед. хр. 133. Л. 7.
    10. Там же. Л. 8.
    11. Там же. Оп. 2. Ед. хр. 533
    12. Там же. Ед. хр. 332. Л. 8-9.
    13. Оконешников Е. И. Указ, соч., с. 14.
    14. СПФА РАН. Ф 202. Оп. 1. Ед. хр. 114. Л. 53-54.
    15. Там же. Ед. хр. 126. Л. 62.
    16. Там же. Ед. хр. 114. Л. 59.
    17. Там же. Л. 63-68.
    18. Там же. Ед. хр. 113. Л. 49.
    19. Там же. Ед. хр. 114. Л. 55.
    20. Там же. Оп. 2. Ед. хр. 533. Л. 5.
    21. Там же. Оп. 1. Ед. хр. 114. Л. 353.
    22. Там же. Ед. хр. 126. Л. 34.
    23. Там же. Ед. хр. 114. Л. 350, 391.
    24. Там же. Ед. хр. 126. Л. 62.
    25. Там же. Ед. хр. 114. Л. 353.
    26. Там же. Л. 293.
    27. Там же. Ед. хр. 126. Л. 64-65.
    28. Книга Памяти. Блокада 1941-1944, Ленинград.
    [С. 87-93.]
    Л. Д. Бондарь
                                                        ФОНД Э.К. ПЕКАРСКОГО
                               В САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОМ ФИЛИАЛЕ АРХИВА РАН*
    [* Работа выполнена при поддержке Российского научного фонда, грант № 14-18-00010.]
    Документы, образовавшие фонд этнографа и языковеда, члена-корреспондента (1927 г.) и почетного члена (1931 г.) АН СССР Эдуарда Карловича Пекарского (1858-1934) в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН (СПФ АРАН), поступили в архив уже в 1934 г., и в 1938 г. была завершена научно-техническая обработка фонда. Изначально были сформированы три описи, однако в 1984 г. опись 3, включавшая материалы к Словарю якутского языка, была переработана сотрудником архива М. Ш. Файнштейном, поскольку в нее входили материалы, различные по своему содержанию, в том числе документы по деятельности Э. К. Пекарского, переписка, газетные вырезки об общественно-политических деятелях России и Западной Европы, материалы по истории и этнографии Якутии. В результате материал был разобран н систематизирован заново; ряд документов были перенесены в опись 1 и опись 2 (всего 21 дело). Еще одно поступление в фонд было в 2008 г. в виде переданных в архив Т. А. Щербаковой фотодокументов.
    В описи 1 «Рукописи трудов, материалы биографические, по деятельности, труды других лиц» представлен богатейший материал, освещающий различные аспекты деятельности Э. К. Пекарского и его научные интересы.
    Крупным и важным блоком документов являются материалы, отложившиеся в результате экспедиций, в которых принял участие Э. К. Пекарский. Более ранняя по времени - так называемая Сибиряковская экспедиция, связанная с деятельностью Сибирского отдела Русского географического общества (РГО). Во второй половине XIX в. РГО стало ведущим учреждением в изучении Сибири; основной формой его работы в Якутии была экспедиционная деятельность. В 1894-1896 гг. на средства потомственного купца, мецената И. М. Сибирякова (1860-1901) была организована крупнейшая экспедиция в Якутию XIX в., ставшая одной из первых попыток проведения так называемой стационарной экспедиции. Большая часть трудов участников экспедиции не была опубликована, однако я ходе именно этой экспедиции был собран материал для словаря якутского языка Э. К. Пекарского. Материалы этой экспедиции широко представлены в фонде Э. К. Пекарского. Это черновики и копии протоколов организационных заседаний (Д 56, 60), переписка с участниками экспедиции (в том числе письма этнографа-североведа В. И. Иохельсона (1855-1937), этнографа Д. А. Клеменца (1847-1914) и др.) (Д. 57) и участников экспедиции друг с другом (Д. 59, 61), отчеты участника экспедиции политического ссыльного В. Е. Гориновича (1858-1913) и якута Е. Д. Николаева за 1894 г. (Д. 58).
    Другая экспедиция в Якутию, в которой принял участие Э. К. Пекарский, состоялась в 1903 г. по инициативе якутского губернатора В. Н. Скрипицына, под руководством инженера В. Е. Попова. Целью ее были изыскательные работы на Нелькано-Аянском пути, и состояла она из политических ссыльных. В фонде Э. К. Пекарского сохранились его дневниковые записи из этой экспедиции (Д. 4; 63), а также написанная совместно с В. П. Цветковым статья «О жизни приаянских тунгусов» (Д. 7). Позднее этот материал был опубликован в виде написанных в соавторстве с В. П. Цветковым статей: «Очерки быта приаянских тунгусов» (Сб. Музея антропологии и этнографии. Т. 2. Ч. 1. Пг., 1913) и «Приаянские тунгусы» (Живая старина. 1911. Кн. 3-4). В год экспедиции - 1903 - был опубликован также «Отчет Э. К. Пекарского о поездке к приаянским тунгусам в качестве члена Нелькано-аянской экспедиции летом 1903 г.» (Казань, 1904).
    Соответственно, в фонде широко представлены и материалы экспедиций, представляющие собой этнографические и антропологические записи (5 тетрадей и один пакет общим объемом 497 л.) (Д. 64), этнографические записи о якутских родах (Д. 65. 279 л.). Широко представлен якутский фольклор: песни на якутском языке (Д. 66, 33 л.), сказки на якутском языке (Д. 67. 140 л.), загадки на якутском языке с русским переводом (Д. 72. 184 л.), шаманские заклинания (Д. 71), обычаи якутов (Д. 70, 71), прочие разного рода фольклорные тексты (Д. 122-124, 137). В фонде представлены также образцы якутского фольклора, собранные другими исследователями; в их числе С. В Ястремский (1857 - после 1934) - ссыльный революционер, обращенный на поселение в Якутии в 1886 г., сотрудничавший впоследствии с Академией наук по вопросам якутского фольклора.
    Лингвистические наработки Э. К. Пекарского представлены в различных формах. Отдельный вопрос - целая опись документов (оп. 3), касающаяся словаря якутского языка. которая была описана в начале обзора. В первой же описи хранятся дела содержащие разнообразные записи на якутском языке (Д. 73. 465 л.), копии с писем интеллигентных якутов (Д. 68. 24 л.). а также собранная Э. К. Пекарским частая переписка на якутском языке за 1893-1927 гг., в том числе письма к нему представителя таттинской интеллигенции И. Н. Оросина (1868-1927) (Д. 69. 516 л.). Среди наработок по лингвистическим вопросам следует отметить неоконченную работу Э. К. Пекарского, датированную 1932 г, посвященную терминологии родства у якутов и тунгусов (Д. 14, 59 л.), а также карандашные записи 1920 г., представляющие собой словарь тунгусских, самоедских и гольдских слов в переводе с русского языка (Д. 11, 65 л.).
    Жизнь якутского общества интересовала ученого с различных сторон и, соответственно, таким образом представлена в архивных документах. Помимо этнографических и лингвистических материалов, имеются заметки по истории Якутии (Д. 138), а также подборка документальных источников по вопросам истории и права у якутов: выписки из архивных документов (Д. 79, 58 л.), подлинные архивные документы, копии с них, приговоры родоначальников и депутатов, выписки из законов за 1814-1914 гг. (Д. 74, 52 л.); материалы первой всеобщей переписи населения на территории Якутии 1896 г. (Д. 75, 114 л.); копии документов за 1899 г. по вопросу о желательных изменениях в области якутского самоуправления (Д 76, 77 л.); инструкция 1902 г. о порядке уравнительного распределения земель в наслегах и письма лиц, принимавших участие в ее составлении (Д. 77, 57 л.), а также документ, озаглавленный как «Свод степных законов кочевых инородцев Восточной Сибири» (Д. 78, 30 л.).
    Отдельный интерес могут представлять имеющиеся в фонде рукописи статей Э. К. Пекарского, написанные на основе собранных материалов. Так, в фонде хранится первая этнографическая статья Э. К. Пекарского, написанная им в соавторстве с политссыльным Г. Ф. Осмоловским (1858-1917) «Якутский род до и после прихода русских» (опубл.: Пекарский Э. К., Осмоловский Г. Ф. Якутский род до и после прихода русских // Памятная книжка Якутской области на 1896 г. Вып. 1. Якутск, 1895. С. 26-27). Особый интерес представляет не столько сама статья, сколько материалы к ней и касающаяся ее переписка (Д. 2). Аналогичным образом, то есть вкупе с материалами к ней, представлена написанная в соавторстве с якутом Н. П. Поповым статья «Средняя якутская свадьба» (Д. 13) (опубл.: Пекарский Э. К.. Попов П. П. Средняя якутская свадьба / Восточные записки. Л., 1927. Т. 1. С. 201-222).
    Немалый блок документов составляют подборки материалов по якутской тематике, принадлежащих другим исследователям. Как различные разрозненные записи (Д. 118-121), так и статьи других лиц (Д. 20-55). Существенная доля приходится на статьи С. В. Ястремского (Д. 41-50).
    Помимо научной исследовательской работы, архивные документы отражают активную организационную и общественную деятельность Э. К. Пекарского. В фонде представлены материалы по деятельности Э. К. Пекарского в различных обществах: 1) в МАЭ Академии наук за 1913-1932 гг. (Д. 101. Л. 128); 2) в Русском географическом обществе (главным образом, в его Якутском и Восточносибирском отделах за 1897-1932 гг., посвященные вопросам издания словарей и организации этнографических экспедиций (Д. 89, 411 л.); 3) в Кассе взаимопомощи литераторов и ученых за 1890-1919 гг. (Д. 88, 148 л.); 4) в Обществе любителей естествознания и антропологии за 1906-1917 гг. (Д. 95, 30 л.); 5) в Обществе содействия учащимся сибирякам в Санкт-Петербурге, Обществе взаимопомощи сибиряков, Сибирском кружке, Сибирской парламентской группе, Союзе сибиряков-областников за 1911 г. (Д. 100, 22 л.); 6) в Императорском Вольном экономическом обществе за 1914-1915 гг. (Д 102, 36 л.); 7) в месткоме, профсоюзной организации научных работников - Секции научных работников (СНР) и Международной организации помощи борцам революции (МОПР) за 1917-1929 гг. (Д. 104,58 л.); в Обществе истории освободительного и революционного движения в России за 1920 г. (Д. 105, 16 л.); 9) в Обществе бывших политкаторжан и ссыльно-поселенцев за 1923-1933 гг. (Д. 107, 307 л); 10) в Комиссии по изучению Якутской АССР (КЯР) АН СССР за 1924-1931 гг., в том числе переписка по Якутской экспедиции и о получении архива участника Сибиряковской экспедиции, российско-польского этнографа Н. А. Виташевского (1857-1911) (Д. 108, 291 л.); 11) а Научно-исследовательском институте сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока ЛГУ (ИЛЯЗВ) за 1927-1929 гг. (Д. 109, 42 л.); 12) в Комитете нового якутского алфавита за 1928-1930 гг. (Д. 110, 49 л.); 13) в Якутской секции академического Совета по изучению производительных сил (СОПС) (Д. 135). Перечисленные материалы не только являются доказательством активной научной и общественной жизни Э. К. Пекарского, не только содержат указания на участие Э. К. Пекарского в работе этих обществ, но и являются определенным архивом, поскольку включают в себя, среди прочего, уставные документы, протоколы, отчеты, газетные вырезки, переписку и т.д.
    Информация о круге организаций, с которыми была связана деятельность Э. К. Пекарского, расширяется за счет таких документов, как приглашения на заседания и сессии Академии наук за 1912-1933 гг. (Д. 145, 108 л.); на заседания в Пушкинском доме за 1924-1933 гг. (Д. 146, 39 л.); на заседания различных русских и польских литературных и исторических обществ за 1909-1929 гг. (Д 144, 14 л.), в также приглашение и программа Второго Украинского востоковедческого съезда в Харькове 1-5 ноября 1929 г. (Д 147).
    Важной составляющей фонда является подборка документов самого разнообразного характера (уставы, отчеты, списки членов, повестки, газетные вырезки) по истории различных обществ, а именно: Якутского сельскохозяйственного общества за 1899-1912 гг. (Д. 90, 45 л.); Родительского союза средней шкалы за 1905-1906 гг. (Д 93); общества «Помощь» за 1905-1906 гг. (Д. 94): Общества изучения Сибири и улучшения ее быта за 1908-1913 гг. (Д 97, 59 л.); Литературного общества за 1909-1911 гг. (Д 98, 57 л.); Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым (Литературный фонд) за 1909-1912 гг. (Д 99, 251 л.).
    Материалы фонда раскрывают также интерес Э. К. Пекарского к политической ситуации в России. Так, выделено несколько дел, содержащих подборки газетных вырезок по вопросам революционной ситуации в России и общественно-политических событиях 1910-1916 гг. (Д 154, 24 л.); политического положения России в 1917 г. (Д 156, 9 л.); политического положения в Советской республике в период Гражданской войны и первых лет восстановления хозяйства за 1918-1922 гг., в том числе на белорусском языке (Д 157, 26 л); деятельности Академии наук за 1911-1920 гг. (Д 155, 8 л.).
    Деятельную натуру Э. К. Пекарского отражает официальная переписка ученого: с научными и административными учреждениями в России и за границей по научным вопросам (1901-1930 гг.; Д 91, 103 л.); с редакциями и издательствами (1902-1932 гг.; Д 92, 115 л.); с представительством ЯАССР (1922-1932 гг.; Д 106,43 л.); с Якутской городской публичной библиотекой и Якутской городской национальной библиотекой (1916-1932 гг.; Д. 103, 48 л.); с Игидейской наслежной школой, носившей имя Э. К. Пекарского (1929-1932 гг.; Д 111, 122 л.). В фонде хранится также переписка по вопросу организации издания сибирского органа печати в Санкт-Петербурге, сброшюрованная в отдельное дело, с подписями-автографами членов Третьей Думы (1908 г.; Д. 96, 84 л.).
    Большой блок материалов освещает биографию ученого; многие документы носят автобиографический характер. В фонде содержится переписка частного характера, а также внушительный объем записей дневникового и мемуарного характера: 1) неоконченные воспоминания о революционной деятельности 1922 г. (Д. 12, 81 л.); 2) «От Якутска до Аяна и обратно» - записи, сделанные, очевидно, во время Нелькано-Аянской экспедиции (Д. 4, 312 л.); 3) дневниковые записи за 1921 и 1924-1934 гг. (Д. 117, 14 л.; 126, 68 л.); 4) записные книжки Э. К. Пекарского за 1931-1934 гг. (Д. 132, 343 л.); 5) воспоминания Э. К. Пекарского о жизни в якутской ссылке с 1881 г. (Д. 127, 36 л.); 6) документ, озаглавленный Э. К. Пекарским «Дело обо мне» (Д. 128, 48 л.); 7) статья, написанная после 1918 г., «Среди якутов» (Д 16, 81 л.; опубл.: Пекарский Э. К., Попов Н. П. Среди якутов: случайные заметки // Очерки по изучению Якутского края. Вып. 2. Иркутск, 1928. С. 23-53). Кроме того, сохранились небольшие (17 л.) воспоминания о Э. К. Пекарском, подписанные Ф. Абрамовым (Д. 18).
    Опись 2 «Переписка» включает письма к Э. К. Пекарскому от широкого круга адресантов. Коме того, в фондах других ученых имеются письма Э. К. Пекарского к ним. Таким образом, в СПФ АРАН хранится полная (или почти полная) двусторонняя переписка Э. К. Пекарского со следующими лицами: академиком А. А. Шахматовым за 1913-1918 гг., академиком-востоковедом В. В. Бартольдом за 1907-1929 гг. (в фонде В. В. Бартольда хранится также его отзыв о трудах Э. К. Пекарского); филологом-тюркологом, членом-корреспондентом АН СССР А. К. Боровковым о переиздании якутского словаря Э. К. Пекарского; иранистом, академиком К. Г. Залеманом за 1905-1916 гг.; тюркологом, членом-корреспондентом АН СССР С. Е. Маловым, работавшим в 1920-е - 1930-е гг. над словарем Э. К. Пекарского; востоковедом, академиком С. Ф. Ольденбургом за 1910-1925 гг. (в фонде С. Ф. Ольденбурга хранятся также рукописи трудов Э. К. Пекарского); этнографом Э. А. Вольтером за 1912-1918 гг.; лингвистом и фольклористом В. М. Ионовым (переписка 1911-1925 гг. из Якутска в Киева, бывшим ближайшим помощником Э. К. Пекарского в составлении словаря (в фонде В. М. Ионова хранятся записки Э. К. Пекарского В. М. Ионову (?). в также отрывок из прошения Э. К. Пекарского министру юстиции (?) «о восстановлении в прежних правах происхождения»); этнографом и языковедом Л. Я. Штернбергом за 1904-1917 гг.; географом и филологом А. А. Достоевским за 1912-1914 гг.
    Следует указать имена других корреспондентов Э. К. Пекарского, с которыми ученый был тесно связан в своей научной деятельности. В фонде Э. К. Пекарского хранятся, среди прочих, письма к нему С. В. Ястремского за 1892-1933 гг. (64 л.); Н.А. Виташевского за 1893-1904 гг. из Якутска и Одессы (30 л.), за 1906-1907 гг. из «Крестов» и Женевы (144 л.), за 1908-1911 гг. из Женевы и Одессы (67 л.), за 1912-1918 гг. из Ленинграда (80 л.); А. А. Виташевской за 1906-1920 гг. из Куоккалы и Москвы; североведа В. Г. Богораз-Тана за 1899-1927 гг. (13 л.); академика В. М. Истрина за 1924-1925 гг. (4 л.); академика В. В. Радлова за 1903-1905 гг. (7 л.); письма из тюрьмы и ссылки Измайловой, М. Вегнер, А Серебренникова (1880 г., 196 л.).
    Отдельное место занимают письма родственников ученого: супруги Елены Андреевны Пекарской из Иматры и Мереколя за 1908-1931 гг. (148 л.); матери - Терессы Пекарской, сестры и брата (330 л.).
    Таков принципиальный, хотя и не исчерпывающий обзор фонда, объем документов которого может дать возможность для составления научной биографии Э. К. Пекарского, а также осветить вопросы частной жизни и политических убеждений ученого.
    [С. 93-97.]
    Л. Г. Лельчук
                                    ЯКУТСКИЕ КОЛЛЕКЦИИ Э. К. ПЕКАРСКОГО
                                   В РОССИЙСКОМ ЭТНОГРАФИЧЕСКОМ МУЗЕЕ
    В январе 1902 года в составе Русского музея императора Александра III после долгих дискуссий был сформирован новый отдел - этнографический. Вопрос о создании в Санкт-Петербурге музея, основной задачей которого было бы изучение народов России, стоял на протяжении всей второй половины XIX века. В организации и становлении его, а также в комплектовании и изучении народных традиций, быта и культуры более 150 народов стояли известные русские учёные: историки, археологи, лингвисты, филологи, этнографы и другие специалисты. Учёные добивались, чтобы пост заведующего новым отделом занял человек, обладающий этнографическими знаниями, опытом музейной работы. Этим человеком стал Дмитрий Александрович Клеменц блестящий ученый, этнограф-тюрколог, археолог и музеевед. Он долгое время работал в Сибири, Минусинском крае, был политическим ссыльным. Д. А. Клеменц многое сделал для этнографического отдела, его вклад в создание будущего этнографического музея также неоценим.
    В 1934 году отдел был преобразован в самостоятельный исследовательский центр и стал называться Государственным музеем этнографии, а в 1948 году ему были переданы коллекции Московского музея народов СССР. После этого он получил название - Музей этнографии народов СССР. В 1991 году музей, в соответствии с Указом Президента Российской Федерации, получил статус особо ценного объекта национального достояния России и стал называться Российским этнографическим музеем.
    В настоящее время музей является самым крупным ведущим научно-исследовательским и культурным центром России. Сегодня коллекционное собрание музея насчитывает более полумиллиона вещественных памятников конца XIX-XX вв., многие из которых уникальны. Коллекции музея широко известны за пределами России. Выставки, подготовленные сотрудниками музея, экспонировались с большим успехом во многих странах мира: в странах Европы, в ряде стран Америки, Китае, Индии, Японии и др. В 1977 году выставка отдела Сибири «Радуга на снегу» экспонировалась в Польской Народной Республике: в Варшаве и Кракове. На выставке, через предметы быта и культуры, очень ярко и красочно было представлено декоративно-прикладное искусство народов Сибири и Дальнего Востока.
    Одним из важных аспектов работы этнографического отдела Русского музея было комплектование фондов. Д. А. Клеменц разработал «Программу для собирания этнографических предметов». В первую очередь эта программа начала осуществляться в регионах Сибири. Учитывая отдаленность и труднодоступность этого региона, Д. А. Клеменц решил обратиться к местным жителям: администрации, интеллигенции, старым друзьям по политической ссылке. В архиве РЭМ имеются документы переписки Д. А. Клеменца с советником Областного статистического управления Якутской области Андреем Иннокентьевичем Поповым. В одном из писем он пишет: «Для комплектования нового музея я думаю опереться на местные силы. Это свяжет нас непрерывным взаимным интересом» (Архив РЭМ, ф. 1, оп. 2, д. 462, с. 8-10). Далее он обращается к своим друзьям и товарищам, надеясь на их понимание. Через А. И. Попова он пишет к Э. К. Пекарскому и В. М. Ионову политическим ссыльным-народовольцам, которые отбывали ссылку в Батурусском и Мегинском улусах Якутской области: «...Я пишу об этом всюду, но, правда сказать, не на всех так надеюсь, как на Якутск» (Архив РЭМ, ф. 1, оп. 2, д. 462, с. 262). Эта надежда оправдала себя. В течение 1902-1911 гг. фонды этнографического отдела пополнялись постоянно. Сборы проходили по определенному плану, разработанному Д. А. Клеменцом, Э. К. Пекарским и А. И. Поповым. Темы были распределены следующим образом: по материальной культуре сборы осуществлялись А. И. Поповым, по духовной - Э. К. Пекарским.
    Однако в процессе работы, как сообщает А. И. Попов, ему пришлось собирать экспонаты по всем темам. Возможно, из-за большой занятости в связи с работой над «Словарем» Э. К. Пекарский не смог уделить должного внимания сбору экспонатов. Кроме того, собирать материалы по духовной культуре сложнее и требует большего времени. В этот период в фонды Русского музея поступило 13 коллекций, в которых насчитывается около 800 номеров и 1000 предметов. Эти коллекции являются ценнейшим фундаментом всего собрания РЭМ по этнографии якутского народа конца XIX-XX веков. Сбор этого материала проходил в центральных улусах Якутского округа, расположенных по среднему течению реки Лены, где имеются огромные луговые территории (аласы) и большое количество озер, что способствовало образованию чисто скотоводческого, а в прошлом коневодческого типа хозяйства, уникального для Севера. К таким улусам относятся Батурусский, Западно-Кангаласский, Восточно-Кангаласский, Намский и Вилюйский. Только две коллекции были собраны в Верхоянском округе, Жиганском улусе, где основным занятием народа было оленеводство.
    Э. К. Пекарский отбывал ссылку в Батурусском улусе в эти же годы, поэтому с уверенностью можно сказать, что он принимал участие в сборе коллекции для музея, независимо от тематического распределения. Известно, что по возвращении в Санкт-Петербург он временно работал в этнографическом отделе, где занимался научной регистрацией всех собранных коллекций по якутам в 1904-1905 годах.
    Сегодня мы с благодарностью вспоминаем Э. К. Пекарского, который оставил нам очень полные, точные, тщательно описанные коллекции. Каждый предмет в них имеет точное время и место бытования, местную терминологию и имя владельца. Все это свидетельствует о глубоком знании материала, эрудиции, целеустремленности, организованности Э. К. Пекарского. Эти качества учёного отмечали известные деятели науки того времени, работавшие с ним, такие как академик В. В. Радлов, Д. А. Клеменц, М. Азадовский.
    Коллекции, поступившие в музей лично от Э. К. Пекарского, по количеству невелики (всего 55 номеров и 158 предметов), но по ценности многие предметы являются редкими и уникальными.
    Об этом свидетельствует коллекция № 645 (семь номеров, семь предметов), которая состоит из предметов, входивших в состав приданого невесты. Коллекция была приобретена у известного в то время зажиточного якута 1-го Игидейского наслега Батурусского улуса Нила Григорьевича Оросина. В музей она поступила в 1903 году. В состав приданого невесты обязательно входило верховое седло «арчик» (645-1). Остов седла изготовляли из берёзового дерева. Особенностью женского верхового седла была высокая, четырехугольная передняя лука, задняя делалась чуть ниже. Обе луки обиты тонким листом серебра и украшены гравированным орнаментом растительного характера. На передней луке выгравированы инициалы владельца: «НГ 1867 АМП». К передней луке приделан толстый медный крюк, также обтянутый серебряным листом. На нем выгравирован вензель «ЕМ». Седло покрывалось большой мягкой подушкой, набитой оленьей шерстью. На подушку клался коврик из белой конской и черной коровьей шкуры. Такой формы седла не встречаются ни у одного народа. Конь для свадебной поездки покрывался суконным чепраком (645-2) и двумя «кычимами-тебенками» (645-3), сшитыми из цветного сукна и украшенными вышивкой бисером и серебряными бляшками. Чепрак трапециевидной формы, нижняя сторона которого имеет три выступа. Чепрак покрывал круп лошади сзади седла и привязывался к нему. «Кычим-тсбеньки» прикреплялись к седлу по бокам лошади под стременами. Тебеньки сшиты из двух трапециевидной формы лопастей из кожи, соединенных между собой ровдужными ремешками. На кожу нашито красное сукно, окаймленное синим сукном. Чепрак и тебеньки украшены вышивкой серебряными бляшками в виде мелких пуговиц и бисером белого, желтого, зеленого и синего цвета. В узоре вышивки - сердцевидная фигура с растительным и цветочным орнаментом внутри. Такой узор на женских свадебных предметах по якутской мифологии связан с богиней плодородия и деторождения Айысыт.
    Праздничная сбруя коня состояла из кожаной узды, недоузка и повода (645-5,6), которые украшались серебряными пластинами с гравированным орнаментом растительного характера. Обязательной принадлежностью сбруи лошади для невесты был «науз-подбородник». Он привязывался к недоузку под шеей лошади. «Науз» имеет кисть из медвежьей шерсти, которая покрывалась снаружи суконным колпачком красного цвета, украшенным вышивкой цветным бисером и серебряными бляшками. Повод плели из белого и черного гривного волоса. Один конец его имеет петлю, другой - расходится на несколько шнурков, которые на конце украшены ровдужными кистями, окрашенными в оранжевый цвет отваром ольхи и отделанными на концах цветным сукном и бобровым мехом. В прошлом вся эта конская сбруя передавалась по наследству и служила показателем достатка семьи.
    К свадебным предметам в этой коллекции относится женская переметная сума, состоящая из двух мешков из лосиной кожи, соединенных между собой кожаной перемычкой. Во время поездки невесты в дом жениха переметную сумку перекидывали через седло, в ней невеста везет подарки родителям и родственникам жениха, которые состояли из предметов одежды и ценных мехов: лисы, горностая, росомахи.
    Необходимой принадлежностью наездника является плеть. В свадебном комплекте, приобретенном Э. К. Пекарским, плеть совмещена со скребницей (645-7). В рукоять плети вставлена металлическая пластина с зазубринами. Она служит для снятия с лошади оледенений и сосулек, которые образуются от пота во время быстрой езды. Плеть - двухвостая, сплетена из кожаных ремешков и украшена шестью кистями из лосиной кожи.
    Не менее ценными являются предметы из коллекции, поступившей в музей в 1903 году, собранные в Мегинском улусе. В ней 23 номера и 25 предметов. В составе коллекции деревянная и берестяная утварь: детские чашки, кумысные кубки, комаромахалки, предметы скотоводства и пр. Уникальными в этой коллекции являются деревянные календари для времяисчисления. У народов Сибири были календари, сделанные из разных материалов: дерева, кости, металла, и разнообразные по форме. Календари рассчитаны на год, месяц, неделю. Были и комбинированные: годично-недельные, месячно-недельные. Обращались с календарем очень бережно, так как изготовление его требовало определенных знаний. Пользоваться календарем могли наиболее развитые люди, поэтому к ним относились с большим уважением. В собрании по якутам числится самая большая коллекция календарей - 14 номеров.
    Календарь, который поступил от Э. К. Пекарского (825-1, фото 1), был приобретен в 1903 году у крестьянина Назара Алексеева из Амгинского улуса, которому этот календарь подарил священник, возивший его в перемётной суме. Это «вечный» (годовой) складной календарь, состоящий из двух хорошо обтесанных березовых дощечек размером 24,5x16,8 см, связанных в двух местах сухожильными нитками. Поперек дощечек, но числу месяцев в году, просверлено 12 рядов, в каждом из которых проделаны небольшие круглые отверстия по числу дней в месяце. Над каждым рядом, сверху, слева вырезаны названия месяцев: генварь (31), февраль (29) с расчетом на високосный год и т.д. Э. К. Пекарский в описании календаря сообщает, что такие календари были в большом распространении у якутов. На них всегда крестами были обозначены праздничные дни. На данном календаре кресты вырезаны только над 5 и 9 февраля. На обратной стороне к суконным ниткам привязана завязка из ткани, которая является ручкой. При переездах календарь складывался. На других календарях отмечали семейные праздники и начало хозяйственных работ различными значками.
    Второй календарь из собрания Э. К. Пекарского - «недельный» (825-2, фото 2), в виде деревянного круга с выступом на верхнем ребре и семью сквозными отверстиями по числу дней в неделе. Воскресный день отмечается сверху календаря крестиком. В середине сделана вырезка в виде креста. Дни недели отмечаются перестановкой деревянного штырька. Календарь был куплен Пекарским в Мегинском улусе у якута Иннокентия Шестакова.
    Большой интерес вызывают очень редкие предметы, которые использовались для предохранения тела и лица в сильные морозы от обморожения. Они были сшиты специально для Э. К. Пекарского якуткой Батурусского улуса в 1903 году. Это следующие предметы:
    1. «Наручники» (437-1) - выкроены по форме руки, имеют полукруглую форму с выступом на запястье, завязываются ровдужными ремешками. Сшиты из хлопчатобумажной ткани, низ изготовлен из лисьих брюшков и беличьих лапок. По краю пришиты петли из ровдужных ремешков, в которые просовываются пальцы. Наручники закрывают тыльную сторону руки и надевают под рукавицы. Такие наручники носили все.
    2. «Нагрудник» (437-2, фото 3) - изделие трапециевидной формы, изготовленное из хлопчатобумажной ткани. Низ подбит мехом с заячьих лапок. Завязывается вокруг шеи и туловища. Данное изделие носили мужчины.
    3. Особый интерес вызывает «налобник» (437-3). Его верх сшит из хлопчатобумажной ткани и имеет продолговатую форму. Низ подбит мехом, снятым с беличьих лапок. Вдоль нижнего края нашита бахрома из ворсинок, взятых из ушей белки. Налобник имеет двойное назначение: предохранение лица от холода и защита глаз от ветра и яркого сверкающего на солнце снега. Завязывается ровдужными ремешками вокруг головы и на шее.
    4. Приспособление для носа (437-4) в виде кусочка из беличьего меха овальной формы. Верх покрыт хлопчатобумажной тканью и стянут швом, чтобы придать изделию вогнутую форму. Завязывается на затылке, поверх ушей.
    5. Для защиты от холода щек и подбородка имеется повязка (437-5, фото 4) из хлопчатобумажной ткани и меха зайца. Это приспособление носили старики и дети. «Над молодыми смеялись», - сообщает Э. К. Пекарский.
    Последняя коллекция поступила от Э.К. Пекарского и была зарегистрирована в 1907 году. Она была получена в дар от дочери якутского чиновника Пекарской Е. А. (женой) в Якутске. Коллекция (1333) состоит из карточных пластин в количестве 19 номеров и 151 предмета. Это игральные карты, вырезанные из бивня мамонта в виде пластинок овальной и квадратной формы, на которых изображены различные масти игральных карт буби, червы, крести и пики. Например (фото 5), 1333-1/17 - фишка из мамонтовой кости с прорезью в центре, изображающая бубнового туза. 1333-2/10 - фишка, изображающая червонного туза. 1333-3/4 - фишка с прорезью в центре, изображающая крестовую масть.
    Планомерное и систематическое пополнение фонда но якутам было приостановлено с уходом Д. А. Клеменца в 1909 году. Однако поступление в фонды продолжалось за счет приобретений от частных лиц, передачи с Дворцового фонда и передачи коллекции из Московского музея пародов СССР. Только в 1959 году снова начались экспедиции научных сотрудников отдела Сибири и Дальнего Востока в Якутскую АССР, которые осуществляли Каплан М. А., Лельчук Л. Г., Сем Т. Ю.
    Сегодня собрание музея по материальной и духовной культуре народа саха насчитывает около 3500 единиц хранения. Это одно из самых крупных собраний в стране, являющееся ценным источником для изучения этнической истории, быта и культуры якутов.
                                                                       Литература
    1. Азадовский, М. К. Некролог Э. К. Пекарского (1858-1934) / М. К. Азадовский // Советская этнография. - 1934. - № 5.
    2. Гаврильева, Р. С. Одежда народа саха конец XVII - середина XVIII века. Новосибирск : Наука, 1998.
    3. Зыков, Ф. М. Ювелирные изделия якутов / Ф. М. Зыков. - Якутск, 1976.
    4. Константинов, И. В. Материальная культура якутов XVIII века / И. В. Константинов. - Якутск, 1971.
    5. Малькова, А. Василий Никифоров. События, судьбы, воспоминания / А. Малькова. - Якутск, 1994.
    6. Орлова, Е. П. Календари народов Севера Сибири и Дальнего Востока / Е. П. Орлова // Сибирский археологический сборник. - Москва : Наука, 1966.
    7. Пекарский, Э. К., Попов, Н. П. Средняя якутская свадьба / Э. К. Пекарский, Н. П. Попов. - Ленинград, 1925.
    [С. 98-103.]
    Т. Ю. Сем
                                              КОЛЛЕКЦИИ Э. К. ПЕКАРСКОГО
                ПО ТУНГУСАМ ОХОТСКОГО ПОБЕРЕЖЬЯ И ПРИАЯНЬЯ ЯКУТИИ
                                   В РОССИЙСКОМ ЭТНОГРАФИЧЕСКОМ МУЗЕЕ
    С 1903 по 1906 г. Э. К. Пекарский участвовал в Нелькано-Аянской экспедиции, организованной Якутским областным статистическим комитетом под начальством гражданского инженера В. Е. Попова. Целью экспедиции было изыскание пути между Нельканом на р. Мае Якутской области и портом Аян Охотского побережья. Э. К. Пекарский писал: «На мою долю выпало исследование, по заранее составленной программе, экономического положения тунгусов, бродячих между Нельканом и Аяном».
    В своей работе «Очерки быта приаянских тунгусов», изданной в сборнике МАЭ в Санкт-Петербурге в 1913 г. совместно с В. П. Цветковым, Пекарский определенное внимание уделяет истории Приаянского края. Он отмечает деятельность российско-американской компании в сер. XIX в (с 1844 по 1867 г.). В порту Аян была создана фактория, куда стекались бродячие тунгусы. «Район от Аяна до Нелькана, - пишет он, была заселена крестьянами переселенцами из Забайкалья. Тунгусы участвовали, наряду с якутами, в почтовой гоньбе. Зимой они использовали 20 оленей на 10 нартах. Наряду с этим они перевозили пушнину российско-американской компании. Почта и перевозка пушнины давала работу около 40 тунгусским семьям. В 80-х гг. в Приаянском крае действовала торговая фирма Хольм, Вольт и К° Филиппиуса. Пекарский отмечает, после прекращения деятельности российско-американской компании и торговой компании часть тунгусов опять разбрелась и принялась за старинные промыслы. Однако с 1880 г. в крае началась перевозка кирпичного чая, в которой в 1900 г. участвовало 27-30 тунгусов. Им платили не деньгами, а товарами, которые зачастую отпускали в долг [4. С. 3-6].
    Судя по карте, приведенной в работе Э. К. Пекарского и В. П. Цветкова «Приаянские тунгусы», изданной в журнале «Живая старина» в 1911 г., маршрут экспедиции проходил от г. Якутска через Нелькан на р. Мае, бассейн р. Алдома и Аян на Охотском побережье [3. С. 353]. Более точный маршрут описывается в раннем отчете Пекарского о поездке к приаянским тунгусам в качестве члена Нелькано-Аянской экспедиции летом 1903 г.: 10-16 июля - р. Олгомдо, 20 июля Танчинская дорога по р. Танчы, 1-14 августа р. Нантар, 19-21 августа - р. Уй, п. Аян, далее - р. Алдома через Нячинский хребет, 24-29 августа - р. Джагда, 30 августа р. Бонсякчан, приток р. Танчы, 2 сентября - р. Олгомдо, 8 сентября - Нелькан, 13-18 сентября - р. Усть-Мая, 21-27 сентября отбыл и прибыл в г. Якутск [2. С. 2-16]. Всего на этой территории было обследовано 66 семей тунгусов (эвенков), составляющих 245 человек. Из них 119 Макагырского кочевого рода, 80 - 1-го Эжанского бродячего, 23 2-го Эжан-Эжигенского, 3 - Киле, 2 - Бытагайского и 5 якутов, по образу жизни слившихся с тунгусами [3. С. 219].
    Пекарский все это время сотрудничал с ЭО РМ и ИРГО и собрал обширные коллекции по этнографии тунгусов (эвенков) Охотского побережья Приморской области Гижигинского и Охотского округа и Приаянского округа Майского ведомства Якутской области. Всего было приобретено вещей в количестве 441 номер на сумму 500 рублей. В 1903 г. Пекарский был взят в штат ЭО РМ на временную работу в качестве регистратора коллекций. В отношении сбора научных сведений и коллекций он писал в своем отчете 1903 г.: «Отношения с тунгусами у меня сразу установились очень простые, и каждый из них с большой охотой, предупредительно и с терпением давал мне ответы на все вопросы даже щекотливого свойства» [2. С. 5]. Он отмечал: «В промежутке между опросами я наблюдал способы лова рыбы сетями и особым крюком, описывал жилища и приобрел встречавшиеся мне предметы тунгусского обихода для РМ. Путем опроса отдельных лиц мне удалось собрать предварительные сведения о рыболовстве и звероловном промыслах, об оленеводстве, охоте на морских животных, занятиях и ремеслах тунгусов и о материальной стороне их жизни [2. С. 6]. Во время одного из прібываний 16 августа в с. Нантар Пекарский посетил каждую из 11 жилищ 25 тунгусских семейств. Вечером в честь гостя тунгусы устроили круговую пляску [2. С. 9]. Во время посещения Морской на Нантаре «мне, - пишет Пекарский, - удалось приобрести наибольшее количество разных предметов для этнографической коллекции РМ» [2. С. 12]. «В Джагде я опросил всех местных и приезжих тунгусов и дополнил этнографические коллекции новыми предметами». На Олгомдс на зимнем стойбище старосты В. Карамзина он приобрел довольно много тунгусских вещей, в том числе и кузнечные инструменты [2. С. 14].
    В результате сборов в Приаянском крае и Охотском побережье было собрано 19 коллекций.
    Коллекция № 787 была собрана в Приморской области Охотского округа в 1905 г. (31 №, 52 предмета, совместно с Поповым). Она включала одежду, обувь, покрышки урасы, седло, берестяной сосуд, ложку из рога. Коллекция № 826 была приобретена в 1904 г. Пекарским в Якутской области, Приаянском крае Майского ведомства у тунгусов (25 №, 38 пр.). Она включала детские игрушки. Коллекция № 835 1905 г. сбора приобретена там же у приаянских тунгусов, включала 47 №, 63 предмета одежды. Коллекция № 843 была приобретена у приаянских тунгусов в 1904 г. и включала 23 №, 42 предмета обуви и постели. Коллекция № 853 той же группы приаянских тунгусов включала 10 №, 18 предметов украшения. Коллекция № 857 приаянских тунгусов 1904 г. сбора включала 19 №, 24 предметов жилища, мебели, домашней утвари. Коллекция № 868 была собрана в 1904 г. у тунгусов Приморской области Гижигинского округа и включала 11 №, 18 предметов одежды, обуви, украшений. Коллекция № 873 тех же групп гижигинских тунгусов 1905 г. сбора включала 5 №, 9 предметов календарей и предметов быта (сумки, катушки, коврики, посоха). Коллекция № 899 была собрана в 1904 г. у тунгусов Якутской области Майского ведомства и включала 13 №, 15 пр. принадлежностей шитья (игольников, наперстков, дощечки и женских сумок). Коллекция № 909 была собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 21 №, 27 пр. принадлежностей курения (кисеты, курительные трубки). Коллекция № 911 собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов, включала 37 №, 48 пр. посуды (берестяной, деревянной и роговой). Коллекция № 915 была собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 48 №, 73 пр. принадлежностей быта (огниво, сумочка, доска, крюк очажный, бумажница, серница, оленья пила, олений ножичек, бирка для долга). Коллекция № 940 собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 14 № охотничьего снаряжения (рогатину, копье, винтовку, чехол, сошки, охотничью сумку, перевязь, лук-самострел, стрелы, гарпун). Коллекция № 947 собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 9 №, 9 пр. рыболовного снаряжения. Коллекция № 950 была собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 29 №, 39 пр. ремесленных предметов, связанных с кузнечеством, обработкой дерева и кожи, изготовлением сетей. Коллекция № 971 была собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов и включала 60 №, 78 пр. средств передвижения на оленях, собаках и пешком. Коллекция № 974 была собрана в 1906 г. в Приморской области Гижигинского и Охотского округа у тунгусов и включала 16 №, 25 пр. орудий охоты и рыбной ловли. Коллекция № 1048 была собрана в 1904 г. в Якутской области у приаянских тунгусов и включала 10 № и 10 предметов выделки шкурок животных. Коллекция № 1049 была собрана в 1904 г. у приаянских тунгусов Якутской области и включала 9 №, 18 пр. животных амулетов для удачной охоты.
    В составе коллекций Пекарского отражены следующие темы: предметы охоты, рыболовства, морского зверобойного промысла, принадлежности кузнечного промысла, обработки дерева и кожи, шитье, средства передвижения, одежда и обувь, украшения, жилище и мебель, предметы быта, детские игрушки, календари, охотничьи амулеты. Ценность коллекций Пекарского увеличивается в результате довольно полного описания вещей, наличия местных названий. Отметим, что во время экспедиции Пекарский общался с местными тунгусами на якутском языке. Регистрировал эти коллекции сам Э. К. Пекарский. По результатам экспедиции вышли 2 научные статьи [2; 3] и книга в соавторстве с В. П. Цветковым [4].
    Коллекции Пекарского по охотским и приаянским тунгусам свидетельствуют о том, что основным традиционным промыслом их была сухопутная таежная охота, речное рыболовство, морской звероловный промысел и транспортное малотабунное оленеводство. «Кочевки тунгусов находятся в зависимости от промыслов», - сообщает Пекарский. Традиционные промыслы заставляют тунгусов разбредаться в разные стороны в поисках пищи и оленей. Поэтому местом жительства приаянских тунгусов является не определенный пункт, а целый район, имеющий в центре Нелькано-Аянский путь [3. С. 323].
    По сухопутной таежной охоте тунгусов Приаянья Пекарский приобрел 41 вещь. Среди орудий охоты выделяется короткое охотничье копье пальма уткан на медведя, особое внимание заслуживает боевой сложносоставный ручной лук понга, который использовался и на охоте, наборы стрел с различными наконечниками, лук-самострел для охоты на медведя, дикого оленя, лису, зайца, черкан на горностая, охотничья кремневая винтовка, чехол из камуса для нее, ружейные сошки, инструменты для чистки ружья (железная отвертка, забойник, деревяшка для чистки от ржавчины). Имелись и предметы, связанные с винтовкой - пулелейка, пистонница из коровьего рога, двойная мерка для пороха из рога дикого оленя. Среди других охотничьих принадлежностей: нож и утварь - охотничьи сумки из шкуры оленя для хранения убитых белок, а также охотничья сумка из моржевой шкуры для хранения дроби, сумка для пуль, маленькая карманная сумочка из тюленьей шкурки для хранения всякой мелочи, мешочек для хранения винтовочного кремния.
    Тема рыболовства включает 22 №, она отражает основные способы ловли рыбы зимой и летом у приаянских тунгусов. Это сети адыл для ловли тайменя, горбуши и разнообразная крючковая снасть. Удочка для ловли тайменя, крюк элгу для промысла кеты и ловли тайменя. Наряду с этим был приобретен уривун - железный крюк на деревянной рукояти для поддержания рыбы, ускользающей из сети. Особое место в коллекции отводится предметам рыболовства, связанным с изготовлением сетей, деревянное веретено поривун для ссучивания вдвое ниток при вязании сети, иглы для плетения сети на горбушу, дощечки для измерения ячеи сети во время ее вязания на кету и горбушу. В числе предметов по рыболовству - сумка из оленьих камусов для хранения удочек.
    У эвенков оленеводство было малотабунным, транспортного таежного типа. Тема оленеводства в коллекциях характеризуется 9 предметами по уходу за скотом, а также предметами выочно-верхового и санного оленеводства, последние будут рассмотрены в теме средств передвижения. Предметы ухода за оленями характеризуют особенности оленеводства тунгусов, они включают длинный узкий аркан маут из нерпичьей кожи, поперечную пилочку увун для подпиливания рогов оленей, кривой ножичек для кастрации оленей, берестяную парную корзинку для доения оленухи. Среди орудий выпаса олений ременной ошейник с медным колокольцем и ботало на шею оленя.
    Несмотря на то, что у охотских тунгусов морской зверобойный промысел считался основным занятием, дающим пропитание, в коллекции имеется единственный предмет - гарпун.
    Важное место в хозяйстве охотских и приаянских тунгусов в начале XX в. занимали различные домашние занятия - обработка дерева, кузнечество, обработка шкур и шитье. К мужским занятиям относились обработка дерева и кузнечество. По теме обработки дерева Пекарским был привезен разнообразный инструментарий железное тесло для выдалбливания лодок типа топора, скобель, употребляющийся при изготовлении досок для лыж, досок для сушки порсы, клинообразное шило для просверливания дыр в колыбели и собачьих алыках. Из принадлежностей кузнечества Пекарский привез кузнечные меха, тески, молоток, принадлежавшие единственному кузнецу на р. Алдома среди тунгусов Приаянья - старосте Василию Карамзину, помогавшему Пекарскому в сборе вещевой коллекции по этнографии для РМ.
    К женским занятиям относились обработка шкур и шитье. Среди предметов по обработке шкур, заготовке сырья - шкурка олененка, белки, чучело утки нырка и выделанная шкурка горностая, а также инструменты, главным образом скребки кэдэра для очищения шерсти с выделанной оленьей шкуры, скребки у для соскабливания с жесткой кожи мездры, скобель нюливун для обработки кожи, чучун - инструмент для мягчения кожи. К женским принадлежностям шитья из коллекции Пекарского по тунгусам относятся игольники из гусиных перьев, ровдужный наперсток, дощечка для кройки, утварь для хранения предметов рукоделия, в виде сумочек и папок, женская сумочка для предметов рукоделия, огнива и спичек, резной деревянный ящичек для хранения иголок.
    В коллекциях Пекарского по тунгусам Приаянья много вещей, характеризующих различные средства передвижения (58 №) - упряжное грузовое и ездовое оленеводство, собачья упряжь, вьючно-верховое оленеводство таежного типа, конский транспорт и пешие средства передвижения. К упряжному грузовому оленьему транспорту в коллекциях Пекарского относится опушка к оброти из сукна и опушка к ошейнику из кожи; к ездовому упряжному оленеводству относится модель ездовых нарт, привезенных с р. Алдома, тормоз в виде палки и жгута на полозья нарты, недоуздок с двумя оловянными передвижными деталями с длинным поводом для езды на нартах, алык - часть упряжи на оленью нарту. К собачьей упряжи относится алык.
    Много в коллекции предметов вьючного и верхового использования оленя. Среди них - вьючное седло для перевозки постельных принадлежностей, обычное вьючное седло для перевозки тяжестей в переметных сумах, разнообразные переметные сумы в виде мягких мешков из камуса дикого оленя (куда складываются железные орудия при перекочевках), берестяные кошели, женские и детские парадные переметные сумы из лосиной кожи и переметные сумы из нерпичьих шкур (на продажу якутам и русским, использующим лошадей как средство передвижения). В коллекцию также входят различные коврики для прикрытия в дороге оленьих вьюков, седельные покрышки из головных шкур оленя и оленьего камуса, белые конские головные шкуры, подпруга из нерпичьей кожи и ремни. Верховой олений транспорт представлен мужскими, женскими и детскими верховыми седлами с высокими и низкими луками, полочки покрыты мешками из оленьих шкур и набиты оленьим волосом, седельными попонами в виде ковриков кумаланов, упряжь верховая в виде подпруги, а также посохи тыевун из дерева с железными наконечниками. Конская упряжь представлена стременами из тальникового прута. Приспособления при ходьбе включают камусные лыжи и наспинную дощечку для переноски тяжестей типа понягэ.
    Жилище тунгусов, как сообщает Пекарский, делится на летние и зимние. Летним жилищем служит коническая ураса из 40 жердей, крытая покупной материей или берестой, и угдан утан - корьевой шалаш, придавленный бревнами. Зимой урасу покрывали ровдугой из 12 оленьих шкур или строили зимний утан из плах лиственницы или елового бревна, щели законопачивали мхом, а сверху крыли дерном или снегом. Строили также зимние срубы без кровли или с кровлей [3. С. 343-344]. Среди предметов жилища, привезенных Пекарским в музей, имеется модель летней урасы, крытой берестой, и покрышки на урасу из бересты и ровдуги. А также предметы внутреннего убранства низкие столики для еды, предметы домашнего очага деревянные и железные щипцы для углей, очажные крюки, постельные принадлежности в виде подстилки из шкуры оленя, зимнее одеяло из заячьих шкурок с опушкой из беличьего меха, деревянная лопата для разгребания снега и выгребания земли, а также пугало в виде лиственничной доски с чертами лица человека для отпугивания медведя около амбара с провизией.
    В коллекции Пекарского много предметов разнообразной утвари - берестяной, деревянной, роговой (38 №). Утварь из коллекций тунгусов различается на разные подвиды: для хранения и переработки продуктов (берестяные туеса для хранения ягод, масла, лепешек, соли в пути; сумки из камусов для храпения крупы, муки, сушеного оленьего мяса и порсы, соли); посуда для просушки мяса, рыбы, лепешек (представляет собой решето из деревянных длинных палочек или еловую доску для сушки рыбьей кашицы); емкости для хранения жидкости, жира и продуктов молочного производства (включает берестяную корзиночку для хранения оленьего молока и коровьего масла, жира, ягод); посуда и утварь для приготовления и употребления пищи (включает железный крюк для вынимания мяса из котла, большая деревянная ложка - черпак, плоская ложка в виде лопаточки, массивная ложка из рога дикого барана, чашка из дерева для пищи); утварь для сбора и переноски продуктов и переноски воды (включает берестяную корзинку для хранения ягод, воды, нерпичьего жира, берестяной биток для ягод); утварь для хранения посуды (представляет собой садок в виде деревянной коробки для чайной посуды); утварь для хранения инструментов в виде мешочка для оленьих камусов для перевозки инструментов при перекочевке.
    Тема табакокурения представлена берестяными табакерками, ровдужными кисетами, украшенными бисером и сукном, кисетами из рыбьей кожи и шелка, женскими сумочками для табака из ровдуги, сумками для огнива и трута, спичечницы из березового дерева и рога дикого барана.
    Наиболее обширную и интересную часть коллекции Пекарского по приаянским и охотским тунгусам представляет собой одежда. Было привезено в музей 86 №. Привезенная одежда разделяется на зимнюю и летнюю, верхнюю и нижнюю, плечевую, поясную, нагрудную, обувь, головные уборы, пояса, мужскую, женскую и детскую. Изредка выделяется из повседневной праздничная и производственная (охотничья). Вся одежда тунгусов составная. Ее основу составляют кафтан и нагрудник со штанами.
    К категории мужской одежды относится летний кафтан из ровдуги, украшенный вышивкой оленьим волосом и тканью, и зимний кафтан из меха оленя, украшенный вышивкой бисера. Поверх зимой надевалась шуба из оленьей шкуры. К нательной одежде относится креповая рубаха, поверх которой к кафтанам надевали нагрудник-передник из оленьей шкуры или ровдуги, украшенный вышивкой оленьим волосом или бисером. К поясной одежде относились летние ровдужные штаны, зимой они надевались поверх меховых. Наколенники и ноговицы, сшитые вместе из камусов оленя, покрывали бедра и голени. Обувь различалась материалом и длиной - мужские торбаса из ровдуги до колен, мужские зимние торбаса из камуса или лосиной кожи, амчура - короткие торбаса из камусов. Головные уборы шьются в виде капора. Зимние из сукна или беличьего меха на меховой подкладке из оленьего меха, оторочка из выдры. Летняя мужская шапка аун делалась из ровдуги, и украшалась вышивкой бисером и оленьим волосом. Дополнительными деталями к одежде служат перчатки. Летом их шьют из ровдуги для зашиты от комаров, в дороге, во время работы. Рукавицы зимние делаются двойными на меху, шьют их также из меха, как и перчатки. Большим спросом пользовались у тунгусов пояса якутской работы в виде наборных серебряных блях по ремню, их носили как мужчины, так и женщины. Также носили ремни из нерпичьей кожи, к которым прикрепляют серницы, ножи с ножнами. Интересный способ защиты от морозов сохранился у эвенков рода Намунха. Ровдужными на беличьем меху повязками покрывали уши, щеки и подбородок.
    Женская одежда приаянских и охотских тунгусов была подобна мужской, но длиннее и более украшенная цветным мехом, вышивкой бисером и подшейным оленьим волосом. Женщины летом носили ровдужные кафтаны с вышивкой оленьим волосом или кафтан из черного сукна, сатина, гаруса, шелка. Зимой надевали парадные шубы из шкурок домашнего оленя или простую доху из оленьего меха. Поверх рубахи из гаруса летом надевали безрукавки из плиса, гаруса, шелка на подкладке из ситца. Под кафтан летом и зимой носили передники-нагрудники, расшитые оленьим волосом или мехом и бисером. Зимой надевали наколенники с чулками из оленьего меха шерстью внутрь. Летняя обувь в виде торбасов из ровдуги шилась до колен. В качестве головных уборов носили ровдужный капор летом и зимние шапки из шкуры оленя, расшитые бисером и оленьим волосом. Зимой на руки надевали рукавицы из шкуры дикого барана. Детская одежда отличалась простотой выкроек. Это зимние дохи мука из меха оленя с разрезом спереди, летние детские рубахи и штаны, торбаса из лосиной кожи, зимняя шапочка из меха оленя пыжика, детские зимние и летние рукавицы из камуса и ровдуги. К разряду производственной одежды охотника привоза Пекарского относятся короткие торбаса из ровдуги и 3 перевязи из лосиной кожи и нерпичьего ремня. Охотники зимой от яркого солнца на глаза надевали деревянные очки с узкими прорезями чимы.
    Эвенки Приаянья любили серебряные украшения якутской работы - серьги, кольца, браслеты, наборные пояса.
    В конце XIX - начале XX вв. среди тунгусов Охотского побережья и Приаянья имелось социальное и имущественное неравенство. У богатых тунгусов было до 50-100 оленей, у бедных - 1 или не было вообще, они нанимались в пастухи, у средних тунгусов было 15-20 оленей. Приезжие торговцы платили за возку чаем, зачастую товарами и давали их в долг [4. С. 28]. Пекарский привез бирку кабалу - деревянную дощечку с отметками на ней зарубок долга.
    К теме детского воспитания в коллекции Пекарского относится чехол на колыбель тунгусского типа из 2 коробов билбак и большая четырехугольная покрышка на колыбель. Интересны детские игрушки куклы из материи в русских нарядах, игрушечная колыбель в виде двух берестяных коробов, игрушка-собачка из клюва дикого гуся, деревянные чучела утки-игрушки.
    Особого внимания заслуживают предметы народных знаний - народного времяисчисления - три календаря: два недельных и один годовой. Недельный календарь приаянских тунгусов вырезан из дерева в виде 7 круглых соединенных в одну полосу ячеек, указывающих дни недели, и второй календарь - круглой формы, деревянный, с кружками и затычкой, обозначающими определенные дни недели. Их использовали на стойбище в жилищах и на охоте. Годовой календарь тунгусов Гижигинского округа представляет две 4-угольные планки, вставленные одна в другую, с разметками по горизонтали месяцев и дней недели. Также особыми кружечками отмечены праздники, особо важные дни отлова оленей, перекочевок. В свое время их подробно описала сотрудница ГМЭ народов СССР (ныне РЭМ) Е. П. Орлова [1. С. 314-316].
    Наряду с предметами материальной культуры тунгусов Пекарский также уделил некоторое внимание и духовной культуре тунгусов Приаянья. В коллекции № 1049 имеются животные амулеты, связанные с удачей в охотничьем промысле. К ним относятся копытца оленей, чтобы не переводился приплод, засушенные лисьи, росомашьи, выдриные мордочки для удачной охоты в течение года, зубы диких оленей, чтобы олень попадался охотнику, и зубы кабарги как лечебное средство.
    Таким образом, коллекции, собранные и зарегистрированные Э. К. Пекарским для ЭО РМ в 1903-1906 гг., составили основу всех собраний РЭМ по Охотским и Приаянским группам эвенков. Они характеризуют в основном материальную и некоторую часть духовной культуры этих групп эвенков и представляют хороший исторический источник для изучения культуры охотских и приаянских эвенков в целом.
                                                                    Литература
    1. Орлова, Е. П. Календари народов Севера Сибири и Дальнего Востока / Е. П. Орлова. // Сибирский археологический сборник. - Новосибирск, 1966.
    2. Пекарский, Э. К. Отчет о поездке к приаянским тунгусам в качестве члена Нелькаио-Аянской экспедиции летом 1903 г. / Э. К. Пекарский // Зап. Общества археологии, истории и этнографии при имп. Казанском университете. - Казань. 1904. - С. 1-17.
    3. Пекарский, Э. К. Приаянские тунгусы / Э. К. Пекарский, В. П. Цветков // Живая старина. - Санкт-Петербург. 1911. - С. 219-353.
    4. Пекарский, Э. К. Очерки быта приаянских тунгусов / Э. К. Пекарский, В. П. Цветков // Сб. МЛЭ. Т. 2. Ч. 1. - Санкт-Петербург, 1913.
    [С. 103-110.]
    А.А. Петров
                          О ПЕРЕПИСКЕ В. Н. ВАСИЛЬЕВА И Э. К. ПЕКАРСКОГО
    В 2009 г. в Москве на презентации третьего издания Словаря якутского языка Э. К. Пекарского и в рамках 150-летних юбилеев Э. К. Пекарского и В. Л. Серошевского мы подробно осветили годы дружбы и совместной научно-исследовательской работы в области этнографии и фольклористики В. Н. Васильева и Э. К. Пекарского [1].
    Эпистолярное наследие - переписка двух известных ученых - хранится в Архиве РАН (СПб. филиал, ф. 202, оп. 2, ед. хр. 74, л. 31). Хронологические рамки этой переписки, хранящейся в архиве, составляют 20 лет: с 1909 по 1929 г.
    Особенно обращает внимание омский период жизни В. Н. Васильева. После Первой мировой войны, узнав о голоде и затухании научной жизни в Петрограде, он намеревается пробраться в Якутию, но лихие события Гражданской войны вынужденно задерживают его в Сибири. К этому моменту В. Н. Васильев был уже опытным этнографом-исследователем после известной Хатангской экспедиции под руководством П. Толмачева, за его плечами, сотрудника МАЭ и Этнографического отдела Русского музея, уже были экспедиции к тофаларам (карагасам) и тувинцам (сойотам) в 1909 г., он организовывал этнографическую выставку в Лейпциге, ездил на Амур и Сахалин, где собрал богатые коллекции по этнографии нивхов, айнов, негидальцев, ороков, работал в Японии и на Камчатке, перед началом Первой мировой войны совершил поездку к киргизам Семипалатинской области... В годы революции и Гражданской войны он оказался в Сибири, трудился на различных должностях и только в 1923 г. смог вернуться к научной и музейной работе в качестве заведующего Этнографическим отделом и заместителя директора Западно-Сибирского краеведческого музея в Омске.
    После длительного перерыва общения В. Н. Васильев писал Э. К. Пекарскому: «Дорогой Эдуард Карлович! ... Почему не мог выбраться отсюда? Потому, что обзавелся тяжелой артиллерией в виде жены и двух сыновей 3½ лет и 14 месяцев. С такой оказией, да еще без денег, в неопределенные странствия не отправишься. А попасть очень хотелось бы в Питер...» (из письма В. Н. Васильева Э. К. Пекарскому из Омска от 7 ноября 1924 г.) [Архив РАН, СПб. филиал, фонд 202, опись 2, ед. хр. 74, л. 5].
    В ответ на это письмо Э. К. Пекарский пишет: «Дорогой Виктор Николаевич! Спешу ответить на Ваше письмо от 7 ноября, сданное Вами на почту 17-го/почтовый штемпель и полученное здесь сегодня/24-го. Все лица, на которых Вы справедливо негодуете за их упорное молчание, в свое время получили Ваши письма и должны сами объяснить мотивы своего поведения в отношении Вас. Что касается моего поведения, то я должен оправдаться. Не будучи в состоянии лично ходить или разъезжать для свидания с влиятельными лицами, я немедленно по получении от Вас письма передал его Д. А. Золотареву с просьбой сделать соответственные шаги как в Отделе, которым заведует С. И. Руденко, так и в других местах. Самое письмо Ваше пролежало у С. И. Руденко, к которому обратился Золотарев от моего имени, около года без всякого, как оказалось, движения - за отсутствием вакансии. Так ли это - знает, конечно, сам С. И. Получив обратно Ваше письмо, я считал свой ответ на него запоздавшим, но в прошлом году, воспользовавшись пребыванием здесь Б. Э. Петри, просил его устроить Вас при Иркутском университете. Для этого потребовалась моя рекомендация в виде заметки с указанием Ваших печатных работ, которая и была вручена Б. Э. После этого я получил официальное предложение от Университета, адресованное мне для передачи Вам, о желательности замещения Вами кафедры якутологии в университете. Это предложение я переслал Драверту в Омск, полагая, что Вы из Омска выехали, с просьбой узнать Ваше местонахождение и переслать Вам препровожденное ему предложение из Иркутска. Драверт любезно сообщил мне, что дважды наведывался к Вам, но нс заставал, а потом послал бумагу университета по почте. Из Иркутска имею сведения, что Университет находится с Вами в переписке и ведет переговоры о занятии Вами кафедры... Моя ошибка была в том, что я думал об устройстве Вашем вообще, Вы же во что бы то ни стало желаете устроиться в Ленинграде. Тут я положительно бессилен. Достаточно будет сказать, что я вот уже два года не могу добиться принятия в Музей АиЭ такого кандидата, как И. И. Майнов. На этой почве у меня установились даже более чем холодные отношения со Л. Я. Штернбергом и В. Г. Богоразом. Чтобы не пустить Майнова в Музей, эти профессора прибегли к способам, к которым я прибегать не стану, почему и вынужден был спасовать. В то же время в Музей в самое последнее время, в отсутствие директора, приняты студенты Географического Института, не имеющие пока никакого научного стажа, правда с малой нагрузкой, но это временно, а затем они займут места полных сотрудников. Точно также и всюду трудно найти теперь какое-либо не только штатное место, но хоть какое-либо занятие. Везде нужна протекция и протекция. Я по крайней мере не вижу никакой возможности хлопотать даже о своем брате, который приехал в Ленинград в надежде если не славы, то добра, и который вынужден будет направить свои взоры на провинцию, хотя бы то была столь страшная когда-то Сибирь.
    Если сорганизуется Якутская экспедиция, то, конечно, Вы будете привлечены к работе, где бы Вы ни находились, ибо об этом у меня уже был разговор с Майновым, который будет, вероятно, играть большую роль в одной из секций экспедиции, куда входит и этнографическая часть обследования Якутии. На эту экспедицию много рассчитывает В. В. Никифоров, находящийся теперь в Москве, но охотно ее покинувший бы ввиду малого заработка и то необеспеченного. Чтобы как-нибудь не быть забытым, я бы предложил Вам написать о своем желании работать в Якутской экспедиции И. И. Майнову, который, вероятно, будет со временем вербовать сотрудников. Никифоров уже это сделал. Пишите официально, чтобы Ваше предложение могло быть доложено в Совещании по организации экспедиции. Не мешало бы написать и С. Ф. Ольденбургу, как председателю Совещания. Из Ваших сказок напечатана пока только одна, которую Вы же корректировали. Если ее у Вас нет, то могу Вам выслать даже не один экземпляр в случае надобности, а относительно Словаря обратитесь с ходатайством в Издательство Российской Академии Наук, так как у меня лично первых выпусков не осталось ни одного экземпляра. Где же те, что уже были у Вас. В минувшем году вышел 6-й выпуск (буквы л, м, н).
    Теперь относительно Ваших знакомых. Виташевский умер в 1918 году. Ионов и Петри в 1922 г. Майновы в Ленинграде (Съезжинская, д. 33, кв. 28). А. А. Макаренко - тоже (Инженерная, 4), А. И. Иванов - в Пекине, уехал вместе с Иоффе (в качестве эксперта по внутренним и внешним делам Китая). Л. Яковл. - на старом месте...
    А теперь пора за работу по Словарю. Заканчиваю обработку буквы У... Особенно велика буква X. Седьмого выпуска отпечатано 6 листов и набрано 3, всего 9. Печатание идет крайне медленно за недостатком средств.
    Ваш (подпись) Э. К. Пекарский
    24 ноября 1925 г.»
    [Архив РАН, СПб. филиал, ф. 202, оп. 2, ед. хр. 74, л. 30-31].
    Таким образом, полученное в 1926 г. при помощи Э. К. Пекарского предложение Якутской комиссии принять участие в организуемой ею Якутской экспедиции дало возможность В. Н. Васильеву вернуться в Ленинград.
    Вот что писал Э. К. Пекарский из Ленинграда 5 мая 1926 г.: «Дорогой Виктор Николаевич. Окончательно решен вопрос о включении Вас в состав Якутской экспедиции по обследованию тунгусов в этнографическом отношении. Комиссия пока нс пишет Вам потому, что желает выждать утверждения сметы, которая для Вас исчислена в секции «Человек» в размере 6 тысяч с лишком, с личным Вашим жалованьем по квалификации ученого специалиста в 250 руб. в месяц, не считая подъемных и разъездных. Вчера у меня был М. К. Аммосов (председатель Якутского совнаркома) и просил меня написать Вам, что Якутреспублика желает привлечь Вас в качестве постоянного работника, имея в виду, что с окончанием договорного срока ныне зав. музеем, такой работник, как Вы, являетесь для музея необходимым... Желаю всего лучшего. Ваш Пекарский (подпись) [Архив РАН, СПб. филиал, ф. 202, оп. 2, д. 74, л. 17].
    Ожидания Э. К. Пекарского оправдались с лихвой: по соглашению с Якутской комиссией В. Н. Васильевым была организована новая экспедиция для этнографического изучения тунгусов Алдано-Майского района Якутской республики и Аяно-Охотского побережья Дальневосточного края. Поездка продолжалась более двух лет и дала обширный материал для этнографического, демографического и экономического исследования громадного ареала обитания полуоседлых и бродячих тунгусов. В последние годы жизни В. Н. Васильев работал в Русском музее, Арктическом институте, исполнял обязанности ученого секретаря Комиссии по изучению Якутской республики.
    Таким образом, изучение переписки двух известных ученых-североведов свидетельствует об их длительной дружбе, взаимопомощи и научно-исследовательской работе во благо отечественной науки, в частности изучения Республики Саха (Якутия).
                                                                       Литература
    1. Петров А. А. Э. К. Пекарский и В. Н. Васильев: годы сотрудничества на научной стезе / А. А. Петров // Сборник докладов и выступлений на презентации третьего издания Словаря якутского языка Э.К. Пекарского и юбилейного мероприятия, посвященного 150-летним юбилеям Э. К. Пекарского и В. Л. Серошевского. - Москва, 2009. - С. 38-42.
    [С. 111-113.]
    П. И. Корякин
                                  Я. О. ЗАБОРОВСКИЙ В ЯКУТСКОЙ ССЫЛКЕ
    Говоря о ссыльных-поляках в Якутии, исследователи обычно имеют в виду тех из них, кто оставил наиболее яркий след в истории России или Якутии. Вместе с тем, мы не должны упускать из виду и ту незаметную на первый взгляд роль, которую играют малоизвестные личности в прояснении общей картины того или иного явления. В этом отношении выборочное освещение жизни и деятельности некоторых ссыльных поляков может иметь первостепенное значение в освещении слабоизученных вопросов польской ссылки. Ведь, кроме известных личностей, тут была целая масса поляков, для которых якутский эпизод в жизни явился важной вехой в их дальнейшем становлении и развитии.
    На примере рядового ссыльного, Яна Осиповича Заборовского, мы можем убедиться в том, что поляки, сосланные в Якутию в рассвете сил и лет, стремились прилагать усилия не только для собственного выживания в суровых северных условиях проживания, но и старались укорениться в якутском крае, почувствовать единение с землей, на которой им определила судьба жить и трудиться.
    Я. О. Заборовский родился в 1841 г. в г. Серпцы Плоцкой губернии в семье мещанина. Как участник польского восстания 1863-1864 гг. [1. С. 117] и рядовой, совершивший побег со службы, которую начал с 1863 г., был сослан в отдаленные места Сибири. Рост Заборовского составлял 2 аршина 4 вершка, т.е. примерно 160 см., волосы были темно-русые, глаза серые, имел круглый подбородок и лицо без особых примет [2, 56 об.].
    По указу Якутского областного правления от 1 апреля 1867 г. Заборовский был сослан в Оюн-Усовский наслег Борогонского улуса Якутского округа [2, 59], где за ним должен был быть осуществлен строгий полицейский надзор [2, 72 об.]. По предписанию Якутского гражданского губернатора от 25 августа 1867 г. был переселен за «дерзкий и вредный характер и вообще дурное поведение» в Усть-Янское селение Верхоянского округа [2, 59]. Исполнение данного предписания осуществили 21 октября того же года, когда Заборовского отправили из Якутска в г. Верхоянск [2, 56].
    Сначала, по приезде в г. Верхоянск 3 ноября, Заборовский не имел никаких средств к существованию и даже теплой одежды, поэтому Верхоянский окружной исправник вынужден был оставить молодого человека в г. Верхоянске до весны следующего года [2, 60 об., 61]. Затем, по предписанию Верхоянского окружного управления от 27 февраля 1868 г. Заборовский был отправлен на место причисления - в Усть-Янское селение [2, 73, 77, 87]. Туда он приехал 11 марта, а 13 марта он уже был «сдан под расписку» старосте Тумадского рода Афанасию Томскому [2, 73 об.].
    Заборовский на первых порах был обеспечен хлебным довольствием. С ноября 1867 г. по март 1868 г. он получил 7 пудов (114,6 кг) хлеба из Боронутского запасного магазина. В месяц ему стали давать по 2 пуда (32,7 кг) хлеба [2, 74]. Надо отметить, что получаемый ссыльными хлеб мог быть использован как товар для обмена на мануфактуру, чай, мясо и одежду. По тем временам такое пособие равнялось среднемесячному пайку казака и считалось довольно-таки хорошей прибавкой к жалованию, на которое можно было просуществовать в течение месяца.
    Судя по документам, к началу 1869 г. в г. Верхоянске ощущался недостаток в мастеровых. Верхоянский окружной исправник Ивщенко в прошении якутскому гражданскому губернатору от 27 сентября 1868 г. писал о необходимости переселения Заборовского из Усть-Янска в г. Верхоянск, как хорошего сапожника. Заодно окружной исправник просил и о переселении в г. Верхоянск портного, печника и столяра из числа прибывающих в г. Якутск партий ссыльных [2, 114]. Таким образом, 27 февраля 1869 г. Заборовский был переселен в г. Верхоянск [2, 117]. Из ведомости о лицах, состоящих под надзором полиции в г. Верхоянск за 1869 г., мы узнаем, что Заборовский занимается чеботарством (сапожническое мастерство) и хлебное довольствие выдается ему в прежних размерах [2, 161].
    Это занятие, если не брать хлебного пособия, по-видимому, было единственной статьей дохода Заборовского. Правила по устройству быта политических ссыльных, сосланных в Восточную Сибирь из Царства Польского и западных губерний (параграф 10), от 1 марта 1870 г. устанавливали некоторые ограничения в изыскании финансовых источников. Так, политическим преступникам полякам, к которым относился и Заборовский, запрещалось заниматься воспитанием детей и преподаванием им наук, обучением их какой-либо профессии, выполнять работу, имеющую официальное значение, работать на золотых промыслах, заниматься продажей вина и работать в питейных домах, заниматься медицинской практикой, извозом и т.д. [2, 164]. Также из параграфа 34 вышеуказанных правил следует, что ссыльные политические преступники, проживающие в городах и занимающиеся там ремеслами, не могли отлучаться из мест своего причисления. Разрешение давалось только на один день, и то в исключительных случаях. Если ссыльный отлучался на более длительный срок, требовалось разрешение окружного губернского начальства. Если ссыльный находился в подгородном селении, то ему разрешалось отлучаться в город для сбыта своей продукции на срок не более 5 дней. На более длительный срок опять же требовалось разрешение губернского начальства [2, 165 об.]. Стоит упомянуть, что все правила о занятиях, надзоре и отлучках распространялись и на всех членов семьи политического ссыльного [2, 166].
    По предписанию Верхоянского окружного исправника Верхоянской инородной управе от 21 апреля 1871 г., Заборовского, как человека «вообще беспокойного характера», проявившего дерзость и неповиновение окружному исправнику, переселили в 4-й Юсальский наслег Верхоянского улуса под строгий полицейский надзор [2, 175, 175 об.]. Ему на время была прекращена выдача хлебного довольствия [2, 177].
    Итак, мы видим, что человека лишили всех источников дохода и переселили в наслег, где местное население вряд ли прибегало к услугам сапожника. К тому же ему перестали выдавать хлеб, что несло самые непредсказуемые и катастрофические последствия для ссыльного. В таких условиях Заборовский решается на шаг, который сильно меняет его прежнюю жизнь. 15 августа 1872 г. Ян Заборовский отправляет Верхоянскому окружному полицейскому управлению прошение о своем желании вступить в законный брак (по православному обычаю) с якуткой 1-го Юсальского наслега Ириной Слепцовой. Из письма мы видим, что в связи с неграмотностью Заборовского и по его личной просьбе письмо написал и расписался казачий пятидесятник Евгений Попов [2, 182]. Из последующих документов становится ясно, что свое решение вступить в брак молодожены приняли, не дожидаясь решения властей. Власти были поставлены перед свершившимся фактом бракосочетания ссыльного и якутки и вынуждены были признать брак законным.
    В предписании Якутского областного правления Верхоянскому окружному полицейскому управлению от 6 июля 1874 г. Заборовскому было запрещено вступать в брак с якуткой Ириной Слепцовой и приказано прекратить выдачу ему хлебного пособия. Но в то же время ему было разрешено вступить в податное сословие в одной из губерний и областей Сибири [2, 184-185]. Последнее право было предоставлено Заборовскому по случаю бракосочетания Великой княжны Марии Александровны [3, 1].
    Несмотря на все эти трудности и большой соблазн переселиться в южные, более умеренные климатические области, Заборовский решает остаться на месте своей ссылки и вступить в брак с якуткой Ириной. Маловероятно, что причина этого решения Яна Осиповича была только в его, как он пишет, «крайне стесненном материальном положении». Он только в 1881 г. решает воспользоваться этим правом, прося отправить его в г. Минусинск за казенный счет, на что получает отказ от властей [3, 1].
    2 мая 1873 г. жена Заборовского Ирина отправляет прошение на имя управляющего Верхоянским округом о том, что она, дочь инородца 2-го Юсальского наслега Петра Петровича Слепцова, по воле родителей и собственному желанию в январе вышла замуж за ссыльного Яна Заборовского. Бракосочетание состоялось в Верхоянской Благовещенской церкви. При крещении Заборовскому дали имя Иван, под которым он проходит во многих документах той поры. Заборовский в описываемое время жил и работал в г. Верхоянске, хотя официально был приписан во 2-м Юсальском наслеге и жил в доме своего тестя, отца Ирины. В своем письме Ирина Слепцова просит управляющего воспользоваться правом выдачи ей пособия как жене ссыльного и дает доверенность о выдаче денег ее мужу. Но оказалось, что женам ссыльных, не лишенных всех прав, пособия не выдаются. Указом Верхоянского окружного полицейского управления от 15 октября 1873 г. Ирине Слепцовой было отказано в выдаче пособия [4, 1, 1 об.].
    14 марта 1878 г. Якутское областное правление направило предписание Верхоянскому окружному полицейскому управлению о возможности выдачи Заборовскому, более семи лет жившему в браке и имевшему дочь Марию, пособия за вступление в брак с якуткой Ириной Слепцовой, но по причине пропуска срока подачи прошения решило повременить с этим [5, 14-15]. Однако в предписании Верхоянскому окружному управлению от 12 мая 1878 г. Якутское областное правление отказало в выдаче пособия, ссылаясь на соответствующую статью закона [5, 117, 117 об.].
    Вторым ребенком в семье Заборовских был сын Александр. Ян Осипович просит в своем оставшемся без результата письме якутскому вице-губернатору от 7 ноября 1883 г. о предоставлении ему права перемены места жительства с его двумя детьми Александром 4-х лет и Марией 2-х лет [3, 1 об.]. Если учесть, что у Заборовского к 1878 г. имелась одна дочь Мария, то можно предположить, что к 1883 г. в его семье имелось уже три ребенка.
    Порядок в установлении брачных союзов ссыльных был наведен после соответствующего циркуляра иркутского генерал-губернатора А. Д. Горемыкина, в котором он писал: «Считая семейную жизнь одним из наиболее действенных средств к упорядочению жизни человека и, в частности, к умиротворению людей, впавших в преступление и нередко озлобленных вследствие положенного за это наказания, я всегда охотно разрешал браки лиц, высланных административным порядком за государственные преступления... предоставляю господам губернаторам давать на будущее время таковые разрешения собственною властью, с тем, чтобы при выдаче разрешений на вступление в брак оговаривать, что священники обязываются уведомлять губернатора о совершившихся браках и по получении таковых уведомление сообщать канцелярии об изменении семейного положения административно-ссыльного» [6, 32, 32 об.].
     Известно, что в марте 1881 г. Заборовский был привлечен к ответственности за непринятие присяги на верноподданичество новому императору Александру III [7, 13]. Возможно, что такое решение Заборовского было ответом на польские погромы в разных окраинах империи, когда полонофобия достигла размеров массовой истерии и поляки изображались как враги России и православия [8, 7].
    Судя по документам, Заборовский к маю 1881 г. имел финансовые проблемы, т. к. опекуны над детьми покойного Афанасия Новгородова из 4-го Юсальского наслега Матвей Новгородов и Руф Горохов в своем прошении в Верхоянское окружное полицейское управление от 5 мая 1881 г. требуют взыскать с Яна Заборовского взятые у них в долг деньги [9, 1, 1 об.].
    В списке ссыльных Верхоянского округа от 4 февраля 1884 г. про Заборовского сказано, что он со 2-й половины 1871 г. состоял в поселенческом половинном окладе податей, а в полном окладе состоял со 2-й половины 1878 г. Там же написано, что он живет в 4-м Юсальском наслеге Верхоянского улуса, вдов и имеет малолетних сына и дочь [10, 9 об.-10].
    Известный ссыльный В. Л. Серошевский, подружившийся с Заборовским в Верхоянской ссылке, писал, что Заборовский «несмотря на то, что он много лет провел в России, плохо говорил по-русски, с многочисленными полонизмами, а по-польски, наоборот, с русицизмами». Серошевский также писал, что Заборовского любили все за его остроумие и доброту, в том числе и окружной исправник Болеслав Фелицианович Качоровский, который поддерживал его. Серошевский пишет, что Яна Заборовского, с которым его связывала «искренняя дружба», ссыльные называли «пан Ян», и что он обучил его сапожному ремеслу, ставить силки на зайцев, куропаток, рябчиков, уток, рыбачить сетями и удочкой [11,420].
    В посемейном списке Первой Всеобщей переписи населения Российской империи 1895 г. г. Верхоянска написано: Дворовое место: Верхоянская окружная сифилитическая лечебница.
    Жилых строений на дворовом месте - 2.
    Хозяин Заборовский Ян Осипович, 57 лет, поляк, ссыльный, римско-католического вероисповедания, скотовод, сторож Верхоянской окружной лечебницы. Неграмотный.
    Жена Мария Сергеевна, 33 лет, якутка, родилась в г. Верхоянске, прачка Верхоянской окружной лечебницы. Неграмотная.
    Сын - Александр Иванович, 17 лет, казак Верхоянской казачьей команды, русский. Родился в г. Верхоянске. Грамотный.
    Дочь - Заборовская Александра Ивановна, 10 лет, дочь ссыльного и якутки, родилась в г. Верхоянске. Неграмотная.
    Племянник - Шахурдин Николай Ксенофонтович, 14 лет, якут, живет на средства тетки, помогает в домашней работе. Родился в 4-м Юсальском наслеге. Неграмотный.
    Все приписаны к 4-му Юсальскому наслегу.
    Прислуга - Слепцов Николай Николаевич, 21 год, якут, родился в Батагайском наслеге. Батрак, скотовод. В летнее время занимается сенокошением. Приписан к Батагайскому наслегу [12, 292-230].
    Нам удалось установить дату смерти Заборовского. В метрической книге 2 прихода Верхоянского Благовещенского собора написано, что ссыльный поселенец Заборовский Иван Иосифович, 81 года, умер от старости 14 ноября 1905 г. во 2-м Юсальском наслеге Верхоянского улуса и был погребен в ограде Верхоянского собора 17 ноября [13, 232 об.].
    Из фонда Верхоянского окружного полицейского управления можно узнать, что сын Яна Осиповича, А. И. Заборовский, имел свою квартиру по месту жительства. В прошении отставного казака Верхоянской команды помощника письмоводителя Жиганской инородной управы Александра Ивановича Заборовского Жиганской инородной управе от 5 апреля 1914 г. написано о предоставлении новой, отвечающей условиям проживания квартиры [14, л. 181, 181 об.].
    О детях самого Александра имеются следующие метрические записи Усть-Янской Спасской церкви:
    Николай - родился 24 ноября 1914 г. у казака Александра Заборовского и его жены Екатерины Алексеевны [15, 275 об.].
    Стефан - родился 14 декабря 1917 г. у отставного казака Александра Ивановича Заборовского и его жены Екатерины Алексеевны [16, 194 об.].
    О дальнейшей судьбе детей Заборовского известно, что его сын Александр, 1879 г.р. (бывший казак Якутского полка Верхоянской команды) по похозяйственной карточке переписи 1927 г. проходит как скотовод, грамотный, проживающий в населенном пункте Ат-Баса 4-го Юсальского наслега Верхоянского улуса. Семья Александра Ивановича Заборовского состояла из сыновей - Александра 5 месяцев, Константина 4 лет, Степана 8 лет, Николая 11 лет и Ивана 15 лет, жены Екатерины Алексеевны 46 лет (русской), дочерей - Анастасии 19 лет и Елены 7 лет. Судя по переписной карточке, у Заборовских было большое приносящее доход хозяйство. Они активно занимались охотничьим промыслом и рыболовством, имели 48,6 десятин (около 54 га) покосной земли [17, 115 об.; 14, 221].
    Известно, что внуки Яна Заборовского участвовали в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг. Заборовский Александр Александрович (1926-1968), урож. г. Верхоянска, был награжден медалями «За отвагу» и «За победу над Японией» [15, 50]. Заборовский Степан Александрович, 1918 г.р., уроженец с. Казачье Усть-Янского р-на, погиб в декабре 1944 г. [15, 119].
    Сосланные на Крайний Север поляки старались всеми силами выжить в этом суровом для них краю, а некоторые оставались тут навсегда. Ян Осипович Заборовский относился к тому типу ссыльных, которые укоренились в среду якутов и пустили тут свои корни. Его примеру последовал и В. Л. Серошевский, когда познакомился с сестрой жены Яна Заборовского Анной Слепцовой и узаконил свое отцовство над их дочерью Марией [18, 278; 16, 82]. Кто знает, может, и Серошевский остался бы в Якутии, если бы Анна не умерла так рано после их знакомства. Во всяком случае, выяснение обстоятельств жизни отдельных личностей из рядовой массы ссыльных поляков в Якутии даст возможность по-новому взглянуть на слабоизучснные вопросы польской ссылки. Одни лишь биографические факты из якутского периода жизни таких известных людей, как Вацлав Серошевский или Эдуард Пекарский, не могут в полной мере раскрывать общую картину изучаемого явления. Мы не должны забывать, что жизнь основной массы ссыльных поляков в Якутии хотя и имела свои общие признаки, но, вместе с тем, отличалась как по уровню, так и по характеру проживания.
                                                                      Примечания
    1. Казарян П. Л. Верхоянская политическая ссылка. 1861-1903 гг. Якутск : Кн. изд-во, 1989. - 176 с.
    2. Национальный архив Республики Саха (Якутия). Ф. 25-и, оп. 1, д. 1а.
    3. Там же. 12-и, оп. 1, д. 3105.
    4. Там же. Ф. 25-и, оп. 1, д. 354.
    5. Там же. Д. 678.
    6. Там же. Ф. 12, оп. 12, д. 193.
    7. Там же. Ф. 25-и, оп. 1, д. 968.
    8. Бухарин Н. И. Российско-польские отношения в XIX первой половине XX в. // Вопросы истории. - 2007. - № 7.
    9. НА РС (Я). Ф. 25-и, оп. 1, д. 901.
    10. Там же. Ф. 12-и, оп. 1, д. 3392а.
    11. Серошевский В. Л. Якутские рассказы, повести и воспоминания. - Москва, 1997. - 592 с.
    12. НА РС (Я). Ф. 343-и, оп. 2, д. 87.
    13. Ф. 226-и, оп. 15, д. 435.
    14. Ф. 25-и, оп. 1, д. 3697.
    15. Ф. 226-и, оп. 15, д. 210.
    13. Там же. Д. 545.
    14. Там же. Ф. 70, оп. 1, д. 989.
    15. Память: книга-мемориал воинам-якутянам, погибшим и умершим в госпиталях в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. - Книга шестая, доп. Якутск : Сахаполиграфиздат, 1998.-351 с.
    16. НА РС (Я). Ф. 226-и, оп. 16, д. 303.
    17. Ф. 12-и, оп. 15, д. 35.
    18. Армон В. Польские исследователи культуры якутов. - Москва : МАИК «Наука/Интерпериодика», 2001. - 172 с.
    [С. 119-124.]
    О. Г. Сидоров
                                 1990-е ГОДЫ - ВОЗРОЖДЕНИЕ САХА-ПОЛЬСКИХ
                                          КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИХ СВЯЗЕЙ
    На рубеже 1980 - 90-х годов общественно-политические процессы в СССР, а в 1990-е годы в Российской Федерации, названные «революционными», повлияли и на состояние межрегиональных и культурных связей между российскими регионами и зарубежными странами, начал процесс возрождения национально-культурных общин. Якутия нс была исключением. Были установлены прямые связи между Республикой Саха (Якутия) и регионами зарубежных стран. Работа с общественными объединениями и поддержка народной дипломатии становятся одними из приоритетных направлений в политике руководства республики. Были образованы государственные органы: по внешним связям - Министерство внешних связей, по национальной политике - Министерство по делам народов и федеративным отношениям, общественный орган Ассамблея народов Якутии, первая в Российской Федерации.
    Как подчеркивал в 2003 году в своем приветствии к участникам III съезда Ассамблеи народов Республики Саха (Якутия), опубликованном в журнале «Илин», председатель Совета Ассамблеи народов России Р. Г. Абдулатипов, Концепция государственной национальной политики Республики Саха (Якутия) была принята раньше и явилась основой для создания аналогичной Концепции Российской Федерации.
    Для Республики Саха (Якутия), учитывая сложившиеся исторические связи, одним из плодотворных становится сотрудничество с Республикой Польша. В 1990-е годы XX века начинается совершенно новый этап в развитии саха-польских связей. Начало положили визиты в Якутск представителей посольства Польши в Москве в 1991, 1994 годах. Большую роль сыграла и личная встреча Президента Республики Саха (Якутия) М. Е.Николаева с Президентом Республики Польша А. Квасьневским в г. Москва в 1996 году.
    В 1994 году Фонд польской культуры и Федерация товаропроизводителей РС (Я) подписали протокол о намерениях по разработке программы культурного обмена, который включал такие мероприятия, как фестиваль польских фильмов в Якутске, гастроли, выставки, неделя польской музыки. Был подписан протокол намерений между Гданьским университетом и Федерацией товаропроизводителей РС (Я) по развитию двусторонних научных связей, в частности, для разработки малоисследованной тогда темы по польской политической ссылке XIX и начала XX веков в Якутии.
    Новый импульс развитию и расширению саха-польских связей придало создание в ноябре 1995 года республиканского общественного объединения «Полония» (председатель Валентина Францевна Шиманская). В Российской Федерации, по данным переписи 2002 года, проживало 73,0 тысячи поляков, из них в Республике Саха (Якутия) 535 чел.
    Основными целями и задачами деятельности «Полонии» являются создание условий для активного участия граждан польского происхождения в общественной, социально-экономической и культурной жизни республики, популяризация и возрождение польского языка и культуры, традиций и обычаев, укрепление связей между гражданами Польши и РС (Я), с польскими культурно-просветительскими центрами в России, странах СНГ, Польше, увековечивание памяти ссыльных поляков. Филиалы объединения «Полония» были образованы и в других городах республики, например в г. Алдане.
    Активная и плодотворная деятельность общества «Полония» осуществляется благодаря организаторскому таланту и активности председателя общества В.  Ф. Шиманской.
    Сейчас «Полония» объединяет людей, которые чтят свои корни, являясь потомками польских ссыльных, и тех, кто интересуется культурой, историей Польши, так или иначе связан с этой страной. Члены общества изучают историю, обычаи народа, культуру Польши, участвуют в работе, проводимой Ассамблеей народов РС (Я). Среди активистов общества Валентина Шиманская, Александра и Прокопий Тарасовы, Владимир Борисов, Целестин Цюхцинский и др. Благодаря сотрудничеству с обществом «Полония» были проведены многие республиканские мероприятия в целях укрепления и развития саха-польских культурных, научно-технических и торгово-экономических связей.
    Одним из первых успешных мероприятий «Полонии» стало проведение совместно с Институтом гуманитарных исследований научно-практической конференции «Поляки в Якутии», которая состоялась 19 сентября 1997 г. в г. Якутске. Организаторами выступили общество «Полония», Институт гуманитарных исследований АН РС (Я) и Министерство по делам народов и федеративным отношениям РС (Я). Конференция вызвала широкий резонанс среди общественности республики, в ней приняли участие историки, филологи, экономисты, этнографы, литературоведы, географы, медики. Материалы конференции были изданы на средства Фонда помощи полякам на Востоке. На конференции было высказано предложение о сооружении в Якутске памятника - дани памяти и уважения ссыльным полякам, внесшим вклад в культурное, научное развитие края.
    24-25 июня 1999 года в г. Якутске состоялась международная научная конференция «Россия и Польша: историко-культурные контакты (сибирский феномен)». В рамках конференции состоялась встреча представителей Министерства культуры Республики Саха (Якутия) и Польши, в ходе которой достигнуты договоренности по дальнейшему развитию двусторонних культурных связей. Посетили якутскую землю пани профессор, доктор наук Виктория Щливовска (Институт истории Польской Академии наук), пани доктор наук Малгожата Гижейекска (Институт политологии Польской Академии наук), пани профессор, доктор наук Эва Новицка (Институт социологии Варшавского университета), пан профессор Антоний Кучинский (Вроцлавский университет), пан профессор, доктор наук Анджей Цейнова, проректор Гданьского университета пан профессор Франтишек Новиньски (Гданьский университет), пан Якуб Заборовски - генеральный директор Министерства культуры и искусства Польши, пан Тадэуш Маркевич - представитель Генерального Комитета Фонда помощи полякам на Востоке, пан Ежи Рыхлик - генеральный консул посольства Польши в России, пан Павел Коваль с аппарата премьер-министра Польши, пан Войцех Эймонт (Министерство спорта и туризма) и др.
    В работе конференции приняли участие и ученые из других регионов России. Кроме вклада в науку для воссоздания объективной картины пребывания поляков в Сибири и Якутии участники конференции ознакомились с Якутией, посетили музеи, заложили камень на месте будущего памятника ссыльным полякам. Конференция получила широкий отклик в России и Польше.
    23 июня 1999 года в Арт-галерее «Ургэл» открылась выставка польской художницы якутянки Паулины Копустинской под названием «Варшава - Якутск».
    В эти же годы благодаря деятельности «Полонии» при поддержке «Сполнота Польска» и Фонда помощи полякам на Востоке Польша открывала для себя далекую Якутию. По телевидению Полыни был показан документальный фильм «Современная Якутия» в двух частях, появились статьи о Якутии на страницах газет и журналов Польши.
    В соответствии с итоговой резолюцией конференции 1999 года в октябре 2000 года прошли Дни науки и культуры Якутии в Польше. Организаторами с польской стороны выступили Министерство культуры и национального наследия, Фонд помощи полякам на Востоке. Делегацию республики возглавил министр по делам народов и федеративным отношениям Александр Ишков. В состав делегации также вошли руководители Комитета государственной архивной службы при Правительстве РС (Я), Академии наук РС (Я), Института гуманитарных исследований АН РС (Я), Общества «Полония», а также деятели науки и культуры, мастера искусств Якутии.
    Официальная делегация республики была принята министром культуры и национального наследия республики Польша паном Казимиром Уяздовским. Это министерство наряду с Фондом помощи полякам на Востоке явилось основным организатором проведения Дней науки и культуры Якутии в Польше. Министр высоко оценил работу, проводимую в Республике Саха (Якутия), по сохранению наследия видных польских исследователей, отбывавших политическую ссылку в Якутии. Также состоялась встреча в Посольстве Российской Федерации. Делегацию принял Чрезвычайный и Полномочный Посол России Сергей Разов. Посол отметил, что Дни Якутии явились значительным и ярким событием в культурных связях между Россией и Польшей. По результатам встреч и переговоров намечено проведение совместного научного проекта «Польские исследователи Якутии», принято решение о выявлении мест захоронения воинов-якутян, обсужден проект соглашения об обмене копиями архивных документов.
    Республика Саха всецело ощутила эффективность развития внешних связей в дни тяжелых испытаний во время разрушительного паводка на реке Лене в 1998 и 2001 гг. Была получена беспрецедентная по масштабам помощь мирового сообщества: от пожертвований частных лиц и компаний до развернутых программ международных организаций. В числе первых была Республика Польша.
    По обращению общества «Полония» были организованы Фондом помощи полякам на Востоке (председатель Вацлав Тужанский) благотворительные концерты, собраны денежные средства. В июле 2001 года делегация во главе с Мазовецким Воеводой Антонием Петкевичем вручила мэрии города финансовую помощь в размере 30684 долл., Католическим благотворительным центром Каритас Восточной Сибири - 447,7 тыс. рублей, или 15229,2 долл. Также населением Республики Польша были собраны и направлены вещи для пострадавших от наводнения районам Якутии. С визитом в Якутске побывала делегация Лодзинского региона для налаживания экономических связей.
    В сентябре 2001 года состоялось торжественное открытие памятника ссыльным полякам, краеугольный камень которого был заложен во время II научной конференции в 1999 году. Памятник был возведен на средства Фонда памяти (Польша), в его строительстве активное участие приняла администрация города Якутска. На четырех камнях одинакового размера имеются надписи: «Ян Черский, 1845-1892, геолог, палеонтолог и географ», «Александр Чекановский, 1833-1876, геолог и географ», «Вацлав Серошевский, 1858-1945, писатель и этнограф», «Эдвард Пекарский, 1858-1934, языковед и этнограф, автор словаря». На пятом камне слова: «Памяти поляков - жертв ссылок ХVIIIХ веков и массовых репрессий XX века, а также выдающихся исследователей якутской земли» посвящены всем полякам, волей судьбы оказавшимся в далекой от их родины Якутии.
    И этот памятник стал достойным завершением первого десятилетия развития саха-польских связей в новом времени.
    В последующем эти связи только укреплялись и развивались. Так, например, в 2003 и 2007 годах состоялись обменные выставки между музеями Якутска и г. Познани под названием «Польша, традицией расписанная».
    15-19 ноября 2004 г. в г. Якутске прошли Дни науки и культуры Республики Польша в Республике Саха (Якутия). Польскую делегацию возглавлял член правления общества «Сполнота Польска» господин Казимир Юрчак. В ее состав входили представители Центра международного культурного сотрудничества им. Адама Мицкевича, мэрии г. Варшавы, представители культуры и деловых кругов Польши. Состоялись круглый стол «Исторические связи Полыни и Якутии», выставка из фондов Национального архива, встречи с профессорско-преподавательским составом и студентами Якутского университета, администрацией города Якутска. В Салезиаиском Доме молодежи была организована встреча с представителями «Полонии».
    Ежегодно по приглашению «Сполнота Польска» в Польше организуется летний отдых детей на берегу Балтийского моря, по направлению «Полонии» организуется обучение студентов. По инициативе «Полонии» началось движение по строительству обелиска якутянам, павшим во время Великой Отечественной войны в Польше.
    2008 год прошел под знаком юбилеев Э. Пекарского и В. Серошевского. 29 июля 2008 г. было подписано распоряжение президента республики В. А. Штырова «О создании организационного комитета по подготовке и проведению мероприятий, посвященных 150-летиим юбилеям В. Л. Серошевского и Э. К. Пекарского».
    В мероприятиях, посвященных 150-летним юбилеям Вацлава Серошевского и Эдуарда Пекарского в г. Якутске, в том числе в работе научно-практической конференции «Польша в истории и культуре народов Сибири» приняли участие Его Превосходительство Чрезвычайный и Полномочный Посол Республики Польша в России г-н Ежи Артур Бар, представительная делегация Республики Польша. Гости ознакомились с жизнью республики: состоялись встречи с научной, культурной общественностью, учащейся молодежью, экскурсии но музеям и экспозициям столицы республики. Проведена конференция «Польша в истории и культуре народов Сибири», посвященная 150-летию со дня рождения Вацлава Серошевского и Эдуарда Пекарского. Польские делегаты имели возможность ознакомиться с деятельностью общества «Полония».
    Памяти этих двух выдающихся поляков был посвящен вечер памяти 1 декабря 2008 года в Польском культурном центре в Москве с участием посла г-на Бара.
    В сентябре 2013 года в Северо-Восточном федеральном университете имени М. К. Аммосова прошла научная конференция «Польский след в Якутии: ХІХ-ХХ век». В рамках конференции Национальный архив РС (Я) совместно с Якутским государственным музеем истории и культуры народов Севера имени Е. М. Ярославского организовали выставку «Польские исследователи Сибири» в здании музея. Со стороны Национального архива РС (Я) экспонировалась выставка подлинных документов, посвященная 155-летнему юбилею В. Л. Серошевского. Художник Паулина Копустинская представила серию портретов польских исследователей Сибири.
    Труды и деятельность Вацлава Серошевского и Эдуарда Пекарского, других польских исследователей объединяют Якутию и Польшу, далекие друг от друга регионы. Просветительская работа ссыльных в Якутии стала той созидательной силой, которая обеспечила социальный и культурный рывок Якутии и якутского народа в начале XX века.
    1990-е годы открыли совершенно новые возможности и, главное, - сделали возможным развитие связей в государственном и общественном направлениях. В этом заслуга данного исторического времени. Общественная инициатива польской общины и якутских ученых получила поддержку государства. Культурные, научные связи и человеческие контакты последних десятилетий - это такой же факт культуры, как и научные труды ссыльных поляков XIX - начала XX веков. Накопленное за эти годы - это катализатор и генератор дальнейшего развития сотрудничества, так же как и труды В. Серошевского и Э. Пекарского способствовали развитию в Якутии культуры и науки в начале XX века.
                                                                          Литература
    1. Доклад «Международные и внешнеэкономические связи Республики Саха (Якутия): история, основные направления деятельности», г. Якутск. 22 марта 2002 г. - Якутск, 2002.
    2. Илин. - 2003. - № 1.
    3. Новейшая история России : учебник / А. Н. Сахаров, А. Н. Боханов, В. А. Шестаков ; под ред. А.Н. Сахарова. - Москва : Проспект, 2010.
    4. Обзор международной и внешнеэкономической деятельности Республики Саха (Якутия) за период с 1991 по 1996 годы. Москва, 1997.
    5. Обзор международной и внешнеэкономической деятельности Республики Саха (Якутия) за период с 1997 по 2000 годы. - Москва, 2000.
    6. Польское общественное объединение «Полония» Республики Саха (Якутия) // Илин. 2007. № 1-2.
    7. Поляки в Якутии. Материалы научно-практической конференции. Якутск, 19 сентября 1997 г. - Якутск, 1998.
    8. Сидорова, Л. «Полония» в Якутске / Л. Сидорова // Илин. - 1998. - № 2-3.
    9. Тарасов, П. «Связаны историей навсегда...». Валентина Шиманская - об объединении «Полония» / П. Тарасов // Илин. - 2001. - № 1.
    10. Тарасов, П. Общественное объединение «Полония» / П. Тарасов // Илин. - 2003. - № 1.
    11. Якутия. 2001-2007.
    12. ЯСНА. 2004-2008.
    [С. 125-129.]
                                                        СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
    Шостакович Болеслав Сергеевич, д.и.н., профессор, Иркутский государственный университет, Иркутск, Россия.
    Иванов Василий Николаевич, д.и.н., профессор, Северо-Восточный федеральный университет имени М. К. Аммосова, Якутск, Россия.
    Новиньски Франтишек, профессор, Гданьский университет, Польша.
    Пендрацки Михал, Польская Академия наук, Польша.
    Такасаева Кюннэй, к.психол.н., доцент ВАК, Польша.
    Белянская Марина Христофоровна, к.и.н., Российский этнографический музей, Санкт-Петербург, Россия.
    Певнов Александр Михайлович, д.филол.н., профессор, Институт лингвистических исследований РАН, Санкт-Петербург, Россия.
    Урманчиева Анна Юрьевна, к.филол.н., Институт языкознания РАН, Москва, Россия.
    Щербакова (Кугаевская) Татьяна Андреевна, к.п.н., Горно-Алтайск, Россия.
    Бондарь Л. Д., к.и.н., Санкт-Петербургский филиал Архива РАН, Санкт-Петербург, Россия.
    Лельчук Лидия Григорьевна, Российский этнографический музей, Санкт-Петербург, Россия.
    Сем Татьяна Юрьевна, к.и.н., Российский этнографический музей, Санкт-Петербург, Россия.
    Петров Александр Александрович, профессор, Российский государственный педагогический университет имени А. И. Герцена, Санкт-Петербург, Россия.
    Троев Петр Семенович, д.и.н., профессор, Северо-Восточный федеральный университет имени М. К. Аммосова, Якутск, Россия.
    Корякин Петр Иванович. Национальный архив РС (Я), Якутск, Россия.
    Сидоров Олег Гаврильевич, Северо-Восточный федеральный университет имени М.К. Аммосова, Якутск, Россия.
    [С. 130.]
     /Коренные народы Сибири в трудах польских исследователей. Памяти Эдварда Пекарского (1858-1934). Материалы Международной научной конференции Санкт-Петербург, 25-26 сентября 2014 г. Якутск. 2015. 132 с./




Отправить комментарий